Мята
21 июля 2019 г., 00:29
Чонгук не любит признавать поражения. Каждый провал расценивается им, как какое-то внутреннее предательство. Вроде: «Почему мое тело меня подвело?», «Почему моя память меня подставила?». Он любит заниматься самоедством, возлагать излишние надежды на себя самого, стыдясь попросить помощи.
Чон не воспринимает жалость со стороны, ведь проявление слабости — это удел трусливых и неуверенных в себе людей. Вся эта мишура в виде расстроенных чувств — все это для тех, кто не познал вкус жизни, кто не видел перед собой настоящих препятствий и непреодолимых трудностей.
Вот и теперь: признать слабость сейчас — значит признать, что последние прожитые месяцы были потрачены впустую. Это значит, что Тэхен его так ничему и не научил. И не потому что Тэхен плохой учитель, а потому что Чонгук отвратительный ученик: слабый, несамостоятельный, вечно жалующийся на капризную судьбу-злодейку, что пинала его и измывалась как могла.
С утра у Чонгука во рту не было ни крошки. Последние недели у него совершенно нет аппетита, как и времени на обед или поздний ужин. Все его время занимают репетиции перед фестивалем и уроки у Сондыка.
Чего хочет Чонгук? Он хочет сиять на сцене, хочет воплотить в жизнь свою самую большую мечту всей жизни — выступление на большой сцене. Он упустил из жизни целый год: год, который был наполнен страданиями и ненужными сантиментами, самобичеванием и жалостю к самому себе. Целый год слабости и ненужных слез. Один год из жизни Чонгука был исчезнут, он пропал без вести. Но больше этого не повторится; больше Чонгук не хочет думать о своей жизни, как о чем-то обыденном, пресном или само-собой разумеющемся.
Чонгук хочет танцевать теперь и для человека, которого любит больше всего на свете. Для того самого, кто помог выползти из-под груды человеческого презрения и общественного порицания. Он лежал под этими обломками простого и такого нужного мира, он корчился от боли, не смея пискнуть, потому что страх, что окутывал все тело, сжимал горло, заставлял молчать. Он сковывал его и медленно убивал, ведь кому нужен поломанный мальчишка?
Нужен. Ким Тэхену нужен. Тому самому парню с огромным сердцем и открытой душой, добрыми глазами и словами, которыми он готов поддержать всякого в трудную минуту. Тэхену, улыбка которого растопит даже самый крепкий лед, разгонит самые серые тучи и станет для тебя путеводной звездой в глубокой ночи.
Тэхен помог и ему. Сияя своей улыбкой, он протянул младшему руку и помог встать на ноги тогда, когда все эту самую руку сбрасывали и презрительно отворачивались, оставляя наедине мальчишку с самим собой. Он крепко обнял его и не отпускал тогда, когда Чонгук отталкивал от себя людей, выбирая гордое одиночество и скорую смерть. Он научил его быть сильным. Научил верить в себя и свои силы. Научил желать жизни.
— Чонгук, — доктор смотрит укоризненно на Чонгука. — Ты регулярно принимаешь лекарства?
— Да… Ну, может, из-за загруженных репетиций иногда забываю.
— Как часто ты тренируешься? — врач заметно напрягся.
— Ам, ну… — замялся Чон. — Каждый день?
Скорее вопросительно, пожимая плечами, ответил Чонгук.
— Нельзя так изводить себя. Ты совершенно забыл о самом главном — твой организм не из титана, он сейчас уязвим так же, как и прежде, — старик потер устало переносицу. — В анализах твоих очередное понижение бластных клеток…
— И что это значит? — в сердце больно кольнуло.
— Это значит, что костный мозг перестает вырабатывать новые клетки. Чонгук, — врач сочувственно посмотрел на Чона. — Мы не сможем пересадить тебе костный мозг, пока снова не выведем в устойчивую ремиссию. Комиссия не позволит отдать тебе донора. Ну вот и зачем?..
