Истории

      The Lonely Colliery – Alexander Faris       Хокаге вновь гулял по Лидену.       Улицы города залились красным светом от вечернего солнца, отражая его в лицо мужчины своими блестящими сугробами. Домой по-прежнему не хотелось. Люди, прогуливающиеся по тротуарам, не так давили на Какаши, как это делало общество Маринетт и Поллианны, и посему мужчина с удовольствием протискивался между детьми, что так норовили врезаться в его ноги, отмечая про себя, насколько жители города кажутся беззаботными и легкими.       Даже шум, который наполнял собой Лиден, был приятен слуху Рокудайме. Все эти грохочущие кареты, кричащие женщины в теплых платках у лавок со всякими безделушками, ржущие лошади, отбивающие по дорогам один и тот же такт, смех детей, восклицания их родителей; где-то зазвенели колокола, где-то загудел поезд – все это было таким живым и большим, что Хатаке успевал лишь впитывать эти звуки, не заботясь о времени, делах и мыслях, которые опять бешено роились в его пепельной голове, что до сих пор скрывала под собой шляпа.       Они с Дэвидом еще долго разговаривали в присутствии картин с кораблями и потрескивающего камина.       После такого откровенного признания Учихи, ассасин поинтересовался, каким образом Хатаке получил свой мангекьё шаринган. И Какаши не посмел отказывать своему новому знакомому в этой информации.       Он лишь один раз в своей жизни произносил это вслух – когда пришлось отчитываться перед Третьим о завершении миссии. И тогда подростка бешено трясло, а слова не складывались в нормальную речь. Однако проклятые слова все же сорвались с его уст. «Я убил Рин» – сказал Какаши Третьему, стараясь не вслушиваться в свой же голос.       И в этот же раз Хатаке не решился вслух говорить о произошедшем. Принимая все риски, ругая себя, Какаши вновь поступил как идиот, позволяя Дэвиду заглянуть в свои глаза, чтобы тот увидел все пережитое. На самом деле, Хатаке просто хотел отдать ассасину должное, показать то, что Дэвид может доверять Хокаге так же, как это пытается делать сам Какаши.       Он ругал себя за невнимательность, за то, что попался под генджицу Учихи, словно не знал, насколько это может быть опасно.       Дэвид мог легко убить его, это мог сделать кто-то другой, пока Какаши находился в воспоминаниях Копперфилда. Этот промах мог стоить ему жизни, а Конохе лишения Хокаге. Снова. И пришлось бы Цунаде вновь занять пост Хокаге. Она бы проклинала Хатаке всю свою оставшуюся жизнь за то, что он покинул свой пост так рано, заставляя Пятую еще раз сесть на стул Хокаге пред столом, забитым бумагами.       Но Какаши все равно показал Дэвиду то, как умерла Рин.       Вообще, в последнее время Какаши только и делал, что пытался переосмыслить свою жизнь в свободное от обязанностей Хокаге время.       После встречи с Обито, да и вообще после войны, Хатаке словно заново увидел этот мир, словно все это время шаринган в глазу опьянял взор Какаши, а теперь он, наконец, протрезвел.       Теперь он впервые принял произошедшее. Принял то, что Рин погибла от его руки, принял то, что этого было не избежать, принял все потери и теперь пытался смотреть вперед, просто оставив пережитое внутри, прошлое, которое ушло и больше не вернется никогда.       С этим действительно стало легче жить. Теперь Хатаке, если и был готов к бою, то к такому, где он будет стараться выжить, а не делать это по привычке.       После того, как Дэвид покинул воспоминания Какаши, его глаза снова наполнились слезами.       Плачущий Учиха, – ухмылялся Хатаке.       Все эти Учихи были для него словно отдельная раса. Все они – бешеные, эмоциональные и одновременно апатичные. Они сдерживают эмоции внутри себя и всегда ходят угрюмые, серьезные, чтобы на время боя позволить этим эмоциям захватить их сознание полностью – ведь так, они становятся только сильнее. Уже давно не секрет, что именно эмоции дают мощь Учихам. И чем сильнее их любовь, их боль, страдания, тем сильнее они становятся, тем опаснее становятся их возможности. И есть такие Учихи, что эмоциональны всегда. Они плачут буквально от всего (Хатаке вновь ухмыльнулся), глупые, эксцентричные, активные, бешеные. Они только и делают, что не думают своей головой. Словно они вообще не умеют рационально мыслить, позволяя себе жить лишь сердцем, отчего глупят, совершают необдуманные поступки, за которые потом Какаши приходится прикрывать их задницу.       