Сто двадцать один день

      Тэхен срывается с места в тот же момент, как только слышит одно лишь слово. «Ремиссия» — самое долгожданное и чудесное явление в жизни человека, больного раком. По правде, Тэхен до конца не мог поверить в то, что такое вообще возможно, потому что вся их жизнь с Чонгуком больше похожа на сказку.       Их встреча была внезапной, а дружба — спонтанной. Он тянулся к младшему из чувства вины перед матерью, старался компенсировать то, чего не смог дать ей. Но незаметно для себя самого он влюбился.       Он был очарован этой широкой по-кроличье смешной улыбкой, этими тонкими губами, острыми скулами. Каждый раз, когда он слышал его волшебный голос, он с замиранием сердца слушал и внимал каждое слово, словно это все — воздух, без которого он не сможет жить, без которого легкие просто разорвутся, оставив после себя черную дыру и никому ненужное тело.       Тэхен бежит так быстро, как только может. Первое попавшееся такси; он похлопывает по плечу мужичка за рулем и протягивает всю наличку, что завалялась у него в карманах. — Пожалуйста, быстрее…       Со стороны можно было бы подумать, что у Тэхена горе, что кто-то, кого он очень сильно любит, вот-вот распрощается с жизнью, но все совсем не так. Его любимый только что сделал новый глоток воздуха, того самого, в котором нет страха перед новым днем, где нет боли и бесконечных лекарств. Где у него становится больше сил и энергии для любимых дел и людей. Там, где они вместе надолго. Навсегда.       Двери больницы со стуком открываются, и Тэхен невольно привлекает к себе внимание посетителей. Он чуть кланяется в извинении и тут же замечает огромные глаза, что в удивлении смотрят прямо на него. Любимые, чуть заплаканные, обрамленные пышными кисточками ресниц. Чонгук смотрит на него приоткрыв рот, а затем широко улыбается.       Без слов, не сговариваясь, они рвутся друг другу навстречу, словно какая-то невиданная сила толкнула их в спины. Тэхен не сводит взгляда с темных блестящих глаз, в которых плещутся счастье и восторг; он видит в них мириады созвездий, новые вселенные и свое отражение. Чонгук крепко обнимает его за плечи и поджимает ноги, невесомо отрываясь от пола.       Кружить в воздухе этого мальчишку вот так невероятно просто, потому что он — пушинка; болезнь отобрала у него здоровье и красивое тело, но все это в прошлом. Тэ опускает его на ноги и, взяв в чашку ладоней лицо, крепко целует в губы.       Плевать на людей, плевать на десятки глаз, что вовсю смотрят на этих двоих. На эти шепоты, осуждения, на эту мамашу, что прикрывает глаза сыну — плевать. Их любовь — это то, что нужно показывать людям, то, что нужно ставить в пример, ведь именно благодаря ей они нашли силы, они смогли выстоять перед трудностями, смогли… В их жизни нет счастливого конца, говорили люди; зачем тебе больной раком парень, спрашивал брат. К черту вас всех. К черту!       Вот для чего он мне — для нежных поцелуев и крепких объятий, для искренних слез и слов радости, для восторженных взглядов и до боли мучительных минут расставаний. Тэхен любит в их жизни каждую минуту. Когда они вместе, когда они порознь, когда они смеются или просто молчат. Они думают об одном и том же, они хотят одного и того же — просто быть счастливыми. Быть рядом с тем, от кого сердце пропускает удары, с тем, из-за кого дыхание спирает вновь. В кого ты можешь влюбляться раз за разом с новой силой, мечтая лишь об одном, хоть бы он всегда был рядом.       