Чонгук опустил голову, делая глубокий вдох и выдох. Он дышал так глубоко, что в глазах потемнело, а в ушах поднялся низкий гул.
Зачем? Потому что танцы — это его жизнь? Потому что он хочет наверстать упущенное за этот год? Потому что он не позволит больше себе бояться?
За тем, что в жизни его впервые появилась хоть какая-то цель: учиться у Сон Сондыка, выступать на международном фестивале к-попа, жить с Тэхеном, любить Тэхена, дышать Тэхеном…
Он не может выразить словами все свои чувства и эмоции — это просто нереально, потому что внутри него слишком много этих чувств, через край разливающихся. Только через танец Чонгук сможет сказать, как сильно он любит Тэхена.
— Значит, мы снова начнем лечиться, — уверенно отвечает Чонгук, поднимая глаза на врача.
— Для этого тебе нужно будет лечь в больницу и пройти новый курс химии, — доктор надевает очки, принимаясь что-то писать в карточку пациента. — Я оформлю госпитализацию на первое октября.
«Первое октября»
— Нет! — резче, чем следовало бы, отвечает Чонгук. Затем тише, — пожалуйста, нет. Я не могу лечь в больницу сейчас…
— В смысле? — врач поворачивается на своем стуле, снимая очки. — Ты шутишь? Я пока не видел результатов по спинномозговой жидкости, и не могу с уверенностью сказать, что это не рецидив.
Чонгук, жуя внутреннюю сторону щеки, неуверенно ответил:
— Я… Я понимаю. Но я сейчас чувствую себя хорошо. Да, есть небольшие проблемы с аппетитом, но все из-за грядущего выступления. Поймите, доктор, я не могу сейчас отступиться. Я уже сделал так однажды и…
— И сохранил себе жизнь в итоге. Чонгук, пожалуйста, просто ложись в больницу сейчас.
Чонгук медленно покачал головой.
— Нет. Простите меня, господин Ким, но я пройду все обследования и дальнейшие химиотерапии только через неделю, когда закончу со всеми своими делами. Тем более, — Чонгук мягко улыбнулся. — Если меня не убило это раньше, то не убьет и сейчас.
— Я понял тебя, — выдохнул мужчина. — Пункция будет готова через полчаса. Сходи пока перекуси и… — он вновь посмотрел в глаза Чонгуку, — подумай еще раз.
Выходя из кабинета, Чонгук плотно закрыл за собой дверь. Осторожно, без громких хлопков и истерик. Он прислонился к ней, медленно откидывая голову. Былая уверенность, что позволяла держать спину ровно перед врачом, резко отступает, заставляя Чонгука согнуться под весом собственного тела.
«Я справлюсь…», — крутилось в голове. — «Я определенно с этим справлюсь».
Услышав шаги где-то со стороны коридора, Чон повернул голову. Если бы ему кто-то когда-то сказал о том, что существует какое-то более жгучее чувство помимо стыда, то он бы покрутил пальцем возле виска. Но теперь… Теперь он испытывает что-то более сильное, что-то, что заставляет трусливо прятать глаза и краснеть.
Сосредоточенный на чтении какой-то карты, медленно шел Джиен.
Встречаясь глазами с тем, кто когда-то протянул тебе руку помощи в трудную минуту, с тем, кого ты намеренно оттолкнул и выгнал из своей жизни, ты невольно прокручиваешь в голове все те моменты, которые когда-то вас сближали, объединяли. Ты вспоминаешь те дни, где вы были счастливы и одинаково несчастны оттого, что сердца ваши резонировали, причиняя лишь чувство неловкости и дискомфорта. Но вы продолжали быть вместе, потому что вы — дали обещание. Негласный контракт заботы о слабом, о потерянном. Догма об отношениях, что построены из сожалений и жалости. Нерушимый постулат.
Стоя в просторном белом коридоре, Джиен неверяще смотрел на Чонгука. Квон все такой же: высокий, неотразимый и с добрыми глазами. Голова его уже не пестрит разными цветами радуги, не горит огнем, как когда-то. Теперь он серьезный взрослый мужчина с черными, цвета вороного крыла, волосами и мудрым взглядом.