Нет, Дэвид – не Обито. Какаши это понимал. Просто, черт возьми, почему же он такой эмоциональный, и почему это так подкупает Хатаке?       В какой-то момент, в голову Хокаге прокрались воспоминания о том, что Обито растила его бабушка. Родителей у него не было, и бабушка всеми силами старалась отвлечь мальчишку от страданий по потере близких, балуя его, даря свою заботу и отдавая себя полностью внуку. В отличие от обычных семей Учих, где дети воспитывались в строгости, не имеющие право на пренебрежение традициями, Обито Учиха рос, окутанный любовью и теплом.       Дэвид же, в свою очередь, до пяти лет хоть и воспитывался матерью, однако это был не тот возраст, когда в Учиху вложили характер. Это случилось куда позже, когда тот уже был на попечении у Эдварда Кенуэя – пирата, который растил мальчика на своем корабле, среди остальных «моряков». Очевидно, пираты не отличались особой сдержанностью в эмоциях, чаще всего они, наоборот, мчались за свободой, не сковывая себя в каких-либо рамках, отсюда и шла несдержанность Дэвида. Он был эмоциональным, свободным в чувствах.       Возможно, именно эти факты так сильно отличали Обито и Дэвида от остальных, знакомых Какаши, Учих. И из-за того, что у Учих эмоции ощущаются куда острее, нежели у обычных людей, эти двое никак не могли научиться сдерживать свои слезы, которые текли по их щекам вне зависимости от ситуации – было ли им больно, или же они были радостны – слезы наворачивались на их глаза, подтверждая для всех окружающих то, насколько открыты эти два Учихи.       Однако, как это по-учиховски – убивать свою же сестру ради силы.       Конечно, Какаши не сомневался, что Дэвид любит свою сестру просто до безумия сильно (Учихи по-другому и не умеют), и он бы никогда не дал ее в обиду. Но все же он убил ее. Позволил ей – своему сокровищу – налететь горлом на свой же клинок, позволил ей умереть.       А Элизабет? Тоже хороша. Хатаке так и не понимал до конца, что же это было? Самоотверженная любовь к брату или же необдуманный риск? Хатаке почему-то казалось, что и то, и другое.       Они разговаривали о способностях шарингана так долго, что наступило уже время обеда, на который Хатаке так любезно был приглашен. На этот раз, за столом были лишь они с Дэвидом и Дженнифер, что безумно обрадовалась, увидев Какаши. И, хотя она была куда бледнее обычного, и ела совсем как птенец, отказавшись даже от вина, Дженнифер все равно оставалась все такой же улыбчивой и легкой, как и всегда.       За столом Дэвид вновь заговорил о Мцыри и честно признался, что даже и не надеется на свою личную победу. Копперфилд был уверен в своей слабости пред матерью. Отчего (тогда его глаза вновь стали несчастными, однако они были наполнены такой сильной любовью к Дженнифер, что даже Хатаке умилился этим чувствам) ассасин, глядя на свою невесту, откровенно рассказал своему гостю, отчего Дженнифер до сих пор не носит его фамилию.       Оказалось, что Дэвид только и делал все эти года, что они с Дженнифер вместе, что думал о ее будущей жизни, когда он уже погибнет от рук Мцыри и покинет свою возлюбленную. Все, чего ассасин хотел, так это то, чтобы госпожа Скотт-Кенуэй смогла с легкостью найти себе достойного мужа, после смерти Дэвида. Ведь его проще найти, будучи просто одинокой, чем оставшейся с клеймом вдовы. Таких женщин в Лидене, как оказалось, было очень много, и отчего-то они не могут найти себе новых мужей. И это расстраивало Дэвида. Мысли о том, что Дженнифер обязана будет оставаться одинокой до конца своей жизни, мучили Копперфилда слишком сильно.       Они были помолвлены, на грубоватом пальчике Дженнифер сверкало кольцо, что купил ей Копперфилд, но дальше дело не заходило.       