В ожидании счастья

Еще до того, как первые лучи солнца проникли в их уютное убежище, Лань Хуань поднялся с кровати. Он медленно переоделся, повязал на лоб ленту и бесшумно подошел к столу. Сичэнь быстро написал небольшую записку для возлюбленного, после чего бросил на него короткий взгляд — Ваньинь очень мило спал, расположившись поперек кровати и подложив под голову ладони. Лань Хуань улыбнулся — как бы тяжело ему ни было, это настоящее счастье — просыпаться каждое утро с любимым человеком. Хотя в данном случае «просыпаться» было лишь фигурой речи — Сичэнь за всю ночь так ни разу и не сомкнул глаз. Снова и снова прокручивая в голове списки дел и планы, размышляя о Цзян Чэне и малыше, о Ванцзи и его пребывании в Пристани Лотоса — Лань Хуань не мог обрести внутренний покой. К утру он понял, что если так дальше пойдет, то он не сможет быть достойной опорой ни своему ордену, ни Цзян Чэну. Тогда решение пришло само. Он давно там не был — это место не было его любимым, но все же только там он чувствовал себя спокойно и безопасно. О его расположении, кроме самого Сичэня, знали еще только двое: дядя и брат, но даже они практически никогда его там не тревожили. Лань Цижэнь вообще предпочитал не вмешиваться в дела Лань Хуаня, пока тот восстанавливался после смерти Цзинь Гуанъяо, а Ванцзи хватало ума и такта не лезть и дать Сичэню время обрести душевное равновесие. Лань Сичэнь прошел мимо водных источников, которые задорно блестели, отражая несмелые лучи раннего солнца, и с удовольствием отметил, что Облачные Глубины еще не успели сбросить с себя оковы сна, поэтому на пути ему никто не встретился. Не то чтобы он стеснялся или скрывал это место… Просто в поселении было не много уголков, которые ассоциировались бы у него с покоем, а ему очень хотелось, чтобы эта пещера оставалась одним из них. Цижэнь там его искать не станет, а никто больше в Облачных Глубинах о существовании подобной пещеры не знал. Лань Хуань прошел внутрь сквозь невидимый защитный барьер, пачкая подол своих белых одежд — слишком давно его тут не было, на проходе скопилось много грязи. Нефритовый жетон в кармане мигнул, оповещая владельца, что кто-то вошел в его личные владения, но он и так это знал, потому что являлся тем, кто нарушил покой пещеры. Вообще он надеялся, что ему больше никогда не придется пользоваться этим укрытием, потому что нахождение здесь навевало ему не самые приятные воспоминания, но все же он не придумал другого способа, как еще восстановить силы. Сичэнь сотворил простое заклинание, и над его головой загорелся небольшой огонек светло-голубого цвета. — Здравствуй, брат, — тихо сказал Лань Хуань и взял из деревянной коробочки несколько ароматических палочек. Он поджег их простым заклинанием и поставил в треножник. — Прости, что так долго не навещал… — он опустился коленями на пыльную влажную подушку и склонил голову перед табличкой с именем «Цзинь Гуанъяо». Это не было настоящим местом его захоронения. Разумеется, Лань Хуань даже если захотел бы, не смог бы хранить запечатанный гроб в Облачных Глубинах, поэтому этот небольшой алтарь он сделал сам. После смерти брата он проводил здесь почти сутки напролет, повторяя мантры и вымаливая у души брата прощение. В какой-то момент Лань Хуань так сильно погрузился в скорбь, что перешел черту. К счастью, рядом был Лань Чжань, который заставлял Сичэня есть и покидать эти каменные своды. Лишь спустя приличный период времени Лань Хуань