Истории

      The Enexorable Edvance of Mr. Delaney – Max Richter       Дэвид сидел в своем кабинете за громоздким деревянным столом на втором этаже вместе с господином Грегори Уэллсом, когда Какаши вошел к ним в комнату, сопровождаемый безликой служанкой. Оба они выглядели задумчиво, с нахмуренными лицами ассасины о чем-то молчали.       Никто не ожидал увидеть здесь Хатаке.        – Какаши, – удивленно вскинул брови Дэвид, вставая из-за стола. – Я рад Вас видеть. Чем обязан Вашему визиту?       Хатаке подошел к ассасинам и пожал им руки в знак приветствия.        – Прошу извинить меня за то, что врываюсь в Ваш дом без приглашения, – начал Какаши, – но у меня появились пару вопросов к Вам, Дэвид.       Лицо Копперфилда отразило удивление, однако эта эмоция быстро сменилась на смирение, и ассасин уверенно кивнул, приглашая Хатаке присесть.       Тут, опираясь на какие-то дела, господин Уэллс покинул особняк Кенуэя, напоследок вновь поинтересовавшись у Какаши все ли у того в порядке. Получив положительный ответ, ассасин, как он выразился, покинул их компанию с чистой совестью и спокойной душой.       Служанка (и это была не Мари) тут же принесла горячий чай с двумя наборами сервизных чашек и блюдец и, по приказу Дэвида, покинула кабинет, прикрыв за собой дверь.       Все вокруг казались какими-то нервными, словно перетянутые струны танбура, – они до последнего сохраняли спокойствие, однако в воздухе витала напряженность, предостерегая о том, что струны скоро лопнут.       Дэвид выжидал. Он изучающим взглядом смотрел на Хатаке, словно пытаясь понять, что у того на душе, прочитать эмоции, однако Какаши хорошо играл спокойствие, ничем не хуже, чем сам ассасин.        – Дэвид, – начал Хатаке, – что Вам известно о Мцыри Учихе?       Копперфилд явно ожидал не этого вопроса, однако, немного подумав, на его лице вновь показалась уверенность, словно черные глаза уже просчитали следующие ходы Хатаке.        – Не особенно много, на самом деле, – выдохнув, начал ассасин. – Не могу Вам точно сказать, насколько сильны и опасны ее глаза, ведь ни разу в своей жизни с ней не сталкивался в бою. Однако, могу уверенно сказать, что душа у нее черная, а характер стальной и ужасный. Она монстр, но монстр в понятиях человеческих, и ничего хорошего ожидать от нее не стоит.        – Откуда Вы знаете это? – спросил Какаши, пытаясь подвести Дэвида к ответу, который Хатаке уже знал.       Копперфилд молчал. Он смотрел на шиноби из-подо лба и крутил в руке перо. Хатаке показалось, что он слышит, как быстро и сильно бьется сердце в груди ассасина, но уверен в этом не был. Возможно, это было его собственное сердце.        – Я знаю ее дочь, – тихо ответил Дэвид.       Какаши задумался, смотря на ассасина точно таким же взглядом, как тот смотрел на Хатаке. Но ничего прочитать не смог на лице воина, то говорило лишь о том, что Дэвид не хочет обсуждать эту тему, но никаких тайн в глазах не было, кроме лишь одной – той, которую скрывает кровь, текущая по жилам Дэвида Копперфилда.        – Это все лишь глупая игра, Какаши.       Ассасин говорил стальным голосом. Впервые Хатаке слышал настолько низкий и уверенный говор у Дэвида. Хокаге молчаливо уставился на Копперфилда, в надежде, что ему не придется все говорить самому.        – Я, честно, – ассасин выдохнул, и его голос смягчился, вновь становясь знакомым, – честно, Какаши, не хочу ничего скрывать. И в этом нет смысла. Нам бы все равно пришлось рассказать тебе все, что знаем. Но не таким образом я хотел открыться пред тобой.       