От такой горячей речи, где Дэвид постоянно признавался в своей сильной любви к своей невесте, Дженнифер не смогла сдержать свои слезы и захлюпала своим носом прямо за столом.        – Ох, Дэви! – взмолилась она, подтирая салфеткой слезы. – Как ты можешь так мучить меня этими словами!? Как ты можешь так глубоко ранить меня – свою невесту?        – Любовь моя! – воскликнул Дэвид, чьи Учиховские глаза вновь наполнились слезами (Ками-сама, неужели глаза его еще не болели?). – Все, чего я желаю – это счастья тебе и моей дорогой Лиззи!        – Как же ты не понимаешь! – Дженнифер была обижена. – Если ты умрешь, то не будет важно, чью фамилию я ношу! Ведь я не позволю тебе покинуть этот мир в одиночку. Куда бы ты ни шел, мой родной Дэви, я пойду за тобой!       От такого признания Копперфилд совсем не мог сдерживать свои эмоции. И они обнимались, признавались друг другу в любви, словно два голубя, которых постоянно изображают как символ любви – они миловались и ворковали. И обычно Хатаке бы просто лениво закатил свои глаза от подобной сцены, но на этот раз, он просто смотрел на них и тосковал от того, как же на самом деле им страшно. Как же страшно жить с такими мыслями, когда ты просто ждешь своей смерти от рук родной матери и боишься за будущее родного человека, и как же страшно жить, когда твой возлюбленный живет ради смерти.       После обеда они еще долго сидели в кабинете Дэвида. Ассасин расспрашивал Какаши о шарингане, о том, как лучше тренироваться. Иногда разговор заходил куда-то слишком далеко, и Хатаке, сам того не замечая, совсем расслабился, попивая горячий чай (который, по удивлению, до сих пор ему не надоел), он смеялся с шуток Дэвида, иногда даже сам подшучивая на разные темы.       И так они сидели до тех пор, пока Хатаке не заметил вечерние красные лучи солнца, что пробивались в окно сквозь черные ветви деревьев. Напоследок он предупредил Дэвида о том, что чем больше он будет использовать свой мангекьё шаринган, тем быстрее ассасин ослепнет.        – Если такова цена того, что я смогу хотя бы немного ослабить Мцыри, то я готов лишиться зрения хоть сейчас, – твердо и честно сказал Дэвид.       На этом Хатаке оставил его.       Он вышел во двор, подставляя свое лицо последним лучам солнца, вдыхая влажный и холодный воздух и думая, куда бы направиться ему теперь.

***

      Последним местом, где еще ни разу не ступала нога Хокаге, оказался район Чапел. Он находился на краю Лидена, на противоположном конце от района, где находились апартаменты Какаши, если идти по верхней части города. Насколько понял Хатаке, там по большей мере жили одни моряки, что остались на зиму в родном городе, проводя время со своей семьей. Делать в этом районе было особо нечего, однако от безделья Какаши все же решил прогуляться туда, тем более что пешком от особняка Кенуэя идти было всего около часа.       Безусловно, Чапел отличался от Веста (так назывался район, где остановился Какаши) по всем параметрам. Дома казались беднее, по сравнению с домами Веста, больших карет здесь Какаши практически не повстречал, да и кэбов проезжало мало, чаще всего мужчины ездили здесь на обычных деревянных повозках, что скрипели своими досками, заледеневшими от мороза. Даже дети здесь казались куда меньше и проще, укутанные в теплые тулупы, они бегали с какими-то бумажками подмышкой, натянув на лоб шерстяные кепки. Женщины не были одеты в яркие платья, а на их бедрах были повязаны все неизменные шерстяные серые платки.       И хотя этот район казался серым, а чем ближе Хатаке подходил к его окраине, тем почему-то сильнее он пах рыбой и сырой водой, все равно Какаши здесь было спокойно.       Возможно, – думал он, – ему просто надоела красота. Здесь ее было слишком много, слишком все было ярким, красным, золотым. Богатство. Денежное богатство – оно было везде. Даже лепнина говорила о достатке. Все эти шпили, что покрывали крыши домов, горгульи, что смотрели на Какаши свысока, отслеживая каждый его шаг, мерзко улыбаясь своими каменными мордами, картины со своими вездесущими темными глазами, прекрасными пейзажами, красивыми женщинами и мужчинами, статуи, памятники – все они были живыми, богатыми. И все они выставляли это напоказ.       