Истории

      The Enduring Pride – Jason Graves, Austin Wintory       Какаши судорожно ходил по коридору госпиталя взад-перед. Дверь в палату, в которой находилась сейчас мисс Копперфилд, находилась прямо перед ним, охраняемая двумя АНБУ. Хатаке понимал, что мисс Копперфилд прекрасно сейчас видит, как перед ее дверью бродил в неистовстве Рокудайме – тени, блуждающие следом за Какаши по полу и прятавшиеся за порогом палаты, выдавали его.       Он не знал, как начать с ней разговор.       Цунаде-сама, которая долгое время находилась в шоковом состоянии, после которого последовала столь ужасная ярость, что Хатаке просто смылся из кабинета, настояла на том, чтобы Рокудайме не откладывал разговор с мисс Копперфилд. И Шикамару, стоявший все время в дверях кабинета, тоже решил, что будет лучше решить проблему немедля. Но Какаши не знал, как ее решать. Он не знал, что должно будет последовать за сим разговором.       В последней выписке Шизуне (которую прочитала Цунаде-сама) писалось о том, что когда нападения демона на деревню стали слишком частыми, самураи решились отправиться туда и поймать демона своими силами – в стране Железа стали беспокоиться о том, что демон решит напасть и на них. Об этом не писали в газетах попросту оттого, что никто об этом не знал. Однако Шизуне удалось связаться с Мифуне, считая, что тот может знать что-то о деревне Ките но Хиноде, так как страна Железа находилась относительно недалеко. Таким образом, ей удалось узнать, что и самураи не смогли поймать демона, который унес жизни практически всего выступившего отряда. И тогда Мифуне созвал совет Пяти Каге, где было решено от каждой страны отправить по отряду шиноби. Конечно, тогда Каге не смогли сойтись в одном мнении, не смогли создать общую группу поимки демона. Из-за чего отряды каждой страны выступали в разное время. И было это, скорее, соревнованием – чьему отряду удастся поймать демона. Очевидно, никому не удалось этого сделать.       И сейчас Какаши, до сих бродя по коридору госпиталя, держал перед собой папку с делами шиноби Листа, которые погибли при выполнении миссии по поимке Кровавой Волчицы.       В конце концов, Какаши остановился. Он смотрел на дверь, за которой не горел свет, и, ему казалось, буквально видел за ней Элизабет, ожидавшую его появления. Сжав сильнее папку в руке, он распахнул дверь, не заботясь о собственной воспитанности.       В палате было темно. Было уже поздно, и оттого грозное темное небо стало еще более черным, что казалось невозможным. Гром до сих пор гремел, изредка сверкали молнии, но дождя по-прежнему не было. Хотя Какаши знал, что его и не будет – зимой в Конохе часто бывали сухие грозы – предвестники беды – и, наверное, это был первый раз, когда гроза и вправду смогла известить Какаши о надвигающейся угрозе.       Элизабет стояла возле окна и слушала неутихающий ветер с громом. Она была одета в странную белую сорочку, скрывавшую все ее тело до пят, отчего девушка выглядела призраком в ночи. Глаз ее был закрыт, а лицо выражало умиротворение. Но лишь мгновение – стоило Какаши закрыть за собой дверь, отрывая палату от единственного источника света – коридора, – как глаз Элизабет распахнулся, и в нем Какаши увидел ярость, загнанного в угол, хищника (или же это ему только показалось).       Какаши подошел к столу, рядом с которым стояла мисс Копперфилд, и кинул на него папку.        – Что это? – тихо и холодно спросила Элизабет.        – Откройте.       Она подошла ближе к столу и раскрыла папку. Какаши молча наблюдал.       Он уже успел подумать, что в такой темноте Элизабет ничего не сможет увидеть, но руки той вдруг затряслись, как и все ее тело вместе с головой. Она прикрыла дрожащей ладонью свой раскрытый рот и шумно задышала. Тело ее склонилось над папкой, и одной рукой она уткнулась в стол, чтобы не потерять равновесие. Какаши отчего-то показалось, что сейчас она вот-вот заплачет. Но этого не происходило. Она тяжело и рвано дышала, и, наконец, разложила, дрожащей рукой, все листы на поверхности стола.        – Вы их помните? – сурово спросил Какаши, смотря на трясущуюся девушку, словно та замерзла, склонившуюся над столом.       Мисс Копперфилд ничего не отвечала. Она продолжала испуганно рассматривать фотографии. Среди лиц убитых, были еще и фотографии их тел, найденных в лесу. Какаши решил оставить их в этой папке, желая произвести на Элизабет большее впечатление.       Он до сих пор не знал, что решит этот разговор, и чем он должен будет кончиться.       Наконец, она выпрямилась. Всю ее продолжало колотить, и, уткнувшись спиной в подоконник, девушка судорожно выдохнула. Ей нездоровилось. И Какаши прекрасно видел, как Элизабет была близка к тому, чтобы упасть в обморок.        – Дэвид как-то сказал мне, – начал Хатаке, смотря исподлобья на мисс Копперфилд, – что вы бы всё мне рассказали. То, что Мцыри – ваша мать, то, что Дэвид перенял силу клана Учиха. Об этом, – он кивнул на папку, – вы бы мне тоже рассказали?       Элизабет молчала. Глаз ее был закрыт, и дрожащие пальцы ее рук запутывались в серых кудрях. Девушка словно была в трансе.        – Вы убивали столько лет, – продолжал говорить Какаши, и от его слов тело Элизабет вздрогнуло. – Вы убивали беззащитных, – девушка вновь вздрогнула. – Убивали самураев, шиноби, – Элизабет ударила головой окно позади себя. – Вы являетесь международным преступником, мисс Копперфилд.       Наконец, из-за туч выплыла луна, и свет ее проник полоской в палату, обнажая пред Какаши Элизабет, что самозабвенно била головой окно. И тогда Хатаке смог увидеть ее босые ноги, которые выглядывали из-под юбки сорочки девушки. И они были уродливыми. Кожа на них была красной, сморщенной, и казалось, будто бы их до сих пор покрывали волдыри от ожогов.        – Ответьте уже что-нибудь, – Какаши поднял взгляд на лицо ассасина, не в силах более смотреть на ее изуродованные ноги, но та продолжала бить головой окно, сильно при этом жмурясь. – Вы убили своего отца! – не выдержав поведения Элизабет, закричал Какаши.       И тогда девушка остановилась. Все ее тело будто стало деревянным, и она задержала свое дыхание, наконец, открыв глаз. Но она продолжала смотреть наверх, когда Какаши продолжил грубо говорить:        – Я не понимаю, что это за мазохистские желания у Вас – смотреть со скорбью на фотографии своего отца, которого Вы же и убили – это отвратительно!        – Замолчите! – взревела в неистовстве Элизабет.       И тогда она, наконец, обратила свой дикий взор, наполненный злобой и яростью, к Какаши.        – Вы ничего не знаете! – кричала она. – Вы не знаете, что говорите!       Она быстро оказалась возле Какаши, и тогда ему показалось, что глаз ее стал черным.        – Тогда ответьте за свои поступки! – закричал в ответ Какаши, не боясь ярости Элизабет.       Девушка скрипнула своими зубами, и тогда лунный свет, наконец, достиг ее лица. И Какаши увидел, что зрачок Элизабет был бордового цвета – цвета крови. Ее лицо исказилось в оскале, обнажая звериные клыки, и девушка громко зарычала:        – Я не обязана отчитываться перед Вами!        – Вы – преступник! Вы убили наших людей! – кричал Какаши. – Если Вы ничего не ответите, то я имею полное право засадить Вас!        – Да хоть убейте меня! – рычала Элизабет.        – Это Вам и светит за все Ваши преступления!        – Вы ничего не знаете!       Элизабет отошла от Хатаке. Она продолжала рычать, и Какаши чувствовал, как чакра ее буквально бушевала внутри тела девушки. Ненависть, озлобленность, ярость – все это было осязаемым и буквально заполнило собой всю палату.        – Вы ничего не знаете, – вновь повторяла Элизабет, ходя взад-перед по палате. – Вы ничего не знаете…       Голос ее стал дрожать, а вместе с тем и все ее тело.        – …Вы ничего не знаете…, – бредила она.        – Зачем Вы их убивали? – спросил Какаши, более не в состоянии выносить бредящей девушки.       Она остановилась и посмотрела на Рокудайме. Глаз ее смотрел дико, и вся она казалась Какаши воплощением животного бешенства. Элизабет дышала сквозь сжатые зубы и судорожно сжимала свои кулаки. И, в какой-то момент, Хатаке смог заметить, что с рук ее на пол капала черная кровь.        – Они приходили, чтобы убить меня и мою семью! – прорычала она.       Какаши замолчал. Он продолжал смотреть на дрожащую Элизабет. У той, казалось, скоро пойдет пена изо рта.        – Зачем Вы убили своего отца? – аккуратно вновь спросил Какаши.       Но, как бы ему того не хотелось, этим вопросом он вывел Элизабет из секундного спокойствия (которое таковым не являлось).        – Уходите! – закричала она, рыча.       Мисс Копперфилд тут же оказалась возле Какаши, хватая его за кофту своими звериными когтями и царапая его грудь.        – Уходите! – прорычала вновь она.       И Какаши уже казалось, что она была готова прогрызть своими клыками его горло, когда девушка вдруг прижалась к его сердцу и тихо замолила:        – Оставьте меня в покое…       Какаши отпрянул назад, и клок его кофты остался в сжатой руке девушки. Он продолжал смотреть на Элиазбет, когда та, с опущенною головой пала на свои колени, закрывая свое лицо трясущимися руками. И он ждал, что та сейчас заплачет, но этого всё не происходило. Она просто сидела на полу и сквозь свои ладони умоляла Какаши оставить ее.