Хатаке даже не заметил, что Дэвид обращался к нему на «ты». Он лишь смотрел на ассасина, понимая, что сам загадал эту загадку, когда Дэвид пытается быть открытой книгой. Весь тот день, когда Какаши пришел на обед к ассасину, Копперфилд старался отвечать на каждый вопрос, пытаясь быть откровенным, честным, пытаясь стать ближе.        – Я не удивлен, что ты сам все понял, Какаши, – вновь сказал он.       Дэвид ждал. Он хотел, чтобы Хатаке сказал все сам.       Но у Хокаге были две догадки, и лишь в одной из них он был точно уверен.        – Ты – Учиха, – твердо, наконец, сказал Какаши, констатируя факт.       Дэвид выдохнул.        – Наш с Лиззи дедушка был ассасином. Его звали Питер Копперфилд. А бабушка из древнего, по истине, Какаши, древнего клана, который постиг на себе ту же участь, что и клан Учих.       Хатаке занервничал. Много ли было на свете кланов с той же горькой судьбой, что и у Учих? Нет. Та ночь, когда Итачи уничтожил весь свой клан, стала памятной, о ней знали во всем мире. Но Какаши никак не мог припомнить ничего более похожего на тот случай. По крайней мере, о таком Хокаге не слышал.        – Клан Окаме, – продолжил Дэвид. – Его истребили люди, что жили вместе с ним в одной деревне – в Кита но Хиноде. Покуда сила их была великой, на деревню постоянно нападали, из-за чего нередко страдали и обычные жители. Оттого они и подняли бунт. И в одну ночь повесили почти всех из клана, не желая больше терпеть набеги убийц. Оттуда и была наша бабушка – Кёка Окаме, – голос Дэвида постепенно терял свою яркость, все больше и больше становясь хрипящим. – Дедушку наняли жители Кита но Хиноде, чтобы тот изловил последние остатки Окаме, но тот, найдя бабушку, забрал ее с собой, к себе в Лиден. Однако здесь обычные люди, привыкшие к тому, что у ассасинов нет чакры, пугались Кёки, ее силы, которую та хранила в себе. Посему Питер и Кёка покинули Лиден. И в конце своего путешествия остались в Конохагакуре но Сато, – он зашелся кашлем, спешно запивая его теплым чаем. – Там они жили обычной жизнью шиноби. Ходили на миссии, строили свое будущее. Тогда у них родился мой отец – Трот Окаме. У него была довольно сильная чакра, из-за того, что в клане Окаме матери отдавали часть своей силы детям во время беременности. Может быть, именно из-за этой силы его и избрала Мцыри. Скорее всего, так и было. Ей нужна была лишь его сила, – он смотрел на свои пальцы, что оглаживали керамику чашки, повторяя все ее изгибы, и взгляд его был суровым и тяжелым, словно в глаза ему налили свинца. – Да, я уверен в этом.       Какаши молчал. Голос ассасина совсем осип, и он снова сделал глоток чая, о котором Хатаке совсем забыл.        – Что потом? – спросил Дэвид, поднимая свой многотонный взгляд на Хатаке; Какаши ничего не ответил. – После смерти родителей отец женился на Мцыри, и у них родился я. Не знаю почему, но мать согласилась дать мне имя, которое больше подходит для жителей Лидена. Однако фамилию носил я бабушки. Как и сама Мцыри. Она вообще очень любила историю клана Окаме, и сейчас я понимаю, что это было лишь из-за их силы. Но силу эту я не унаследовал, я ничего не имею от клана Окаме. Разве что кудри и огромное тело (хотя и у дедушки были кудрявые волосы), а все остальное от матери, – Какаши невольно кивнул, соглашаясь с тем, что лицо у Дэвида было точно Учиховское. – Вскоре после моего рождения мать уговорила отца покинуть Коноху и отправиться в то место, где раньше жила бабушка. Они думали, что жители Кита но Хиноде уже смирились с