Хатаке никогда не мучился от нехватки денег. Когда отец оставил его, то даже небольшая зарплата шиноби, которую он получал из-за миссий низкого ранга (даже если бы он был один в команде, то Третий бы не пустил его на более сложные миссии), он все равно с легкостью выкручивался из ситуаций, – добывал себе пищу собственноручно, в ручьях, в лесах, и никогда не нуждался в большем (настолько не нуждался, что ни разу так и не воспользовался деньгами, что достались ему от умершего отца). А потом, чем сильнее он становился, тем сложнее получал задания, где платили много и хорошими новыми монетами. Но тратить их было некуда. Разве что после нападения Пейна, Рокудайме распорядился частью своих личных денег на закупку материала и рабочей силы, дабы как можно быстрее отстроить родную Коноху.       Так и получилось, что Хокаге, неискушенный богатством, сидел, можно сказать, на мешках золота, словно дракон из сказки, и никуда их не тратил. Даже ему самому вдруг стало смешно, смотря на апартаменты, что выделили ему в Лидене – сам-то он давно уж живет в обычном общежитии, где кровать-то появилась совсем недавно, и куда переехал еще будучи подростком, подальше от дома, на полу которого ребенок нашел тело мертвого отца. С деревянными стенами, без картин, без цветов. На столе две фотографии, на полках книжки Джирайи – вот и все приданное Шестого Хокаге.       И тут, в Лидене словно змей (Орочимару, черт тебя дери) пытался искусить его своими дарами, но Какаши сам того не замечая, все пытался брать поменьше, дабы не привыкнуть, дабы не купить себе домой перину помягче, а одеяло полегче. Ему все это ни к чему. Вот уж если бы тут, в Лидене был бы писатель как Джирайя…, вот тут Хатаке мелочиться бы не стал, конечно. А может и стоит узнать? Может, спросить у Дэвида о таком? Да, а почему бы и нет? Спросит Какаши. Обязательно спросит.       Тем временем, Хатаке подошел к самому краю города. Пред ним опять в вечерних сумерках шевелился барьер, а из него потихоньку стали выходить уставшие ассасины. Они о чем-то тихо разговаривали, иногда кряхтя от усталости, зевали и посмеивались. Какаши смотрел на них, понимая, что воины идут с работы, идут по домам, может к семьям, может в одинокие квартиры, где их никто, кроме картин, не ждал. Кто-то шел в паб, что из окон светил желтым на улицу, зазывая их – усталых людей, обычных людей после работы, – к себе на огонек, чтобы наконец-то отдохнуть. И Хатаке вдруг будто бы почувствовал их усталость, почувствовал изнурение от долгой ходьбы по развалинам заброшенного города, в поисках врагов. И ему вдруг тоже захотелось на этот уютный огонек, что так сладко мерцал в окошках паба, на деревянной и скрипящей от зимнего ветра вывеске которого аккуратно черными облупившимися красками было написано: «Пьяная Устрица».

***

      https://www.youtube.com/watch?v=rv3Nl-Od9YU&list=WL&index=13       или       Fireplace Sounds - Medieval Tavern - Inn Ambience – The Guild of Ambience       Внутри было тепло. Все столики, к сожалению, оказались заняты, поэтому Какаши пристроился в углу бара, за которым стояла милая девушка с золотистыми волосами, что волнами лежали на ее слегка широких плечах. На ее бедрах (Хатаке просто не мог этого не отметить и не ухмыльнуться здешней моде) был повязан шерстяной платок, однако поверх него все же висел желтоватый от множества стирок передник.       Девушка натирала полотенцем, что свисало с ее плеча, большие кружки и выставляла их на железный поднос. Она даже не обращала внимания на клиентов, разговаривая с ассасином, что сидела перед ней. Казалось, они были подругами. На лицах девушек были легкие улыбки, и ассасин, казалось, спокойно делилась всеми последними новостями. Хатаке не упустил возможности послушать, однако тема была какой-то скучной и бесполезной.       