***

      Endure Pain (Naruto Remix) – Samashi       Вновь Рокудайме ступал по коридорам резиденции, как и каждое утро. Однако сегодня шаги его были медленными, шаркающими, и сам Какаши был уставшим куда больше, чем обычно.       Идти на работу совсем не хотелось. Не хотелось вставать с постели, не хотелось больше думать, не хотелось начинать новый день. Рокудайме больше не хотелось никакого союза с ассасинами, не хотелось больше знать о существовании Братства, Ордена. Не хотелось ему больше вообще что-либо знать. Он, наверное, теперь отдал бы многое за то, чтобы все это забыть страшным сном и более не вспоминать никогда. Все, произошедшее прошлым днем, казалось теперь Какаши каким-то ужасающим наваждением, нежели чем-то настоящим.       Остановившись напротив своего нового кабинета, Какаши уткнулся в дверь головой и тяжело вздохнул.       За Сиэлем и Элизабет сейчас следили АНБУ. Всю ночь они сторожат ассасинов. Самым, наверное, обидным для Какаши во всей этой истории было то, что ни Дэвид, ни Сиэль не рассказали обо всем Хатаке. И, хотя Дэвид был сейчас далеко, однако Сиэль, оправляющийся от ран в госпитале, сейчас считался, по сути, соучастником Элизабет. Если бы он рассказал сразу, то тогда бы к нему никто не имел почти никаких претензий, те, скорее, были бы ко всему Братству и вообще к Лидену. Теперь же, когда он находится в Конохе, его привлекут за сокрытие Элизабет. Точно также, как и Мелиссу. Хатаке хоть и отправил девушку домой, однако откровенно приказал Тензо не спускать с нее глаз, хотя это и выглядело как то, что Тензо всего лишь сопровождал ее. Никому из ассасинов нельзя было теперь доверять. Никого из них нельзя было отпускать из Конохи. Это все, что знал Хатаке. Что теперь делать дальше – он не знал.       Еще вчера Цунаде написала письмо господину Грегори о том, что все прояснилось, и теперь Коноха ждет объяснений за сокрытие убийцы.       Какаши боялся реакции на ситуацию Дэвида. Учихи и без того слишком непредсказуемы, и Какаши знал, что Дэвид любил свою сестру больше, чем собственную жизнь. Ко всему еще и прибавлялось горе Дэвида по своей невесте, которой нездоровилось. Какаши боялся, что от всего произошедшего Копперфилд просто потеряет голову.       Разговор с Элизабет вчера был окончен в тот же момент, как девушка пала на колени пред Рокудайме и стала молить того, оставить ее в покое. Так Какаши и поступил, покинув ее палату скорым шагом. Проходя мимо палаты Сиэля, Хатаке слышал, как Фантомхайв пытался подняться с постели, однако ирьенин, видимо, следивший за ассасином, стал его отговаривать от этой затеи. Какаши знал, что Сиэль слышал их разговор с мисс Копперфилд. Однако заходить к нему не стал. Обсуждать что-либо с Сиэлем Какаши не хотелось совсем. Теперь с ним и Элизабет диалог будет вести лишь Ибики Морино, как бы прискорбно для Какаши это не звучало.       Наконец, Какаши оттолкнулся своим лбом от двери, и вставил в нее ключи. И тут же сердце его пропустило удар, ускоряясь в бешеный темп – дверь была открыта, а замок – взломан. И, хотя Какаши не чувствовал ничьей чакры, отчего-то он понимал, что там точно был не Наруто. Он распахнул дверь, которая даже не успела скрипнуть, и яростно осмотрел свой кабинет.       Прямо пред его столом стояла мисс Копперфилд, облаченная в одежду ассасинов.       Взбешенный Хатаке тут же достал из подсумка кунай и быстро подошел к Элизабет, подставляя к ее горлу острие.       