сам осознал, насколько безумно тогда себя вел. Однако пока он затворничал, пытаясь смириться с тем, что проткнул грудь человека, которого любил как младшего брата, он понял, что здесь у него получается хорошо фокусировать силу. Не зря большая часть медитативных пещер Гусу располагалась именно в этой стороне — сила шла из-под земель, но не рассеивалась в воздухе, а оседала на каменных стенах. Именно поэтому здесь можно было восстановить свои силы быстрее и с меньшими усилиями. Лань Хуань пришел сюда, чтобы помедитировать перед тем, как приступить к своим ежедневным обязанностям, но, оказавшись здесь, ему захотелось сначала немного пообщаться с братом — пусть тот и был всего лишь табличкой с иероглифами. На его душе было столько камней, что Сичэню было больно просто дышать или ходить. Шепотом проговаривая свои проблемы в тишине и полумраке, ему стало немного легче. Он рассказал обо всем: о происшествиях в Облачных Глубинах, о Цзян Чэне и беременности, о реакции Ванцзи и дяди. Все то, что столько дней тяготило его. И хотя ему стало немного легче, словно несколько шипов вынули из его сердца, он вдруг почувствовал волну сильной грусти. Сколько бы он ни говорил, ему никто не ответит. Только кольца дыма, которые вились вокруг ароматических палочек, составляли ему компанию, а ему так хотелось бы, чтобы рядом был А-Яо… Чтобы Сичэнь мог поделиться своими тревогами с ним. Тот хоть и оказался не тем, кем Лань Хуань его считал, он все равно был привязан к Цзинь Гуанъяо. Лань Хуань был обязан Мэн Яо многим — начиная от первой встречи и заканчивая его последним поступком. У Гуанъяо было множество не лучших качеств, но не меньше было и тех, за которые Сичэнь искренне уважал его. Все-таки советы Цзинь Гуанъяо не раз его выручали. Когда Лань Хуань приходил к нему с вопросами, тот отвечал на них другими вопросами, которые позволяли Сичэню выбраться из паутины проблем и сомнений. А теперь… К кому ему идти теперь? Дядя не принимает его чувств к Цзян Чэну, брат не доволен тем, что он попросил его присмотреть за Пристанью Лотоса, а Ваньинь… Что ж, он и так делает для Лань Хуаня достаточно — он вынашивает их ребенка. Просить о чем-то большем было бы сущей наглостью. Именно Сичэнь должен поддерживать его, а не наоборот. И сейчас, сидя на грязной задрипанной подушке перед безмолвной табличкой с именем названого брата, он мог открыть свою душу и проявить истинные чувства. Только здесь в темноте и тишине он мог «обнажиться» — одни лишь стены этой пещеры могли видеть насколько хрупким и ранимым он был внутри. Насколько тяжело ему было улыбаться и нести на своих плечах бремя ответственности за тысячи жизней. Глава ордена — бесспорно почетная позиция. Но немногие понимали, что чаще, чем похвалу и благодарность, он слышал лишь упреки и доклады о проблемах. Сколько раз Лань Хуаню приходилось извиняться за поступки, которые совершили его адепты? Сотни. Тысячи. Но здесь — в пещере — он вспоминал о том, что сам не менее грешен. Он не мог и не хотел оправдывать свой поступок. Чем дольше Лань Хуань размышлял обо всем, тем быстрее лились слезы по его щекам. И лишь когда они иссякли, он смог наконец поднять голову и выпрямить спину. Эти ограниченные минуты слабости — самое большее, что он мог себе позволить. Если он не перейдет к медитациям, то просто не успеет восстановить свои силы. Поэтому, посмотрев на табличку «Цзинь Гуанъяо» грустным взглядом, он закрыл глаза и принялся медитировать.