тем, что у людей есть чакра, которую можно использовать как силу. Однако это оказалось ложным. Хотя жители деревни и поумерили свой пыл. Все же они продолжали избавляться от людей с чакрой. Думаю, они уже и не помнят, из-за чего изначально они стали убивать. Скорее, это стало уже просто местной традицией, – Дэвид пожал своими плечами, словно это явление было совершенно обычным. – Тогда родилась Лиззи, которая была копией бабушки, если бы не худоба. Розовые кудрявые волосы Окаме и раскосые зеленые глаза, – она словно была воплощением любви Кёки и Питера, а не Мцыри и Трота.       Тут Дэвид замолчал. На его лице не было ничего кроме отчетливой принадлежности к клану Учих. Бледная кожа, точеные изгибы носа и скул, черные глаза, в которых не прочтешь ничего. Такой Дэвид Какаши нравился меньше.        – Я был совсем ребенком. И не понимал, что происходит. Однако теперь вижу ясным взором то, что мать была лишена рассудка, – сказал он это горьким голосом, и Какаши словно почувствовал эту горечь на своем языке. – Сила, которую унаследовала Лиззи опьянила Мцыри. И та стала жить одной лишь целью – воспитать достойного наследника. Истинного воина, в котором течет кровь Окаме и Учих. И все, что мог сделать мой отец – это спасти меня от Мцыри, чей разум словно утекал куда-то вдаль. Тогда я и расстался со своей семьей.       В кабинете снова стало тихо. Дэвид больше не мог выдавить из себя ни слова, оттого он судорожно завертел в пальцах перо, пристально смотря на него. Казалось, еще немного и перо загорится от взгляда Учихи, что оставался тяжелым. Хатаке думалось, что внутри ассасина бушевала ярость, но тому удавалось скрывать ее.        – Значит, ты покинул свою семью из-за того, что мать лишилась рассудка? – спросил Хатаке; Дэвид кивнул. – Как ты смог один найти этот город?        – Никак, – бросил Дэвид, пожав плечами. – Я его не находил. Не искал даже. Просто случилось так, что, отправившись с отцом на его работу, я увидел то, чего увидеть был не должен, – Дэвид задумался, сощурив свои глаза, словно пытаясь разглядеть то, чего видеть он не должен. – Это произошло как-то случайно. Мы с отцом остановились в порту, и, пока он разбирался с провизией, я просто бегал по пирсу за галками, – вдруг лицо ассасина стало грустным, его брови взметнулись вверх, а уголки губ потянулись вниз. Он выглядел несчастным, вспоминая этот день. – Я мчался по пирсу, когда к нему пристал огромный корабль, с белыми парусами, что были, клянусь, до самого неба. И свысока на меня смотрел черный флаг, на котором улыбался череп Роджера.       Хатаке стал догадываться о том, что произошло дальше, но останавливать Дэвида не решился.       Казалось, что эти воспоминания смогли пробудить в Учихе чувства, которые он не желал скрывать, отчего Какаши становилось легче.        – Но под Роджером, Какаши, я тогда точно видел, как под ним был странный знак, – он хмыкнул, выпячивая свою широкую грудь навстречу взору Какаши, и только сейчас Хатаке смог заметить, что на жилете Копперфилда сверкала брошь в виде знака ассасинов. – Я спросил у отца, почему этот пиратский флаг такой странный. Но отец не видел то, что я ему показывал. Он видел только череп, но не знак. И лишь когда отец сел возле меня и посмотрел в мои глаза, кажется, на его лице была паника, но какая-то радостная. Не знаю, Какаши. Он тут же стал просить меня описать этот знак, а потом вбежал на этот пиратский корабль. Я даже не успел ничего понять, как отец со слезами обнял меня и поцеловал, оставляя мою руку в ладони капитана.       