Джиен медленно опустил папку и шагнул к Чонгуку. Его объятия теплые, родные и такие нежные. Они напоминают о прошлом, кричат о настоящем, заставляют Чонгука зажмуриться до боли.
— Я скучал… — шепчет Джиен, сильнее сжимая за плечи Чонгука.
— Привет, хен, — так же тихо отвечает Чонгук, обхватывая за талию старшего.
***
Тэхен радостно бегает по квартире с замотанной в полотенце головой. Во-первых, после посещения могилы матери он словно заново научился дышать: глубоко, спокойно и размеренно. С его сердца буквально сбросили огромный камень, который давил на душу столько лет. Во-вторых, он только что забронировал билеты и проживание в городе Кобэ, в Японии, потому что уже через неделю они отмечают свои законные четыре месяца знакомства. Четыре месяца, которые не сравнятся ни с одним из долголетних браков даже самых завидных семейных пар, потому что у них с Чонгуком все сильнее, глубже, ярче. С каждым днем они становятся ближе, они становятся единым целым, разделяя общие взгляды на жизнь и будущее. Они находят изъяны друг в друге, открывают что-то новое. Эти месяцы для них — словно парк аттракционов, где ты через минуту из спокойной обзорной прогулки пересаживаешься на американские горки. И Тэхену никогда не надоест; он готов раз за разом влезать в эту кабинку, чтобы почувствовать Чонгука таким, какой он есть на самом деле: ранимый и скромный, вспыльчивый и быстро отходчивый, он целеустремленный и усердный. Он такой, каким должен быть любимый человек Тэхена. Такой, каким Ким его любит. Стоя возле зеркала, Тэхен выдохнул и сорвал влажное полотенце с головы. — Ух, мамочки родные… — произнес он вслух, рассматривая яркие изумрудные пряди. — «Пойдет тебе», говорил он. «Хорошо тебе будет», говорил он. Тэхен критично рассматривает пересушенные прядки волос и тяжело вздыхает, взлохмачивая всю эту мятную копну, разбрызгивая мелкие капельки по стеклу. За окном ударила молния, освещая комнату бело-голубым цветом. Тэхен резко дернулся, оборачиваясь на открывшуюся внезапно входную дверь. В проеме, опустив голову, стоял Чонгук. Весь вымокший до нитки, с опущенными плечами и сжатыми в кулаки руками. — Гукки?.. — тихо позвал его Тэхен. — Что с тобой? Чонгук, ничего не отвечая, отбросил спортивную сумку и двинулся сразу вперед, большими и громкими шагами. — Гукки… — Тэхен не успел даже сделать вдох, как пальцы Чонгука скользнули по затылку, сильно сжимая влажные волосы. Мокрый, жадный поцелуй Чонгука выбивает воздух из легких старшего. Он целует властно, чуть больно, закусывая губу и посасывая язык. Громкое дыхание, несдержанное рычание, дрожащие плечи и одно единственное слово на двоих: — Хочу… Младший силой толкает Тэхена на расправленный диван, сбивая с ног. Старший только успевает хватать ртом воздух, сильнее отползая на локтях к спинке. — Гукки-я, что случилось?.. Тэхен резко замолчал в тот самый момент, когда младший снял мокрую толстовку, оголяя подтянутый живот. Мурашки и легкая дрожь проходят по всему телу, все еще покрытому мелкими капельками дождя. Такой горячий и такой холодный одновременно; Тэ жадно облизывается, когда Чонгук со звоном расстегивает ремень на джинсах и опирается одним коленом на край дивана. — Чонгук… — выдыхает Тэхен, когда Чон всем телом наваливается на старшего, укладывая руку на втянутый живот старшего. — Гукки, да что с тобой? Тэхен откидывает голову, когда на медовую кожу опускаются горячие губы. Он целует его там, где нервы оголены, где все ощущения выстреливают по всему телу яркими фейерверками. Касается языком яремной венки и ведет вниз. Одна