Тэхен прижимается к нежным губам Чонгука, ощущая легкий солоноватый привкус. Младший подрагивает в руках Тэ, он сильнее прижимается к широкой груди и силой тянет за рукава длинного кардигана. Он жадно хватается за него, словно вот-вот упадет, но Тэхен не даст упасть, нет… Не сейчас, не тогда, когда они настолько сильно счастливы, когда они так близко и так глубоко в этой пучине страсти, нежности. Весь мир вокруг замирает, когда Чонгук отстраняется и смотрит в глаза.       Пронзительно, так страстно и нежно. Тэхен видит в них свое отражение, свою глупую улыбку и снова прижимает голову младшего к своему плечу. Он гладит его по голове, словно маленького ребенка. Плечи Чонгука начинают трястись сильнее, а ткань на плече становится влажной. — Тише… Тише, — шепчет Тэхен, успокаивая Чонгука. — Все хорошо… Все хорошо.       Он нежно гладит его по щекам, вытирая дорожки слез, целует невесомо в кончик носа и смотрит пристально в глаза. — Ну, же, — мягко улыбается он. — Не плачь, все хорошо. — Я н-не мог-гу поверить, — хнычет Чонгук, оттягивая рукава тэхенова кардигана. — Это правда? Э-это со мной случилось?       Ким кротко кивает и снова целует Чонгука в губы. — Да, Гукки, с тобой…       В стороне донесся негромкий кашель, и Тэхен повернул голову в сторону звука. На них смотрели смущенный врач и счастливый Хосок. — Не подойдете к нам? — улыбаясь в кулак, спросил Хосок. Тэхен мягко улыбнулся и, взяв Чонгука за руку, подошел к ним. — Чонгук, — мягко начал врач, поглядывая тем временем на Тэхена. — Ремиссия — это, конечно же, хорошо. Но не забывай, что наличие в твоем организме такого количества медикаментов и в принципе ослабленного иммунитета не отменяет факта рецидива. Об этом думать сейчас не стоит, но и забывать тоже нельзя. Ты будешь регулярно, слышишь? Регулярно раз в месяц приходить ко мне на повторные анализы. Пожалуйста, береги свое здоровье. Возвращение болезни может быть спровоцировано даже самым элементарным гриппом, потому что твой иммунитет слаб. И вот еще, — доктор протянул рецепт, — это поможет восстановить гемоглобин. Пожалуйста, звони мне сразу, как только почувствуешь что-то неладное. Хорошо? — Да, — тихо ответил Чонгук. Он крепко сжимал руку Тэхена в своей, держался стойко, впитывал каждое слово мужчины, но в глазах того вездесущего страха уже не было. Теперь ему не страшно…       Когда все трое выходят на улицу, Хосок потягивается и довольно улыбается, подставляя лицо солнцу. А затем обреченно выдыхает, поглядывая на брата. — Эх, я бы сейчас пирушку закатил лучше, чем на работу тащиться! — он крепко обнимает Чонгука и целует в макушку. — Поздравляю, зайчонок.       А потом переводит мягкий взгляд на Тэхена и протягивает ему ладонь. Тэ приподнимает в удивлении брови, но все же пожимает руку. — И тебе спасибо, Тэхен-а, — в голосе слышится неприкрытая нежность. — Спасибо, что появился в нашей жизни.       На глазах Хосока появился влажный от слез блеск и он быстро отвернулся в сторону. — Так, ладно, — он театрально похлопал себя по карманам. — Пойду-ка я на автобус… Ух! Время-то бежит… Ох-ох, — запричитал Хосок. — Спасибо, хен, — тихо сказал Чонгук. — Да было бы за что, малыш, — он приобнял брата за плечи снова и отпустил, вглядываясь в лицо. — Это моя прямая обязанность, ну… и еще потому что я тебя очень сильно люблю.       Он сделал пару шагов в сторону остановки и помахал рукой, разворачиваясь в полоборота. Чонгук и Тэхен помахали в ответ и, переглянувшись, вновь обнялись крепко-крепко, прикрыв глаза.

