Сто двадцать один день

      В «Сто двадцать» мягким ароматным облаком нависал запах свежего кофе. Арабика самых лучших сортов: средней обжарки и бережного помола. Латте, капучино, американо и эспрессо — здесь, в небольшом кафе, где стены обиты мягкой драпировкой темно-зеленого цвета, любой человек сможет найти себе напиток по вкусу.       Одни приходят за сладким фраппе, который Джин делает если не виртуозно, то как минимум — мастерски; другие посещают это место из-за тэхенового макиато. Но в последнее время посетителей стало еще больше, когда за прилавком появился Чонгук. Его капучино с нежной пенкой и смешным рисунком на ней стал гвоздем кафе «Сто двадцать».       Чонгук не хвалился своим новым приобретенным навыком, да и не было на это времени. Последние две недели он провел в танцевальном зале, где Сондык из него буквально душу вынимал. Но сегодня, когда они решились рассказать своим хенам важные новости, он вновь пришел в кафе и встал за стойку. — Да ну сколько тянуть-то можно? — ерзал на стуле Намджун, нетерпеливо поглядывая на дверь. — Потерпи, хен, — расплылся в квадратной улыбке Тэхен и посмотрел на Чонгука.       Чон не задавал вопросов после того случая; он не пытался расспросить Чжухона, не пытался с ним связаться. Нет, он не избегал, просто во всем этом не было необходимости. Единственный, с кем из их группы он говорил — Кай. И то только потому, что Сондык попросил его прийти на еще один просмотр. Хюнин расспрашивал его о случившемся, но Чонгук лишь улыбался и кивал, как китайский болванчик. — А ты в курсе? — Намджун повернулся к Сокджину, но тот пожал плечами и покачал головой, мол, для меня это такая же тайна.       А Чонгук и Тэхен светились от счастья, словно новогодние лампочки. Рассказать о принятом решении хотелось не меньше, чем Намджуну услышать новость от которой «крышу снесет».       Над дверью звонко задребезжал колокольчик. Парни хором поприветствовали гостей, но через минуту Чонгук отшагнул назад, а Тэхен, выйдя вперед, словно щит, расправил плечи. — Тише-тише, — заулыбался Хосок, примирительно поднимая руки и выглядывая из-за спины Чжухона и Минсока.       Последний виновато поклонился и прошел вглубь помещения. Чонгук вопросительно посмотрел на брата, а тот мягко улыбнулся и пригласил присесть. — Мне кажется, всем тут нужно поговорить, — спокойно начал Хосок, похлопав Минсока по плечу.       Ким резко согнулся на девяносто градусов в низком поклоне. Глянув через плечо, он дернул и Чжухона последовать его примеру. Тот нечитаемым взглядом посмотрел на Тэхена, но спину все же согнул. — Простите моего глупого тонсена и меня, за то, что причинили вам столько хлопот, — громко, на весь зал, проговорил Минсок.       Посетители кофейни, и даже Сокджин, удивленно посмотрели на парочку; все были тронуты таким жестом. Все, но не Тэхен. — Эй… — дергая за руку Тэхена, прошептал Чонгук. — Ответь что-нибудь.       Ким жестким взглядом пробежался сначала по стойке Минсока, затем по ленивому поклону Чжухона. Ли крепко держал за руку хена, да так, что вены вздулись на запястье. — Я хочу, чтобы Чжухон-щи, — делая ударение на суффикс, начал Тэ. — Извинился перед Чонгуком.       Чон резко дернул старшего за рукав: — Ты что? — зашипел он. — Они уже извинились перед нами, зачем? — Затем, Гукки, — Тэ мягко посмотрел в блестящие черные глаза. — Что ты заслуживаешь этого. Прошло то время, когда люди могли обижать тебя, а потом не нести ответственности за это.       Младший похлопал густыми ресницами, а Тэхен лишь потрепал младшего по непослушным волосам, одаряя теплой улыбкой. — Ну что? — приподнимая бровь и складывая руки на груди, начал Тэ.       Чжухон выпрямился, расправляя плечи. Он был похож на массивный камень, размеры которого превышали все мыслимые и немыслимые размеры. Его лицо не выражало ни чувства вины, ни раскаяния, ни чего-либо еще, за что Тэхен мог бы испытать хоть каплю симпатии к этому человеку.       Он окинул Чонгука взглядом с ног до головы, пугая и заставляя младшего спрятаться за спину Тэ. Внутри себя Ким даже умилился такому, ведь Чонгук совсем не похож на хрупкий цветочек, который нуждается в защите. Но отчего-то, от взгляда этих маленьких глаз, что направлены прямо на Чона, хочется поежиться даже Тэхену. Хорошенько встряхнуться, сбросить колючий налет и скорее обернуться в теплое мягкое одеяло. — Чонгук, — пробасил Чжухон. — Я искренне прошу у тебя прощения за причиненную боль и переживания, которые доставил. Я не испытываю к тебе неприязни, я не испытываю неприязни к Тэхену. Все, что я делал, было из-за моей собственной глупости, моей собственной эгоистичности, моей трусости. Я не должен был принимать решения единолично, заставляя страдать тебя и, — он повернул голову в сторону Минсока и, о, боже, мягко улыбнулся. — Самого любимого человека. Flashback — Ты когда-нибудь признаешься ему в чувствах? — сидя на паркете и раскачиваясь из стороны в сторону, спросил Чжину.       Чжухон поморщился и, набросив на плечи полотенце, плюхнулся рядом с другом. — Ты же понимаешь, что я не могу так поступить? Я не смогу подарить ему то счастье, которое от заслуживает.       Чжину грустно улыбнулся, протягивая другу бутылку с водой. — Вы дружите уже больше десяти лет, о его и своей ориентации ты знаешь не меньше пяти, так какого, скажи мне, хрена, вы все еще не вместе? — Такого, что… — Чжухон поморщился, словно от надоевшей зубной боли. — Отец не позволит мне. — Мы, кажется, в двадцать первом веке живем, и себе пару каждый может выбрать сам. — Каждый, кто не является ребенком высокопоставленного чиновника или влиятельного бизнесмена, — невесело хмыкнул Ли. — Ты не можешь выбирать кого любить?! — Ким вскочил на ноги и неверяще посмотрел на друга. — Что за бред?! Это тебе господин Ли сказал?       Чжухон кивнул. — А как же университетские отношения? Тоже запрещены? — Нет, но я не хочу начинать встречаться с Минсоком, зная, что будущего у нас нет…