пуговица за другой, тихий шум дождя за окном и громкое дыхание — вот и все, что есть в маленькой старенькой квартирке, где живут две души. Чонгук целует кожу, опаляя горячим дыханием, пробирает до костей одним лишь касанием. Он нежно ведет кончиком языка по розовому ореолу соска, заставляя Тэхена выгнуться и протяжно застонать. — Ах, Гукки… Ким чувствует все в сто раз сильнее, ярче, острее; словно все его чувства спали до этого момента крепким сном, но лишь сейчас он смог проснуться и сделать глоток свежего воздуха, открыть глаза и наконец увидеть, наконец понять. Там, где касается Чонгук, горит адским пламенем, там, где целует Чонгук, остаются алые пятна, распускаясь ярко-красными цветами. У Чонгука так сильно стоит, что чувствуется сквозь плотную ткань его джинсов и тэхеновых пижамных брюк. Это ощущение сносит крышу, пьянит похлеще даже самого крепкого алкоголя. Делает беспомощным, превращает в куклу. Послушную игрушку в руках умелого кукловода, который то и дело знай себе дергает за ниточки. И Тэхен дергается, вздрагивает от каждого касания, от каждого движения. Чон властно стягивает с бедер старшего пижамные брюки и боксеры, оставляя в одной лишь расстегнутой рубашке. Он силой раздвигает колени и смотрит… Пристально, жадно, словно дикий зверь на свою добычу. Чонгук готовится к прыжку — самому резкому в своей жизни, а Тэхену только и остается, что отдаться, поддаться этой силе, непонятно откуда взявшейся, превратиться в марионетку. Чонгук подается вперед, вбирая стоящий член целиком: жадно, рывками посасывая и сжимая в руках нежную кожу бедер. Тэхена рвет на простынях в конвульсиях, дергает, как от припадка, потому что это невероятно, это невообразимо, незабываемо. Это чувство пробирается под кожу и колет мелкими иголочками. Сводит с ума. Младший сосет причмокивая, словно специально, мычит облизывая головку и шумно выдыхает прямо в лобок, когда вбирает в себя до основания. — Айщ, да… — рычит низким голосом Тэхен, пугаясь от того, насколько глубоко он звучит. Чон поднимает взгляд на старшего и смотрит затуманенным взглядом. — Позови меня по имени, — хрипит Чонгук, выпуская розовую головку изо рта с пошлым звуком. И от этого голоса член заинтересованно дергается. — Чонгук-а, — тянет Тэхен вновь так же низко, запуская пятерню в густые волосы младшего. — Чонгук-а-а-ах… Последний звук Тэхен проглатывает, потому что вновь горячий рот, горячий язык и вибрирующее горло. Член горит, внутри Тэхена все пылает от такого Чонгука, от его минета, от его властного Чон Чонгука, который вновь открывается с новой стороны: темной, горячей, развязной. Чонгук сильнее раздвигает колени и отстраняется, приподнимаясь. — Не своди, лежи так, — скорее командует, нежели просит Чонгук и уходит в ванную. В голове белый шум, в сердце тысяча отплясывающих чечетку молодых танцоров, а во рту легкий привкус крови. Тэ мягко промакивает подушечкой пальцев губу и видит капельку крови. «Жадный», — крутится в голове Кима. «Жадный-жадный мальчишка…». Чонгук возвращается в комнату скоро, с маленьким тюбиком лубриканта в руке. Он сбрасывает с себя джинсы, и те с грохотом металлической пряжки ремня падают на пол. — Красивый… — только и находит, что ответить Тэхен. Но он понимает, что это совсем не то слово, которое бы подошло Чонгуку. Вздымающаяся крепкая грудь, упругий живот, осиная талия и бедра с мягкими линиями, перетекающими в такие же красивые ноги. Сильные от тренировок, упругие и крепкие руки. Все, абсолютно все в Чонгуке прекрасно — чарующий голос, блестящий, полный неизвестной