***

— Так, усаживайся, — запрыгал вокруг Чонгука Тэхен. — Я сейчас сделаю самый лучший, самый вкусный кофе!       Сокджин, отойдя в сторонку, наблюдал за всем этим действом и умилялся. Они ворвались ураганчиком в кафе, наперебой рассказывая что-то. Тэхен махал руками прямо перед лицом старшего, а Чонгук то и дело хлюпал носом. Лишь спустя пару минут ему удалось расслышать то, что желает услышать любой человек, друг, родственник или человек, близкий которого болен онкологией.       Джин крепко обнял Чона и, чуть помедлив, извинился. Ведь он был одним из тех, кто не верил в их отношения, не верил в выздоровление… Ах, как же стыдно. И прямо сейчас Сокджин потирал переносицу, силясь не пустить скупую слезу. Ведь они такие чудесные — эти двое.       Чонгук, подперев ладонями подбородок, сидел, облокотившись на барный столик на высоком стуле. Тэхен, словно окрыленный, порхал вокруг него и за прилавком. Смешивал разные сорта зерен, молол их, принюхивался. Не по одному разу смешивал молоко и сливки, словно это не просто пенка для капучино, а произведение искусства, которое требует все внимание Тэхена.       Его брат юлой вертится, улыбается лучезарно, заражая Чонгука и заставляя того заливисто смеяться. Сокджин смотрит на них, подперев руками стол, и все еще мысленно извиняется перед Чонгуком. Ведь из-за каких-то своих прошлых обид и предубеждений он чуть не разрушил счастье этих двоих, чуть не встал между ними… Джин смеется своим мыслям: «Чуть не встал между ними?». Какая глупость… Глядя на Тэхена, начинаешь понимать, что кто бы ни встал между ним и Чонгуком, будет всенепременно тут же сдвинут в сторону. Он не позволит разрушить тот маленький и уютный мирок, который они построили, в котором им так тепло и комфортно, в котором они могут быть только вдвоем, позабыв о людской жестокости.       Тэхен двигает пластиковый стаканчик навстречу Чонгуку и тот наигранно кивает, словно рядовой клиент кафе, и заливисто смеется. По залу разносится звон дверного колокольчика. — Добро пожаловать! — приветствует Тэхен.       Сокджин переводит взгляд на дверь и на минуту замирает… Высокий, с безупречной укладкой русых волос, в очках и с портфелем наперевес. Человек, лицо которого Сокджин не хотел бы видеть больше никогда, глаза, забыть которые хотелось бы и после смерти. Но сможет ли… Сможет? — Намджуни-хен, — восторженно кричит Тэхен и выбегает из-за прилавка. — Спасибо, что пришел! — Ну ты так кричал в трубку, что я был вынужден… — Намджун посмеивается, обнажая свое самое опасное оружие — улыбку.       Джин напрягается, тяжело дышит и сжимает руки в кулаки. Кровь внутри начинает закипать, словно не было никакой ванильной атмосферы всего пару минут назад. «Какого черта?» — произносит про себя Сокджин и подходит к кассе. — Привет, Сокджин, — тихо здоровается с ним Намджун и отводит взгляд. — Какого черта ты тут делаешь? — сквозь зубы спрашивает Сокджин. — Это я позвал его, хен, — говорит Тэхен, присаживаясь на соседний стул с Чонгуком. — Я хотел хена лично познакомить с Чонгуком, ведь именно благодаря ему мы сейчас вместе, не так ли, хен? — улыбка Тэхена до неприличия широкая, а в глазах пляшут озорные огоньки.       Намджун ничего не отвечает и лишь мнется, не находя себе место. Тогда Чонгук отодвигает стул по другую от себя сторону и пригласительным жестом указывает на него. Ким благодарно кивает и присаживается рядом, убирая портфель на пол. — Хен, — зовет брата Тэ. — А ты не сделаешь разве гостю напиток?       