***

Цзян Чэн проснулся позже обычного, зато чувствовал себя на удивление хорошо. Он потер лицо и сел в кровати, оглядываясь вокруг. Разумеется, главы ордена Лань рядом не было. Он прикрыл глаза, оживляя в голове события этой ночи: как Сичэнь качал его в своих крепких и сильных руках, повторяя успокаивающие глупости. И пусть Ваньинь не был поклонником подобных методов, он оказался вынужден признать, что они были очень эффективными. Он так легко и быстро уснул в его объятиях… От воспоминаний на щеках Цзян Чэна появился легкий румянец. Он — взрослый мужчина, сильнейший заклинатель, а таял в руках Лань Хуаня, словно первый снег на солнце. Ваньинь потряс головой, пытаясь справиться с приливом нежности к Сичэню и желанием срочно его найти и зацеловать до полусмерти. Все эта беременность. Да, все из-за нее. Сам по себе он совсем не такой! Это создание внутри него делало его настолько чувствительным и восприимчивым. Убедив себя в этом, он накрыл живот ладонью. Живот был горячим и кажется, даже за эту ночь он успел еще немного увеличиться… Или ему кажется… Так странно все это… — Эй, не знаю, слышишь ли ты меня… — он чувствовал себя последним тупицей из-за того, что разговаривал с тем, кто находился внутри него, но ничего не мог с собой поделать. Желание поделиться с кем-то своими чувствами было сильнее его. — Ты знаешь, что твой второй папаша тот еще работяга? Встает ни свет ни заря и идет управлять Гусу… — он сам не заметил, как начал поглаживать нижнюю часть живота ладонью. — Но он молодец, — он глуповато улыбался, — он у нас самый сильный… А еще самый умный… Самый добрый и… самый красивый… — тихонько бормотал он себе под нос, краснея пуще прежнего. — Хотя кому я это рассказываю? — он опустил взгляд на свою ладонь. — Ты ведь и так все это знаешь, да? Ты ведь часть его… — улыбка на его губах стала еще шире. Эта мысль грела его даже в самые непростые времена. Разумеется, он не обрадовался, когда узнал о беременности, но с тех пор утекло немало воды… Последние недели он просыпался с мыслью, что больше не один. Что теперь рядом с ним всегда есть частичка его любви… Их любви… И даже когда Лань Хуаня не было рядом физически, он мог чувствовать его — достаточно было только прикрыть глаза и сосредоточиться на ощущениях в нижней части живота. Иногда Цзян Чэну казалось, что это создание внутри было слишком светлым… Он не мог это объяснить, это не поддавалось логике, но он явственно ощущал, что ребенок будет намного лучше него самого и, возможно, даже лучше Лань Хуаня. Идеальная версия их самих… Хотя как этому малышу не быть идеальным с такими-то родителями! Ваньинь усмехнулся сам себе и поднялся с кровати. Он начал надевать фиолетовое ханьфу, но еще до того, как успел запахнуть его и повязать пояс, его внимание привлекла бумажка на столе. «Цзян Чэн, у меня сегодня не получится с тобой позавтракать или пообедать, но я очень постараюсь освободиться пораньше. Поешь, пожалуйста, как следует, я очень хочу, чтобы вы набирались сил. Заботься о себе и о нашем малыше. Люблю». — Пф, — Цзян Чэн скомкал бумагу и бросил ее на стол, — «чтобы вы набирались сил», «заботься о малыше»… Бла-бла-бла… А то я не знаю! — ворчал он, запахивая одежды и повязывая поверх серебристый пояс. — Слышал, да? — он посмотрел на свой живот. — Он думал, что я могу забыть, что внутри меня есть что-то живое! Тоже мне… Заботливый папочка… — Он вдруг замер. — Заботливый папочка… — повторил он, пробуя словосочетание на вкус. В который раз за утро он краснел, от одних лишь мыслей о Сичэне. — Учти, что быть внимательным, чутким и заботливым — это удел твоего нефритового папаши, — он кивнул на письмо. — Я за дисциплину! Не знаю мальчик ты или девочка, но даже не надейся, что я буду тебя баловать! Я точно не буду, как Вэй Ин — не буду носиться с тобой, словно ты какое-то чудо! И не буду задаривать подарками! И, как Лань Чжань, нянчиться я тоже не буду! Ясно? — он посмотрел на живот с угрозой, будто тот мог ему что-то ответить. Но на самом деле все эти слова пробудили в его воображении прекрасные картины: как он качает на руках малыша — их с Лань Хуанем малыша — тот сопит и пускает слюнки, иногда хватаясь за фиолетовую ленточку, что спадает с плеч Ваньиня. — Черт! Тьфу! То есть не черт… Ох… — Он приложил ладонь ко лбу. Он точно сходит с ума: сначала разговаривает с нерожденным ребенком, теперь восторгается, представляя слюнявого карапуза… Что дальше? Он точно не хочет становиться таким, как Вэй Ин! Он не хочет так сильно концентрироваться на ребенке! Цзян Чэн взял со стола смятую бумагу с эмблемой Гусу Лань и развернул комок. «Заботься о себе и о нашем малыше. Люблю». — Люблю… — он тихонько вздохнул.