похоти, взгляд, хрупкие пальцы, тонкие, но такие искусные, линии губ. Младший вновь раздвигает колени старшего силой. — Не своди… — повторяет он и выдавливает из прозрачного тюбика теплую жидкость себе в ладонь. Он кладет руку прямо на тэхенов член и начинает медленно, мучительно нежно, водить. От головки до самого основания. — Ахмпф… — Тэхен выгибается сильнее; на его ребра ложится горячая ладонь. Чонгук слушает как дышит хен, как бьется его сердце. Он впитывает каждую вибрацию его тела, наслаждается им, наполняет свои легкие терпким запахом пота и похоти, шумно вдыхая густой воздух. Наслаждается бесконечно долго, а потом целует в губы резко, жадно. Он стонет в поцелуй, скулит, а его тело дрожит, выгибаясь. — Что?.. — Тэхен оторвался от поцелуя, а потом захлебнулся собственным воздухом, которого катастрофически не хватает. Расставив колени по бокам от старшего, Чонгук нависал над ним и медленно растягивал себя, опираясь на широко разведенные бедра старшего. Так пошло… Так горячо. Чон упирается лбом в грудь старшего, продолжая растягивать себя пальцами. Он мучительно стонет, хватается за простыни возле тэхеново плеча; сжимает, оттягивает силой, выскуливая его имя. Тэ мягко гладит дрожащие плечи, лопатки, скользит по ребрам и медленно укладывает руки на ягодицы. Он разводит их в стороны, а затем снова сжимает, заставляя Чонгука жалобно заскулить куда-то в шею старшего. Чон цепляется зубами за кожу, кусает и до боли засасывает, двигаясь рвано, медленно содрогаясь в теплых и заботливых руках. Когда Чонгук укладывает вторую руку по правое плечо от Тэхена, от нее пахнет слабо, едва уловимо, лубрикантом. Пахнет Чонгуком, и это заводит сильнее. Заставляет Тэхена резко приподняться и притянуть искусанные чонгуковы губы к себе, терзать их снова, целовать и мучить страстными поцелуями. А еще через мгновение Тэхен почти рычит, понимая, что теперь он только его — Чон Чонгука. Он во власти этих горячих рук, он во власти этих черных блестящих глаз, на глубине которых можно открыть если не новую вселенную, то раскрыть десяток ярких созвездий; во власти этого прекрасного голоса, низкого, рокочущего. Он порабощен этим телом, что медленно опускается на его член, что выгибается в рваных конвульсиях, что дрожит нескончаемо. Тэхен ритмично подмахивает бедрами, когда Чонгук, чуть откинув голову, двигается на нем. Младший впивается ногтями в мягкую кожу и пошло стонет, то вставая, то вновь опускаясь на твердый член. — Ахмф, да… хен, — не своим голосом стонет Чонгук, седлая старшего. Он как ловкая наездница, что обуздала своего жеребца — грациозно восседает на тэхеновом члене, крутит бедрами, сжимает в себе и облизывается всякий раз, встречаясь со старшим взглядами. — Да, Тэхен-а, — тянет Чонгук, двигаясь быстрее. — Возьми меня, да… Чонгук почти плачет, прося об этом старшего. Ким сжимает покрасневшие половинки ягодиц, добавляя еще больше ощущений, еще больше красок. Младший нежно обхватывает свой член и, хитро выглядывая из-под пушистых ресниц, нежно ласкает себя. Его ритм резко меняется ровно в тот момент, когда Тэхен находит нужный угол и вбивается со страстью. Младший рвано, словно в судорогах, сжимает свою плоть, задыхается и до крови закусывает губу каждый раз, когда головкой старший упирается в набухший комок нервов. Они кончают вместе, шумно выдыхая имена друг друга, обнимая за мокрые тела. Тэ тянет младшего на себя, крепко прижимая к груди. Между ними липко, горячо и грязно. Между ними столько страсти, сколько, казалось, не вынести никогда. Между ними столько любви, сколько не