Сокджин кидает молнии из глаз в сторону младшего, а тому все равно: знай себе, сидит и улыбается. И Джин не может его винить, ведь пару часов назад врач сказал, что его любовь продлится намного дольше, чем они боялись ожидать. — Хен, какой кофе ты любишь? — не унимался Тэхен. — Флэт уайт, — отвечает Намджун и тут же переводит виноватый взгляд на Сокджина. — Прости, это не значит, что я его сейчас хочу… Ты не должен…       Еще он будет указывает ему, что должен делать Сокджин, а что не должен. Да что он о себе возомнил? Он быстрыми уверенными движениями заправлет кофемолку, варит кофе, взбивает молоко. Две минуты, и ароматный терпкий напиток уже стоит перед Намджуном. — Одна тысяча пятьсот вон, — железным тоном произносит Сокджин.       Младшие лишь прыскают со смеху в кулак и шепчутся о чем-то своем. Намджун протягивает ему купюры. И, в принципе, Сокджину бы перенять правила приема денег* у японцев или старожил торговли в Корее, но нет же…       Он протягивает руки к деньгам и, коснувшись кончиком пальца руки Намджуна, резко одергивает. Простое касание, но словно тысяча воспоминаний всплывают в голове мысли, проносясь одна за другой: вечера теплые, как объятия матери, сладкие поцелуи, словно соки нектарина, горячие слова, как в старых и самых грязных женских романах. Все это было у них тогда, но Намджун все разрушил, в один миг все убил. Закопал вместе с сердцем Сокджина. Разбитым, навсегда разорванным.       Он смотрит на Намджуна, готов его ненавидеть, хочет ему разбить эти его блестящие очки в позолоченной оправе. Хочет кричать, стучать ему в грудь кулаками, требуя объяснений. Но вместо этого он просто глупо, словно шестнадцатилетняя девчонка, смотрит на его губы, на его глаза и красивый нос.       Он смотрит словно в первый раз, изучает его, вспоминает до самой мелкой родинки. Он помнит, какая мягкая и гладкая эта золотая кожа на ощупь. Он помнит дыхание на своих губах, помнит касание ласковых рук… Он помнит: все эти чувства накатывают на него огромной волной, смывая все на своем пути, оставляя лишь горечь разочарования, потому что это — прошлое. Все это было в их когда-то прекрасном прошлом. — Хен, — Тэхен внезапно оказывается рядом. — Не хочешь пойти прогуляться? Я присмотрю за кафе.       Он говорит шепотом, очень осторожно. Его брат хоть и выглядит самым странным на свете человеком, но на самом же деле, он очень чувствительный и внимательный парень. Он мягко улыбается старшему и подмигивает. — Иди… Вам нужно поговорить.       Джин переводит взгляд на Намджуна, который выглядывает из-под своей большой керамической чашки. Он отводит взгляд в сторону и тяжело выдыхает. — Хорошо, — он медленно снимает с себя фартук и выходит из-за прилавка.       Намджун отводит кружку от лица — его глаза похожи на большие блюдца, а рот вытянут в форму буквы «о». Джин хмыкает и идет к выходу. В конце концов, он заслужил знать, почему в тот вечер, когда он был так счастлив, его сердце разбили на мелкие кусочки. Он заслуживает знать правду, от которой так старательно убегал. — Спасибо, — слышится тихое намджуново. — Спасибо…       Сердце сжимается до боли, заставляя Сокджина прикрыть глаза, потому что его Намджун не умеет извиняться так. Он никогда не был таким раздавленным. Его Намджун — сильный, уверенный в себе, цепкий. Берет все, что захочет, подчиняет себе. А этот…       Этот Ким плетется побитой собакой за ним, боясь даже мельком посмотреть в глаза. Его строгий и дорогой костюм сейчас выглядит нелепо, потому что совсем не подходит: Намджун ссутулившийся и поникший, тихий и, кажется, забывает дышать.       Красное и отчего-то такое одинокое солнце стремительно падало за крыши высоких домов. Оно все еще светило и согревало своими лучами, но в его тени уже совсем не хотелось прятаться — холодными руками сумеречная мгла касалась нежной кожи и заставляла покрываться ту мелкими мурашками.       Остановившись под одной из таких, Намджун тихо позвал его по имени. «Сокджин-и» из его уст звучит до боли приятно, знакомо и так по-родному, по-домашнему. Не поворачиваясь, Джин тихо улыбается себе, опустив голову в пол. Но, вспоминая боль, он до боли сжимает губы в тонкую линию и поворачивается.       