***

Толком позавтракать Цзян Чэн не смог — накатила тошнота, и он отставил еду подальше, пока его снова не начало выворачивать. До обеда он занимался делами Юньмэн Цзян. Письма, послания, отчеты, доклады… Бесконечные заботы. И все же он любил их, ему доставляло удовольствие заниматься делами своего ордена, а теперь, когда его нагрузка стала намного ниже обычного, а ежедневная рутина не включала в себя встречи с разными ослами, то и подавно. Ваньинь отдал распоряжения слугам, чтобы те принесли ему еды. Все-таки Сичэнь прав, он должен есть, ради себя и малыша. — Простите, можно? — в двери его домика постучались. — Да-да, входите, — он повернулся лицом к двери. — Что такое? — спросил он, разглядывая юношу в ханьфу болотного цвета. — Вам письмо от главы ордена Не, — он опустил голову и вытянул вперед руки, в которых лежал небольшой бамбуковый свиток. — О! Спасибо, — Цзян Чэн встал, отмечая слабое головокружение, и забрал из рук гонца послание. — Если это все, то можете идти. Спасибо. Юноша поклонился и удалился. Ваньинь покрутил послание в руках. Такое объемное… И Не Хуайсан так быстро ответил… Удивительно. Все-таки решение принять помощь Хуайсана было правильным. Когда глава ордена Не гостил в Пристани Лотоса в последний раз, то предложил Цзян Чэну посильное содействие. Не Хуайсан один из немногих, кто адекватно реагировал на его беременность и давал полезные советы. Ваньиню импонировало, что Хуайсан не обращался с ним как со слабым или больным, а продолжал считать равным. Он тогда дал Цзян Чэну несколько дельных советов насчет обучения адептов, которые ему искренне понравились. А это бывает не так часто — Ваньинь вообще довольно чувствителен к чужим советам и не любит их слушать, но в данном случае он был полностью согласен. Тогда они договорились, что будут поддерживать связь. Цзян Чэн планировал внедрить некоторые изменения, предложенные Не Хуайсаном, в свой орден, но сначала было много моментов, требующих пояснений. Письмо Не Хуайсана оказалось довольно длинным, и Цзян Чэн даже начал зевать, пока его читал. Написано оно было так в стиле его старого друга! Все эти обращения «Цзян-сюн» и фразочки в духе «хочу приносить тебе пользу» слегка раздражали его, но он привык к Не Хуайсану и его манере общаться, слишком много лет они друг друга знали. Ради пользы ордену можно и потерпеть все эти неформальные высказывания. Порой Цзян Чэн начинал реально беситься, если Не Хуайсан пытался пролезть ему в душу без мыльного корня, но по большей части тот держался на почтительном расстоянии, и Ваньиня это устраивало. Хуайсан извинился за инцидент с Сичэнем и с тех пор ни разу не предпринимал попыток как-то сблизиться с Ваньинем. Он только оказывал ему посильную помощь. А ведь когда-то Не Хуайсан был вполне симпатичен Цзян Чэну… Еще когда они учились в Облачных Глубинах, Ваньинь заглядывался на Сичэня, но тот был ярким и недостижимым, словно луна в небе. Его свет слепил еще на подходе, а расстояние, разделявшее их, казалось непреодолимым. Поэтому логично, что Цзян Чэн не зацикливался на одном лишь Лань Хуане. Они оба понимали, что у каждого есть свое прошлое и опыт… Иногда Цзян Чэну очень хотелось психануть и спросить Лань Хуаня о его предыдущих отношениях, но он сдерживался, предпочитая оставаться в блаженном неведении. Смотреть на то, как губы, которые он так любит, произносят чужие имена… любовников или любовниц… Нет, он точно не выдержал бы этого. Он давно решил, что не полезет в это и не позволит Лань Хуаню копаться в его любовной истории. Сейчас они счастливы вместе, и это главное. Он убрал бамбуковый свиток на нижнюю полку и принялся писать ответ, надеясь, что успеет закончить до того, как ему принесут еду.

***

Лань Хуань вернулся в гостевой домик чуть раньше ужина. Он зашел внутрь, почему-то решив не шуметь. Следуя какому-то внутреннему инстинкту, он направился за ширму и нашел там Цзян Чэна — он лежал на кровати поверх покрывала и мирно спал. Сичэнь улыбнулся. Это хорошо. Ваньиню нужно много отдыхать. Сичэнь снял сапоги, осторожно прилег на свободную половину кровати и прижал любимого мужчину к своей груди. Он так соскучился по нему. Весь день он мечтал об этом: вот так обнимать Ваньиня — для него это настоящее счастье. Цзян Чэн безумно вкусно пах: морским бризом и цитрусовыми. Его ханьфу навсегда пропитались запахами пристани, а еще этот сладкий аромат мандаринов и зизифуса, которые он сегодня ел… — М-м, Лань Хуань?.. Ты вернулся? — Ваньинь разлепил веки и, сонно моргая, посмотрел на заклинателя. — Да, как и обещал, — Сичэнь поцеловал его в лоб, не выпуская из крепких объятий. — О! Скоро ужин, — он пытался как следует проснуться и привстать. — Еще есть время, просто полежи со мной, — полушепотом попросил Лань Хуань. Цзян Чэн, все еще чувствуя сонливость и слабость, не стал возражать. Он внимательно вглядывался в лицо Нефрита, чувствуя, что что-то изменилось. — Ты сегодня в хорошем настроении, — заметил он. — Я рад тебя видеть, — он мягко улыбался. Цзян Чэн скользнул рукой под слои белых одежд положил ладонь на грудь Лань Хуаня. — Ты восстановил силы. Удалось помедитировать? — Да, — он накручивал на палец фиолетовую ленточку, которая украшала волосы главы ордена Цзян. — Я же говорил, что тогда просто слишком задумался и отвлекся. — Хорошо, — Ваньинь снова закрыл глаза и уткнулся лбом в белые ткани. Даже так они растворялись друг в друге. Связь между ними была слишком прочной. — Разбуди меня, когда придет время ужина. — Спи, — Лань Хуань провел ладонью по спине Цзян Чэна и тоже прикрыл глаза.