Дэвид замолчал. Молчал и Хатаке. Но, будто что-то вспомнив, Копперфилд усмехнулся и вновь заговорил, горько улыбаясь:        – Я рос на корабле. Был пиратом. Но помню, как в один миг все изменилось. Когда на Галку ступила нога Дженни, – взгляд черных глаз устремился куда-то вдаль, словно Дэвид разглядывал это воспоминание наяву. – Она была в голубом платьице, совсем еще девочка со шляпкой, и ветер сдувал с нее ленты, развязав бантик. Я был старше ее и прыгал рядом с Дженни, как козлик, а она ненавидела пиратов и смотрела на меня, словно я какой-то неотесанный чурбан.        – Ну, больше она так на тебя не смотрит, Дэвид, – улыбнулся Какаши после длительного молчания ассасина.        – О, поверь мне, Какаши! – воскликнул тот, смеясь. – Иногда она смотрит на меня именно так! – он замолчал. – Но уже чрез призму любви.       Они вновь молчали. На стене тикали часы, за окном шумела вьюга, стуча ветками об окно.        – Какаши, – подал голос Дэвид, – У тебя ведь был шаринган?       Хатаке не понравилось то, к чему этот вопрос может привести, но врать смысла не было, и он кивнул, подтверждая.        – Какаши Хатаке, – как-то мечтательно протянул Копперфилд. – Ниндзя тысячи джицу. Гений шарингана, – он усмехнулся, возвращая свой взор к лицу шиноби. – Научи меня. Научи меня пользоваться этой дьявольской штукой.       Хатаке опешил. Нет, взгляд его все был таким же чистым, уверенным, лицо спокойным и серьезным, но внутри растекалось беспокойство.       Он ведь даже и не думал, что раз Дэвид с таких ранних лет покинул свою семью, то его просто некому было обучать всему этому. Обучения у ассасинов заключались, если так можно выразиться, в тайджицу, в использовании оружия, клинков. Здесь никому не было дела до чакры. А значит, Дэвид Учиха хоть и имел шаринган, но пользоваться им не умел.        – Ты его уже активировал? – спросил Какаши, не особо понимая, о чем сейчас думать.        – Кого? – непонимающе уставился Учиха.       Хатаке усмехнулся, еще раз спросив, активировал ли Дэвид шаринган, или же до сих пор не представляет себе, что это вообще такое. Ассасин сказал, что активировал его еще давно.        – У тебя он обычный, или…, – начал было Хатаке, но его перебили.        – У меня уже мангекьё шаринган, Какаши, – шиноби уставился на ассасина, и тот прочел его мысли. – Мы с Лиззи довольно много всего прочитали про шиноби Листа, так что… я знаю кое-что об Учихах. И могу сказать, что мне очень повезло, что отец отдал меня Эдварду, а не вернул в Коноху.       Дэвид как-то грустно улыбнулся, и Какаши понял, что тот говорит про ночь, когда Итачи вырезал весь свой клан. И вправду, если бы Дэвида вернули в Коноху, то тот, возможно, был бы уже давно мертв.        – Как ты его получил, если не секрет? – вопрос был бестактным, но Какаши было все равно.       Учиха замолчал. Только сейчас Какаши смог заметить, что от уличного света, который проникал в кабинет через окно, волосы Дэвида были иссиня черными, а глаза будто втягивали свет внутрь себя, как черные дыры. И как он только сразу не заметил то, насколько Дэвид Копперфилд выглядит Учихой?       Ассасин сжал свои зубы, отчего его скулы напряглись, выпячиваясь по бокам белокожего лица. Он смотрел на перо, которое в мгновение согнулось пополам, громко хрустнув, его брови были опущены, закрывая глаза от Какаши.        – Я убил свою сестру, – сухо и холодно, словно зима, что застала Хатаке, когда тот вошел в лес, окружавший Лиден, сказал Дэвид, не поднимая своих красных Учиховских глаз.