***

— Хэй, хен, — выходя из аудитории, позвал Минсока Чжухон. — Ты же выпускаешься скоро да?       Говорить об этом больно. Так больно, словно тысячи осколков врезаются в сердце, превращая нежную ткань в рыхлую тряпку, раздирая на лоскуты. Хочется обнять старшего, прижать к себе и прокричать: «Пожалуйста, давай будем вместе, всегда!», но вместо этого Ли нацепил привычную маску друга и, похлопав по плечу, продолжил. — Закатишь вечеринку?       Минсок, поигрывая бровью, приобнял друга, прижимая к себе. — А тебе лишь бы побухать, да? — его шепот прямо над самым ухом пробирает до костей. Но здесь нет двусмысленности, здесь нет подтекста, просто они — друзья, братья, товарищи, один из которых знает, кто нравится другому, как они нравятся. — Ну, не без этого, — подыгрывает Чжухон, прижимаясь сильнее. — Тогда обломись, — Ким пошло играет бровями. — Я остаюсь в магистратуре.       В огромном сердце, где кошки скреблись, где шипами прокалывали розы, расцвели нежные лепестки сирени, благоухая и заполняя пустоту. Там, где была тьма, где холодный ветер сжимал душу, появился мягкий и теплый бриз, ведь он сможет провести еще больше дней, часов, минут со своим лучшим другом, с братом, чье сердце никогда не станет его.

***

— Ха? Магистратура? — всегда жизнерадостный Хосок в последние дни выглядел опустошенным, но даже его смогла взбодрить эта новость. — С чего вдруг? — Да… Я слишком привык кое к кому, поэтому решил растянуть немного свое время в университете.       Чон вздернул в удивлении бровь, но лишних вопросов задавать не стал. Минсоку иногда даже жаль, что они не стали близкими друзьями, возможно тогда он смог бы разделить с ним тревогу, что гложет его уже добрых три месяца.

