Сто двадцать один день

      За окнами теплой и уютной квартирки, где стены пожелтели от старости лет, а когда-то белый потолок покрылся тонкими трещинками, разгулялась осень.       Тэхен грустно поглядывал за окно, где снова, уже третий день к ряду, моросил противный дождь.       К дождю Тэхен раньше относился спокойно: это обыкновенное явление природы, которое люди привыкли романтизировать. Для кого-то дождь — это просто осадки, для кого-то — символ грусти и печали, а для Тэхена — это то время, когда он расстался со своим самым дорогим человеком.       Сердце защемило, когда перед глазами вновь промелькнула светлая улыбка, спрятанная под тонной детских воспоминаний. — Что-то случилось? — Чонгук обвил шею руками, прижимаясь плотно грудью к спине. — Нет, ничего, — натянуто улыбнулся Тэхен.       Он не говорил Чонгуку о том, что случилось в сентябре, не говорил о том, почему дождь для него теперь — это не просто вода. Не говорит и сейчас, потому что боится.       Летом, когда солнце заглушало то ноющее внутри чувство, каждое решение давалось легко, каждый шаг и каждое слово были чем-то невесомым и таким беспечным. Но чем ближе двадцатое сентября, тем сложнее становилось Тэхену. Тем больнее становилось ему. — Я же вижу, — младший уткнулся носом в висок и, прикрыв глаза, нежно прошептал. — Ты можешь всегда поделиться со мной чем-то, что тебя тревожит.       Чонгук отстранился и позволил Тэхену отвернуться от окна. Тэ закусил губу и посмотрел в пол, пряча мокрые глаза.       Сказать Чонгуку сейчас об этом — значит напомнить о том, что преследовало его последний год, вновь разворошить тот огромный улей из сомнений и страхов перед будущим. Но не сказать будет еще хуже, ведь между ними теперь не должно быть тайн, их просто не может быть. Ведь они — это они; два неразлучника, два в унисон бьющихся сердца, два человека, чья линия судьбы навсегда переплетена и связана тугим узлом, который распутать можно лишь разорвав красную нить. — Тэхен-а, — тянет Чонгук. — Посмотри на меня…       Младший нежно тянет за подбородок Тэхена, заставляя посмотреть прямо в глаза. — Что бы ни случилось, слышишь? Любая беда, любое несчастье теперь только наши общие. Ты не должен переживать все в одиночку. Я же тоже не сахарный, не растаю.       Он улыбается и мягко целует в губы, заполняя встревоженное сердце нежностью и теплотой.       Стук капель заглушается громким сердцебиением, а осенний холод трусливо прячется от мягких чонгуковых рук и прикосновений. Его тонкие пальцы зарываются в густые каштановые волосы, мягко сжимая кожу головы, а язык ласкает до мелких мурашек, что пробираются под тонкой тканью футболки. — Моя мама… — тихим севшим голосом начинает Тэхен. — Она ушла из жизни двадцатого сентября. Тогда шел проливной дождь, и в Сеуле стоял невыносимый холод. Я кутался в теплую одежду, я прятался под пуховое одеяло, но холод так или иначе доставал меня. Я помню тот день, когда все мы стояли у погребального алтаря и провожали ее в последний путь. Как плакало небо, как плакал отец. Я помню, как плакали все вокруг, но… — Тэхен сильнее вжался лицом в живот Чонгука. — Но я не помню, как плакал я… — Тэхен-и… — Чон нежно гладил старшего по волосам, целуя в макушку. — Правда… Я не помню, как плакал на ее похоронах. Словно я потерял не маму, а совершенно чужого человека. — Это не так, — Чонгук поднял лицо Тэхена в чаше ладоней. — Это не так, слышишь? Человек не в состоянии принять потерю человека вот так, по щелчку пальцев. Твой организм, твое сознание не пропускало эту боль, оно защищало тебя, только и всего. Ты не был безразличен, хен, тебе было больнее всех. — Но я ведь даже… — Тэхен резко отвел голову в сторону, пряча слезы. — Я не общался с ней в те дни перед тем… как она… — Хен, — Чонгук сел на корточки, стирая большим пальцем дорожки слез. — Твоя мама все это наверняка понимала. Она знала, как ты ее любишь, ведь так?       Тэхен заглянул в омут черных глаз, где была одна лишь нежность и голая правда, которую младший хотел донести. — Завтра ее годовщина, так? Хочешь, мы пойдем вместе к ее могиле? — спустя минуту молчания спросил Чонгук.       Тэхен резко повернулся на Чона и, хлопая ресницами, посмотрел прямо в лицо. На его губах была легкая полуулыбка, а в глазах — любовь. Та самая, которая бережет, которая согревает и не дает Тэхену раствориться в холодном сеульском дожде. — Ты правда этого хочешь? — тихо уточнил Ким. — Конечно, — Чонгук взял тэхеновы руки в свои. — Я очень хочу познакомиться с женщиной, которая привела в мир такого прекрасного человека.