видел ни один, даже самый именитый, роман. Между ними только они, их любовь и нежность; они разделят все это пополам и сохранят до последних своих дней. — Я люблю тебя, — в плечо шепчет Чонгук еле слышно. — Я так сильно люблю тебя, хен… — Я тоже тебя люблю, Гукки, — Тэ целует в макушку младшего, аккуратно поглаживая по волосам. — Ты удивил меня, знаешь? Тэхен мелко посмеивается, но Чон не издает ни звука, лишь сильнее обнимая старшего. — Чонгук-а, что стряслось? — в сердце закрадывается неприятный холодок. — Я так хочу быть с тобой всегда, хен… Я так сильно люблю тебя, — спустя мучительные две минуты отвечает Чонгук, и у Тэхена сердце замирает от того, какой пронзительно ласковый и нежный голос младшего. — Я тоже тебя люблю, — Тэхен за плечи силой отстраняет от себя Чонгука, чтобы посмотреть тому в глаза. — Очень-очень сильно. Три часа назад Сидя в небольшом кафе недалеко от больницы, Чонгук не чувствует себя неловко, потому что это Квон Джиен — это добрый человек, отзывчивый и заботливый врач. На его безымянном пальце блестит обручальное кольцо, а на лице играет теплая улыбка. — Ты хорошо выглядишь, Гукки, — привычно зовет его Джиен. — Спасибо… — смущенно отвечает Чонгук, медленно расслабляясь. — Как твое здоровье? — старший заинтересованно подался вперед, складывая руки перед собой. — Да… — неопределенно отозвался Чон. — Насладился месяцем ремиссии, готовился к пересадке костного мозга, но, кажется, не долго музыка играла. Чонгук невесело хмыкнул. — Доктор Ким констатировал рецидив?! — испуганно спросил Квон. Чонгук покачал головой. — Пока нет. Пока он делает выводы по анализам крови, сказать точно можно будет когда придут результаты пункции. Отправил ждать. — Что по крови? — серьезно спросил старший, и Чонгук улыбнулся. Да, теперь он точно похож на врача: серьезного, взрослого и опытного. — У тебя карта с собой? Чонгук протянул Джиену небольшую папку с бумагами. Старший принялся пристально изучать каждый показатель, каждую цифру. Моментами он хмурился и покусывал губы, но в результате облегченно выдохнул. — Ну, судя по всему, волноваться не о чем. Тут лишь незначительное отклонение от нормы в тромбоцитах, легкая анемия, — он поднял полный радости взгляд на Чонгука. — Все и правда выглядит безобидно. Есть какие-то симптомы необычные? — М, вроде, нет, — улыбнулся Чонгук, чувствуя, как становится легче дышать, как уверенность сама по себе взращивается внутри него. — Это замечательно! — Джиен широко заулыбался, протягивая папку обратно. — Ну, рассказывай, что нового у тебя в жизни? Встретил кого? Джиен нежно улыбается, поудобнее устраивая подбородок на ладони, а Чонгук не сводит взгляд с безымянного пальца. И это не ускользает от глаз старшего, отчего он щурит игриво глаза. — Сначала ты, — только и отвечает на незаданный вопрос Квон, показывая язык. — Я встретил замечательного человека, хен… Он очень жизнерадостный и активный, добрый и отзывчивый. Он постоянно говорит-говорит-говорит, — Чонгук хмыкнул, вспоминая заинтересованное лицо старшего, когда тот увлекался и заводил тирады о чем-то, что его внезапно заинтересовало. — Он не признает насилие и издевательства над слабыми, всегда меня защищает… Чонгук много говорит о Тэхене. Много, воодушевленно и так нежно, что сам не замечает, как на его лице расцветает улыбка. Как его сердце наполняется нежным чувством, стоит только произнести одно лишь его имя. Чон рассказывает про поездку на море, про кофейню и хенов, про случай на вступительном концерте. Он наслаждается этими воспоминаниями, прокручивая их в голове