***

— Может Чонгук присоединиться к твоей группе? — обрушился на голову Хосок, словно гром среди ясного неба.       Его не было слышно и видно целый год, а тут, ни с того ни с сего, объявляется и просит о таком. — Ну, вообще мы уже вчетвером отлично танцуем и готовимся к фестивалю, Хо… — помялся Минсок, поглядывая на Чжухона. — Ну, пожалуйста! Просто… — бывший товарищ по танцам помялся, решаясь что-то сказать. — Просто мы были вынуждены уйти из танцев тогда, но Чонгук любит танцевать, правда! Он жизнь готов положить свою, лишь бы стать частью команды, снова дышать этим воздухом, танцевать… Пожалуйста, Минсок.       Ким чешет затылок, взъерошивая копну густых волос, превращая их в пушистый ежик. — Айщ, ладно. Все равно я хотел попробовать поставить что-то сложнее перед сентябрьским фестивалем. — Выступаете снова? — Да, в этом году Сондык к нам приедет, хочу показать ему нашего младшенького. Твой Чонгук может мне в этом помочь, — Минсок беззлобно смеется. — Ух, Минсок, звучит это как-то, знаешь ли, обидно… — Ты можешь отказаться… — О, нет! Чонгук тоже не лыком шит, знаешь ли. Он твоему младшенькому еще покажет. — Пусть приходит, — смеется Минсок и сбрасывает вызов.

***

      Чон-младший изменился: за всего-лишь год он стал совершенно другим человеком. Минсок помнил Чонгука как парня зажатого, забитого, немного даже жалкого. Он раскрывался только в танце, показывая зрителям все те чувства, что вложил в номер хореограф. Но стоило музыке замолчать, как Чонгук вновь зарывался в свой хитиновый покров, отдаляясь от окружающих.       Сейчас это был совсем другой юноша — открытый, улыбающийся и бесконечно красивый.       Да… Если бы не тот парень, что постоянно ходит с ним на тренировки, Минсок наверняка приударил бы за ним. Как минимум пофлиртовал бы: убив тем самым двух зайцев. Ким расплывается в улыбке и потирает затылок. — Дырку протрешь, — Чжухон подбивает старшего под локоть, заставляя вернуться в этот мир. — Что? А… — Ким чувствует, как краснеет. — Нравится? — Чжухон пошло двигает бровями, сверкая глазами-бусинками. — Ну да… Он милый, — честно признается Минсок, не сводя взгляда с широких, чуть влажных от пота плеч Чжухона. — Так может того, — он многозначительно кивает в сторону Чонгука. — Он же как раз из вашей гвардии, разве нет? — Не называй геев «гвардией», — мягко улыбается Ким. — Это раз. А во-вторых, у него уже есть партнер.       Об этом Минсок сказал Чжухону грустнее, чем следовало, и не замечает, как снова скользит взглядом по жилистым предплечьям младшего.

***

— Я… Я хотел, чтобы ты был счастлив! — истерично орет Чжухон на Минсока, когда тот силой толкает его к туалетному столику в гримерке. — Я не могу быть с тобой, понимаешь?! Не могу! Но я хочу, чтобы ты был счастлив.       Минсок лишь моргает, часто, словно если он будет делать это еще быстрее, то весь этот цирк уедет, оставив после себя лишь образы злых смеющихся клоунов. Но пока клоун тут один, и он стоит посреди гримерки, стараясь переварить информацию. — То есть… — Ким выставил руку вперед, заставляя младшего замолчать. — Ты уже долгое время в меня влюблен, но не признавался. А вместо того, чтобы поговорить — решил поиграть в сваху?!       Чжухон опустил голову, пряча взгляд, словно нашкодившая собака. Да вот только за псом можно убрать, переклеить обои или купить новую обувь, но что делать с Чжухоном? Как это вообще разгрести теперь? — Ты понимаешь что наделал вообще?! — Минсок надрывно кричит на младшего, и его совершенно не заботит, что подумают о нем проходящие мимо комнаты люди. — Прости… — шепчет Ли. — Я правда не мог тебе признаться.       Минсок уверенно шагает к зеркалу и, встав между коленей младшего, хватает того за грудки. — Но теперь-то ты можешь?.. — он заглядывает с надеждой во влажные глаза и видит там… пустоту. Бескрайнюю печаль, что росла годами, кормилась бесконечной тревогой и невозможностью быть с любимым.       Он смотрит в эти глаза и потихоньку тает, растворяясь в серой дымке. — Я хотел бы… — шепчет Чжухон, изучая взглядом алые от малинового блеска губы. — Но не могу…       Минсок становится все ближе; его лицо уже преодолело отметку «стоп». — Почему? — горячим дыханием слова старшего опаляют губы. — Тебе будет больно… Нам будет больно, — глаза в глаза, трепет ресниц и прерывистое дыхание.       Сладкий привкус малины, пошлый звук поцелуя и один вздох на двоих. Один короткий вздох, который поможет жить им целую минуту. Ту самую минуту, о которой Чжухон мечтал столько лет, о которой думал Минсок. Ту самую минуту, на которую не могли надеяться оба, но которой жаждали одинаково сильно.