Какаши окликнул девушку за стойкой, стараясь сделать это так, чтобы ассасин не заметила его лица, и попросил себе кружку горячего сливочного эля. Та, как-то приторно улыбнулась, сощурив темные раскосые, как у Ямато, только меньше, глазки и налила Хокаге полную кружку, что только что старательно натирала полотенцем.       Разговор девушек возобновился, а Какаши мирно слушал его, попивая хмельной напиток и постепенно расслабляя свои плечи. Отчего-то этот день его вымотал. Хатаке сейчас хотелось просто послушать гул, тихий гул уставших ассасинов, что также, как и он, пили сейчас хмельное, растекаясь на стульях поудобнее. В углу трещал камин, освещая своим оранжевым огнем полутемный паб, отчего здесь становилось еще уютнее, девушка за стойкой изредка гремела кружками; кто-то хрипло посмеялся, кто-то застучал вилкой о тарелку – это был приятный шум.        – А мисс Работаю-Пока-Не-Упаду сейчас где? – спросила девушка за стойкой.       Ассасин довольно хмыкнула, веселясь с шутки подруги, и, сделав глоток хмельного, ответила:        – Скоро должна прийти. Поужинаем и дальше работать.        – А ты-то уж куда? – недовольно шмыгнула носом девушка. – Вы с ней только с задания вернулись, отдохни хоть чутка.        – Да уж отдохнула я сто раз, – ассасин потупила глаза в кружку. – Уж третий день заканчивается, как мы вернулись.        – Так вы и вчера ночь не спали, сегодня не будете. А завтра что? В лазарет к Генри?       Какаши и сам не знал, зачем слушал их разговор, но отчего-то он его успокаивал. Девушки так тихо и (Какаши не уверен, что дело не в эле) забавно болтали, что у мужчины на душе становилось тепло. Такие обычные проблемы, словно он не в пабе Лидена сидел, а в Ичираку, у себя, в Конохе.        – Да уж побывали там, – с ноткой грусти, но все же с легкой улыбкой ответила ассасин.        – Кстати, – вдруг голос девушки стал серьезнее, – как последняя миссия прошла?       Ассасин помолчала, будто вспоминая, как прошла миссия трехдневной давности.        – Весело, – пожала она плечами, – чуть ли не ногами вперед к Генри прибыли.        – У вас вообще с ней спокойно миссии проходят когда-нибудь? – ухмыльнулась девушка за стойкой.        – Да, бывало, вроде, и такое. Просто не в этот раз, – ассасин уперлась на руку щекой и погладила пальцем в перчатке кружку. – Еле выбрались. Думала, все, родители меня уже только в гробу увидят. Лиззи все ребра отбили, не знаю, чего она все бегает, когда ей в лазарете лежать надо.       Сердце Хатаке забилось сильнее от знакомого имени. Если ассасин говорит о мисс Копперфилд, то такое пропускать мимо ушей не стоило. Игра-то продолжается.        – Да-а-а, – после недолгого молчания, наконец, протянула девушка за стойкой. – Она себя вообще не бережет.        – Так она до сих пор повязки на груди меняет….       Ассасин задумалась, вглядываясь в свое отражение на пустой кружке, в которую тут же налили еще эля.        – За мой счет, – улыбнулась с ноткой сожаления блондинка.        – Мне кажется, что она так себя скоро в могилу сведет, – прошептала ассасин, совсем расстроившись.        – Дэвид ей не позволит, Мелисса.       Разговор был определенно о мисс Копперфилд.       Теперь Хатаке знал еще и то, что девушка и впрямь была ассасином, что ходит на задания, причем таким, что даже побои ей не почем, когда стоит вопрос о безопасности города. По всей видимости, госпожа Элизабет отдавала всю себя работе, не беспокоясь о здоровье, что вообще Хатаке никогда не поддерживал, хоть и сам раньше часто избегал лишний поход в госпиталь.       Допив кружку эля, Какаши почувствовал, как его щеки залились румянцем, отчего ему вдруг стало некомфортно. Положив на барную стойку пару монет, он уже хотел подняться со стула, чтобы направиться домой, когда в дверях увидел знакомую куртку ассасина. Отвернувшись обратно к бару, он уперся взглядом в кружку, вслушиваясь в шаги девушки, которые сопровождались постукиванием трости о деревянный пол.       Усевшись прямо возле Какаши, Элизабет сняла с себя капюшон и поприветствовала ассасина Мелиссу и девушку за стойкой, которую, как теперь Хатаке узнал, звали Элла.        – Мы как раз о тебе вспоминали, – весело заговорила Элла. – Тебе винца подогреть?       Мисс Копперфилд широко улыбнулась, и покачала головой.        – Кофе мне, – сказала она, – горячего и крепкого кофе, – Элизабет помолчала, осматривая своих знакомых. – Надеюсь, вы обо мне вспоминали только хорошее?        – О тебе плохого не вспомнишь, Лиззи, – хихикнула Элла.        – Это радует, – ассасин поелозила на стуле, устраиваясь поудобнее. – А то вышло бы не очень хорошо, если бы господин Хокаге услышал обо мне что-то плохое.       Элизабет хихикнула, замечая удивленные лица своих знакомых, после чего обернулась к Какаши, что спешно снял с головы шляпу и пригладил свои волосы рукой. Она как-то кокетливо (или же это опять эль) улыбнулась Хатаке, отчего тот не удержал своей улыбки. Его так глупо поймали. Хотя, если честно, он и не надеялся, что уйдет незамеченным, когда увидел в дверях госпожу Элизабет.        – Добрый вечер, мисс Копперфилд, – слишком низким голосом сказал Хатаке, все еще мелко улыбаясь.        – Добрый-добрый, господин Хокаге, – Элизабет все хихикала. – Отдыхаете? – Какаши кивнул. – Не ожидала, что такой человек как Вы будет отдыхать в таком месте.        – Так это что, – громко и удивленно заговорила Элла, – и вправду тот самый Хокаге, что приехал к нам в город из самой Конохи?!       Элизабет засмеялась еще громче.        – Во-первых, – заговорил Какаши, игнорируя возглас блондинки, – Вы меня, мисс Копперфилд, совсем не знаете, чтобы быть уверенной, какие места я предпочитаю посещать, – Какаши говорил по-доброму, но нотку язвительности убрать не смог, скорее посмеиваясь с Элизабет. – Во-вторых, я могу сказать о Вас то же самое.        – Ох, ну, а Вы, я полагаю, уже успели что-то разузнать обо мне.       Кажется, монолог Какаши ее не задел, чему мужчина был, на самом деле, рад. Обидеть девушку он не пытался.        – Ну, уж времени я зря не терял.       Хатаке заказал себе еще одну кружку эля, желая напиться так, чтобы по возвращению в дорогущие апартаменты, он смог моментально заснуть, не замечая глаз девушки с картины.       Его тут же познакомили с Мелиссой – ассасином, с которой Элизабет часто отправлялась на совместные задания.       Мелисса оказалась сдержанной особой, чьи темные волосы были заделаны в неприметный пучок на затылке. Глаза ассасина чем-то походили на грачиные, – такие же черные, мелкие и такие же круглые. Девушка вообще напоминала Какаши неприметного грача, сидя с прямой спиной и опущенными плечами в черном одеянии ассасинов, на котором сверкали от каминного огня серые узоры.        – Как продвигаются поиски тамплиеров? – поинтересовался Какаши, делая глоток горячего эля.       Мисс Копперфилд глубоко вздохнула, посмотрев на чашку с кофе.        – Результаты нулевые, – отрезала ассасин. – Ночью пойдем смотреть подземные ходы.       Как мисс Копперфилд объяснила, весь Лиден под землей был испещрен подземной канализацией, однако для удобств передвижения ассасинов, уровень вод там был понижен максимально.        – Вы были у господина Грегори? – поинтересовалась Элизабет.        – Ма-а-а, – Хатаке уже совсем расслабился, – был.        – Вам не о чем беспокоиться, господин Хокаге, – тихо сказала Элизабет, однако уши Какаши все равно резануло от слова «господин», – Вы под нашей защитой, и мы не позволим им Вас тронуть.        – Я и не беспокоюсь по этому поводу, госпо… а-а-а… мисс Копперфилд, – промямлил Какаши, закрывая уставшие глаза. – Я знаю, что они пришли не за мной. Я думаю, что господин Грегори пришел к тому же выводу что и я, потому и желает отправить Вас в Коноху…        – Что?! – воскликнула Элизабет, чем вывела Какаши из моментного расслабления. – Что Вы сказали? Куда меня отправить?       Мисс Копперфилд пребывала в дичайшем возмущении, если так можно сказать. Точнее, она была вне себя от ярости.        – Так это…, – Хатаке закинул свою пятерню за голову, однако вспомнив о том, что сейчас лучше не притрагиваться к волосам, просто ухватил себя за шею, улыбаясь так, что от глаз остались лишь ресницы, – в Коноху, мисс Копперфилд, Вам не сообщали?