Тени, красный закат, чуть холодный сеульский ветер, пустая узкая улочка и стрекотание одиноких цикад — таким они запомнят этот вечер: Намджун, лицо которого трогали мягкие лучи солнца, с вымученной улыбкой, густой поток мыслей, что вереницей тащил за собой ворох воспоминаний, до боли сжимающееся сердце, прерывающееся дыхание.       «Не мой», — твердит голос. «Этот сломленный — не мой». — Сокджин-а, — осипшим голосом зовет Намджун, и тело само дергается, порываясь пойти навстречу. Но Джин сильнее прилипает пятками к асфальту. — Я все еще люблю тебя, Сокджин-а.       Ким поднимает глаза и смотрит. Так глубоко и ясно, что пробирает до костей. Он мучает Джина и, сам того не понимая, давит на те самые раны, из-за которых Сокджин страдал ночи на пролет. Он не ел и не спал, он глотал таблетки от депрессии горстями, разыскивал его в университете, звонил тому домой… Он превратился в сталкера, когда понял, что жить без Намджуна — это все равно, что жить без воды и без воздуха. Нереально.       Он несмело ступает вперед, туда, где тень с головой накрывает Сокджина. Туда, где когда-то были спрятаны чувства, зарыты навсегда, похоронены… Он приближается и вытягивает руку; касается своими нежными пальцами края подбородка. Трусливо, подрагивая, а Джин ведет головой навстречу, словно кот, требующий ласки. Ведет, но тут же отстраняется, заглядывая в густые, полные морока, глаза. — Мне было больно, Намджун, — голос предательски дрожит. — Знаешь ли ты… как мне было больно? — Прости… — Как я страдал, ты знаешь? — горечь обиды резко подступила к горлу. — Я… Я так сильно скучал по тебе…       Предательские слезы покатились по щекам. — Прости, Сокджин-а, — Намджун подошел ближе, но Джин выставил руку вперед, не подпуская к себе. Уперся широкой ладонью в грудь, явно ощущая, как быстро колотится намджуново сердце. Он быстро вытер мокрые дорожки тыльной стороной руки и вперился взглядом в любимые глаза. — Джин… — Ты растоптал меня, Намджун. Ты разбил мне сердце, унизил, заставил почувствовать себя использованным… экспериментом подростковой похоти. Ты, — глаза Сокджина горят сизым пламенем. — Ты убил во мне всякую способность любить, Намджун. И теперь, признаваясь мне в любви, подумай трижды… Нужна ли мне твоя эта любовь? Намджун, не отступая ни на сантиметр, сильнее надавил на руку, что упиралась ему меж ребер. — Я трус, Джин, пойми… — он сжал запястье Сокджина в своей руке и силой потянул на себя. — Пусти, — зашипел тот. — Выслушай меня… Я не хотел этого, пойми, — он говорит так быстро, словно время поджимает, наступает своими когтистыми лапами прямо на пятки. — Отец тогда был в больнице, я… Я должен был, потому что… — Намджун мнется, подбирая слова. — Потому что он обещал, что сделает вашу с Тэхеном жизнь невыносимой…       Звонкая пощечина заставляет Намджуна замолчать, но он не отступает и не отпускает руку. — Не смей… Слышишь? — сквозь слезы шипит Сокджин и силой старается вырвать руку из хватки. — Не смей прикрываться отцом! Ты единственный, кто не смог решить эту проблему нормально, выбрав трусливое бегство. Спасти меня? — Сокджин щурится, вглядываясь в каменное лицо старшего. — А меня ты спросил? А со мной посоветовался? Какого черта ты вообще принимал такие решения единолично? Я был рядом с тобой, Намджун. Всегда, а ты просто выбросил меня, испугавшись ответственности. Испугавшись отцовского гнева, проблем. Поэтому не смей… — Я люблю тебя, — тупо произносит Намджун. — Не смей… — Люблю…       На глазах алым пламенем горят слезы, на щеках — солнечный румянец, а на губах — горячее дыхание, от которого у Сокджина кругом голова. — Не смей… — едва слышно просит Сокджин. — Не… сме…       Слова таят на родных губах, и Сокджин жмурится сильнее, чтобы Намджун не увидел то, насколько ярко разгорелся огонь внутри него.