***

— Чего?! — Хосок превращается в рыбу-шар, раздуваясь не то от удивления, не то от возмущения. — Ты вот сейчас не шутишь?       Минсок виновато склонил голову и улыбнулся. — Нет… Пожалуйста, позволь мне поговорить с Чонгуком… Почему ты смеешься?       Чон внезапно разразился громким смехом, то и дело поглядывая на Кима. — Эй… Это обидно, знаешь ли… — Прости-прости, — помахал перед своим лицом Хосок. — Просто это все похоже на дораму с хреновым сценарием. — В смысле? — удивленно спрашивает Минсок. — Потому что вы уже вторая пара на моей памяти, которая не могла начать встречаться «из-за родителей». — Серьезно?! — Минсок подался вперед, хватая Хосока за руку. — Познакомь!       Чон старается вытащить руку из цепкой хватки старшего, но выходит ровным счетом никак, поэтому он согласно кивает, обреченно выдыхая: — Хорошо, только, ради бога, отпусти… У меня уже пальцы посинели. Flashback end       Четыре пары удивленных глаз вовсю глядят на Минсока, когда тот обращается к Намджуну: — Намджун-щи, пожалуйста, поделись своим опытом… Как уговорить отца, чтобы мой нерадивый тонсен смог разорвать помолвку. — Ам… Ээээ… — Намджун смотрит кричащим о помощи взглядом на окружающих его друзей, но сталкивается лишь со стеной полного непонимания. — Ну, хорошо.       Сокджин, не сдержавшись, прыскает со смеху в кулак, а за ним тянется Хосок, начиная негромко посмеиваться.       Атмосфера в «Сто двадцать» становится теплой и расслабленной, как тот самый кофе, каким любят угощать хозяева этого заведения.       Сокджин разливает по кружкам ароматный напиток, что-то приговаривая себе под нос и задевая Намджуна. Старший не теряется и отвечает, заставляя рассмеяться Хосока.       Чонгук рад видеть хенов такими, рад до слез, ведь теперь они — его семья. Они, и их забота, это все, что ему важно, что вообще имеет значение. — Так! — резко вскидывает руки Намджун. — Я все еще не знаю, что за новость приготовили Чонгук и Тэхен. — Ах, это… — хитро улыбается Тэхен, рывком прижимая Чонгука к себе. — Мы решили съехаться. — Что?! — почти хором проголосили Хосок, Намджун и Сокджин. — Да… — тихо, перебарывая смущение, подтвердил Чонгук. — И это… Хен.       Хосок вопросительно посмотрел на младшего. — Мы будем жить в моей квартире, поэтому… — младший виновато смотрит на брата. — Тебе придется съехать.       Чонгук резко складывает ладони перед своим лицом с громким хлопком и склоняется в поклоне. — Прости, пожалуйста, что прошу тебя о таком… — Все хорошо, Гукки, — внезапно спокойно прерывает его Хосок. — Я знал, что этот момент рано или поздно настанет.       Чонгук поднимает голову и смотрит в мокрые от слез глаза брата. — Береги его, Тэхен-а, — Хосок протягивает руку для рукопожатия, и Тэхен хватает ее без раздумий. — Всенепременно, — квадратная улыбка расцветает на лице Тэхена.       Зал наполняется новой чередой шуток от Сокджина, заливистым смехом Хосока и возмущениями Намджуна. Тэхен, что поочередно поддерживал то одного хена, то другого, озорно подмигнул Чонгуку.       Этой улыбкой, этим задорным смехом Чон готов наслаждаться всю жизнь. Каждую минуту он готов записывать в свой маленький выдуманный дневник, лишь бы эти воспоминания всегда были рядом — не стерлись со временем, не утонули.       Он смотрит в глаза, сложенные в ласковые дуги полумесяца, и молит богов об одном: лишь бы это никогда не заканчивалось.       В кармане вновь вибрирует телефон, уведомляя о новом сообщении. Чонгук бегло читает строчки и быстро убирает обратно. — Что-то случилось? — тут же замечает настроение Тэхен. — Нет, все хорошо. Сондык пишет, что завтра опять на тренировку… — Тогда я сам разберу вещи и буду вечером ждать тебя, — он играет смешно бровями и тянет за подбородок младшего к себе.       Теплый, нежный и такой мягкий поцелуй старшего, пожалуй, единственное ради чего Чонгук готов жить, готов дышать и умереть, в тот самый миг, как только эти светлые воспоминания превратятся в пепел.