***

      Выходя из автобуса, Тэхен раскрыл широкополый зонт, прикрывая головы от мелкого моросящего дождя. Сердце, при виде огромного поля с рядами аккуратных могильных надгробий, резко защемило. Но спустя секунду, там, где только что пальцы обжигал холодный ветер, стало тепло.       Тэ перевел голову налево, встречаясь с уверенным взглядом пары темных глаз. Чонгук молчаливо кивнул и сделал шаг вперед, заставляя старшего следовать за ним.       Тяжелое свинцовое небо накрывало город, накрывало страну и все внутри Тэхена. Словно отражение его внутреннего «я», в редких лужах мелькали серые тучи, проносясь под гнетом северного ветра. Мелкая морось оседала на рукавах черного пиджака, покрывая его легкой блестящей пленкой.       Шаг за шагом, метр за метром они становились все ближе. Каждое движение давалось все тяжелее; на глазах вновь выступили скупые слезы. Ким резко стер тыльной стороной руки непоседливую каплю, на мгновение оставив их без зонта.       Каждое из надгробий, что тянулись стройной вереницей из серого камня, напоминало о ком-то, рассказывало свою историю. Повесть о человеке, который был ниспослан на этот свет для выполнения определенной миссии. Какой? Каждый человек должен сам найти нужный ответ. И лишь сильные духом способны преодолеть испытания судьбы, выйти на нужную тропинку, чтобы прожить жизнь, широко шагая по вымощенной тропе.       Пожухлая листва и мокрый гравий хрустели под каблуками лакированных туфель. Эхом в ушах отзывался каждый сделанный шаг, каждый вздох, что делал Тэхен — был слышен в этой щемящей осенней тишине. Ким остановился возле небольшого камня, на котором аккуратно было выведено имя и сделал глубокий вдох, пропуская в легкие запах, присущий этому месту, — запах терпкого сандала. «Ким Соён» — Тэхен присел на корточки, передавая трость зонта Чонгуку. Он провел кончиками пальцев по рельефу гравировки и склонился, целуя холодный камень. — Здравствуй, мама, — прошептал он. — У меня все хорошо… Мы с Джин-хеном трудимся в его кофейне. Папа весь в делах, как и всегда, но старается регулярно нам готовить, — Тэ ухмыльнулся. — Но ты же помнишь, как плохо у него это выходит?       Тэхен сидел на корточках и тихо говорил: он рассказывал маме о том, что происходит в его жизни, о том, как Сокджин надоел со своими глупыми шутками и о том, как он его любит. Он рассказывал маме о своем университете, о своих одногруппниках и преподавателях. Он говорил обо всем, что только приходило в голову. Обо всем, что не рассказал ей за эти годы, что боялся показаться перед ней, на этом самом месте.       Он говорил о Чонгуке, говорил о Хосоке и о том, какие веселые эти братья, если занимаются чем-то вместе. Он гладил шершавую поверхность гранита и улыбался; так нежно и тепло, словно мама могла бы его сейчас видеть. И она видела, Тэхен в это верил. Он знал, ведь не зря небо плакало так сильно, проливая горькие слезы по потерянному на земле сыну. — А еще, — Тэхен поднял голову в сторону Чонгука и встал, выпрямляясь. — Я очень сильно люблю Чонгука. Сейчас мы живем вместе — он встает ни свет, ни заря, много тренируется и мало спит. В последнее время еще и плохо ест, — Тэ укоризненно посмотрел на парня. — Но это поправимо! Я помню те блюда, что ты готовила мне, когда я усердно готовился к экзаменам. Я приготовлю их Чонгуку, потому что перед концертом ему нужны силы. Много сил!       Ким ласково улыбнулся удивленному Чонгуку и крепко сжал его руку. — Пожалуйста, благослови нас, мама…       Тэхен низко поклонился. Из его ладони медленно выползла рука Чонгука и он, сделав шаг чуть вперед, низко поклонился перед надгробием. — Здравствуйте, госпожа Ким, — Тэхен резко выпрямился и посмотрел удивленно на Чона.       Младший стоял, вытянувшись в тугую струну. — Меня зовут Чон Чонгук. Я… — он сжал и разжал кулаки. — Я люблю вашего сына. Я причинил ему очень много неудобств. Я, наверно, даже сломал ему жизнь, за что прошу у вас прощения. — Что… Чонгук, о чем ты? — заглядывая в лицо младшего, спросил Тэхен, когда тот склонил голову. — Я был болен лейкемией, госпожа Ким. Тэхен-хен взял на себя неподъемную ношу, связав свою жизнь с моей. Он спас меня… Он вытащил меня оттуда, откуда обычно люди не выбираются: отчаяние, растерянность, тоска и непроглядная тьма. Он стал моим лучиком, что осветил дорогу в светлое будущее. И я ему за это безумно благодарен.       Младший повернул голову к Тэхену и мягко улыбнулся. От такого Чонгука в животе свои крылья распустили гигантские бабочки, порхая и выдавая кульбиты. — Пожалуйста, благословите нас, — Чонгук широко улыбнулся, заглядывая в шоколадные глаза. — Мама…

***

      Стоя на остановке под широкополым зонтом, Тэхен крепко обнимал Чонгука, зарываясь носом в густые волосы на затылке. Он вдыхал прохладный воздух осени и бананового шампуня, прикрывая глаза. — Гукки, — прошептал Тэхен. — Пообещай мне. — Что? — Чонгук накрыл руку обнимающую его за плечи. — Что ты мне будешь рассказывать все. Все-все, что бы ни случилось, я буду узнавать обо всем самым первым.       Рука сильнее сжала кисть руки, и Чонгук кротко кивнул. — Пообещай, — повторил Тэхен. — Обещаю… — тихо ответил Чон, сжимая в руке металлические запонки черного пиджака.