снова и снова. — Мы только три месяца вместе, — смущенно произносит Чонгук, — но такое ощущение, будто я знаю его всю свою жизнь. Он бережет меня, заботится обо мне. Каждую свою свободную минуту он старается уделять только мне: приходит на репетиции, даже если устал после лекций. В сердце большими цветками распускается любовь. Нежная, льющаяся через край, осязаемая. Джиен ласково улыбается и склоняет набок голову. — Я безумно рад за тебя, Гукки-я, — его сощуренные глаза похожи на полумесяцы. — Ты заслуживаешь этого счастья, как никто другой. — Спасибо, хен, — тихо произносит Чон. — Но если бы не ты, то я никогда бы так и не встретил Тэхен-хена. Я, наверное, сейчас все еще сидел бы в своей квартире и превращался в ходячий труп. А может и не сидел бы вовсе. — Айщ, Гукки-я, — Джиен игриво шлепает младшего по руке. — Я не сделал ровным счетом ничего. Только ходил и причитал вечно: «Гук, лекарства. Чонгук, уколы». Смеется Квон, а Чонгук вторит его широкой улыбке и тянет к вибрирующему телефону. Он открывает входящее письмо. Читает его бегло, проглатывая буквы. Читает и чувствует, как те самые цветки, что еще с минуту назад стремительно распускались в его сердце, так же стремительно гибнут, чернея лепестками. — Гукки? — встревоженно зовет Джиен. — Что там? Это результаты?***
Словно вернувшись на два года назад, Чонгук сидит на кушетке у врача Кима, а рядом — Джиен. Он крепко держит его за трясущуюся руку и продолжает задавать вопросы врачу. — Погодите, но в крови же лишь незначительное отклонение, — твердо говорит Квон. — Почему в костном мозге так много клеток? — Видимо, мы поставили ремиссию в переходный период, когда организм еще больше нуждался в агрессивном лечении. Сейчас болезнь перетекла в острый лимфобластный лейкоз. У нас не получится лечить тебя только препаратами, Чонгук. Нужно экстренно ложиться в больницу, в противном случае… — Я же все равно умру, да? — тихо спросил Чонгук. — Шансы на выздоровление — больше двадцати процентов. Лечение в этот раз затянется: два года, возможно — три, но мы сможем тебя вытащить. Чонгук… Посмотри на меня. Чон спокойно поднял пустой взгляд на старика. — Мы справимся, слышишь? Где тот мальчишка, что еще час назад сидел передо мной и доказывал мне, что он все сможет? Который рвался закончить свои важные дела? Давай же скорее тебя вылечим и ты покончишь с этим. Раз и навсегда. Где мальчишка? Возможно там же, где сейчас, потирает свои костлявые руки злодейка-судьба? Там же, где справедливость вселенной спрятала от Чонгука долгую жизнь без уколов и химии? Где? Чонгук и сам не знает, потому что… Потому что чудес не бывает. Он грустно хмыкает: — Знаете, а я ведь было уже поверил, что в жизни моей все наладилось, и я смогу прожить еще лет десять. А может, двадцать? Я поверил, представляете? Поверил… Блять… Чонгук роняет лицо в ладони и громко плачет. Между лопаток ложится теплая ладонь Джиена. Чонгук мелко дрожит, ему страшно… Ему страшно умирать теперь. Теперь, когда он по-настоящему счастлив, когда он нашел свою любовь, обзавелся новой семьей. Он счастлив до такой степени, что скажи ему убить кого-то за свое здоровье, то он непременно пойдет на это преступление. Он вкусил этот запретный плод, под названием любовь. Он наслаждался им, позабыв о том, что за каждое удовольствие нужно платить. Да вот только Чонгуку цену назвали неподъемную. Чон дрожит, всхлипывая с каждой секундой все громче. Он чувствует, как внутри все разрывается на мелкие кусочки, принося нестерпимую боль. Боль, с которой ему и не следовало расставаться.