В ее глазу не было никаких эмоций, кроме мольбы. Она не отпрянула от куная, позволяя Какаши угрожать ее жизни, и открыто смотрела в самую глубь его глаз. Он не мог более ровно дышать в присутствии девушки – она заставляла его терять самообладание, заставляла его злиться.        – Что Вы тут делаете? – прошипел он после долгого молчания.       Элизабет долго не отвечала, и Какаши мог почувствовать, как тело ее задрожало.       Он увидел в ее руке трость и тут же приказал ей откинуть оружие. И девушка повиновалась. Трость звякнула о дерево, за ней полетел подсумок, звеня внутри ножами, а за ним и наручи.       Элизабет подняла свои руки, сдаваясь воле Какаши.       Они продолжали смотреть друг другу в глаза, оба тяжело дышали.        – Позвольте мне уйти, – прошептала ассасин.        – Уйти? – все еще озлобленно прошипел Хатаке. – Вы вообще понимаете, что наделали? Вы не обокрали чью-то лавку, мисс Копперфилд. Вы долгие годы убивали людей, – голос Какаши дрожал от злости, но он продолжал говорить тихо. – И Ваш отец – был тоже нашим джонином. Вы убили Трота Окаме и целый отряд шиноби Конохи. И я молчу об отрядах других стран, куда мы уже направили письма о Вашей поимке.       Последние слова были ложью. Какаши и сам не до конца понимал, зачем сказал это, ведь Цунаде решила повременить с оглаской о поимке Кровавой Волчицы, пока господин Грегори не соизволит изъясниться.       Какаши продолжал давить острием на горло девушки, которая до сих пор не попыталась спастись от лезвия. Она продолжала трястись, и руки ее до сих пор были подняты.        – Я прошу Вас, – шептала она, словно боясь услышать собственный голос. – Прошу, господин Хокаге… умоляю, дайте мне уйти, и Вы больше никогда не услышите обо мне…        – Как я могу отпустить серийного убийцу? – непонимающе прошептал в ответ Какаши. – Как я могу отпустить Кровавую Волчицу, забравшую жизни моих людей?       Элизабет молчала. Казалось, она хотела что-то сказать, но голос ее подвел, и она смогла лишь открыть свой рот, словно задыхающаяся рыба.        – Я обязательно понесу наказание за все, забранные мной, жизни, – наконец, прошептала она, и под конец, голос ее вновь совсем пропал, но она продолжила еле слышно сипеть: – О, я клянусь Вам, я поплачусь за все содеянное. Если Вам угодно, то убейте меня сами, но не сейчас. Прошу Вас, я не могу умереть сейчас!       Голос ее вернулся, и он несказанно дрожал, отчего Какаши вновь казалось, что девушка вот-вот заплачет. И глаз ее сверкал так, словно, еще немного, и из него потекут горячие слезы, но ничего не происходило. Она лишь продолжала умоляюще смотреть на Какаши.        – Прошу! – взмолилась она еще громче. – Прошу Вас, вспомните о Дэвиде! Вспомните о Дженнифер! О, не вините никого в том, что я натворила! Не злитесь на Сиэля, прошу Вас! Не злитесь на Мелиссу! В этом всем лишь моя вина, только я должна нести наказание за все те смерти, что я принесла в чужие дома! Только лишь меня должны повесить, как сделали это жестокие люди с моим кланом! Но ни Дэвид, ни Сиэль…        – Закрой свой рот!       От громкого и резкого голоса Хатаке чуть не вздрогнул, однако ему удалось удержать себя, отдавая отчет, что за спиной стоит Сиэль и спасая этим жизнь Элизабет, горло которой от резкого движения он бы точно вспорол.       Какаши убрал кунай от девушки и обернулся к Сиэлю. Он стоял в дверях твердо, с прямой осанкой и поднятым вверх подбородком. Рукой он упирался о свою сверкающую трость, а позади него стояли АНБУ.       Элизабет тут же бросилась к нему.        – О, мой дорогой Сиэль! – взмолилась она, падая пред своим учителем на колени. – Прости меня! Прости, если только сможешь, если только в твоем сердце есть хотя бы крохотные остатки любви ко мне, прости!       На душе у Какаши вдруг стало совсем паршиво от такой картины. Ему было искренне больно смотреть на такую Элизабет, хотя и ругал он себя за подобные проявления чувств к убийце.        – Замолчи и поднимись с колен, Элизабет! – Сиэль был неприступно холоден, взгляд его ни разу даже не опустился, он смотрел прямо на Какаши.        – Сиэль, прошу тебя! – вновь взмолилась надрывающимся голосом девушка, поднимаясь на ноги. – Если только сможешь ты простить…       Кабинет заполнил звук удара. Какаши не успел ничего понять, когда Сиэль рукой, облаченной в белую перчатку, хлестнул Элизабет по лицу. И девушка замолчала, смотря в пол.        – Я сказал тебе молчать, Элизабет, – теперь даже Какаши показалось, что Сиэль был слишком жесток.       Казалось, что и весь кабинет заморозился от хладнокровного ассасина, который до сих пор ни разу не посмотрел на свою ученицу, теперь молчавшую.        – Ты сбежала из-под стражи, – продолжал он говорить твердо. – Хотя, тебе ясно дали понять, в каком положении ты находишься. Ты совершила все те убийства, и теперь тебе нести за это наказание, Элизабет. Ты знала, что, рано или поздно, ты поплатишься за все содеянное. И этот день наступил, – он продолжал смотреть на Какаши, и тому казалось, что говорил все это ассасин ему. – Ты должна быть благодарной Какаши за то, что он до сих пор не засадил тебя в тюрьму, Элизабет, где ждет тебя лишь смертная казнь, – девушка покорно слушала своего учителя, не смея того перебивать. – Однако ты сбегаешь из госпиталя, чтобы просить его отпустить тебя. Ни один, уважающий себя, человек не отпустил бы тебя – серийного убийцу. Ты думаешь, что господин Хокаге не уважает себя? – Элизабет молча покачала головой, отрицая. – Тогда более не смей пререкаться! Прими судьбу, как положено человеку в твоей ситуации. Ты меня поняла? – Элизабет молча покивала головой, соглашаясь. – Тогда господин Хокаге сейчас же решит твою дальнейшую судьбу, и ты покинешь этот кабинет под конвоем. И более не посмеешь самовольничать.       Элизабет вновь кивнула. Она стояла спиной к Какаши, и тому было не по себе не знать, какие сейчас эмоции были на ее лице. Однако, почему-то, казалось, что оно было смиренным.       В тот же момент, Какаши понял, что все в кабинете ждали его решения. Но он не знал, что делать.        – Как ты здесь оказался? – спросил Какаши у Сиэля первое, что пришло в его голову.        – Я заметил, что Элизабет не было в ее палате и сообщил об этом одному из стражей, что охраняли меня, – он кивнул головой позади себя, указывая на АНБУ, тенями стоявших в коридоре. – Там была Принцесса Цунаде, и она позволила мне пойти вместе с конвоем. Если бы ее просто схватили и повязали, то Вы бы так только вывели ее из себя. Я же пришел сюда, чтобы усмирить ее.       Какаши молча кивнул. Мисс Копперфилд, казалось, даже не дышала.       Заметив знакомую маску в коридоре, Рокудайме, наконец, решил издать приказ:        – Зо, – твердо заговорил он, – сопроводи мисс Копперфилд под арест. И скажи Ибики, чтобы без моего приказа он не начинал допрос.       АНБУ кивнул и, не дожидаясь ничего более от Рокудайме, вывел Элизабет из кабинета под руки. Та шла с опущенной головой и не сказала более ни слова.        – Сиэль, – вновь заговорил Какаши, когда они остались наедине (часть АНБУ осталась в коридоре, но дверь кабинета теперь была закрыта), – объяснишь?       Ассасин твердо кивнул, соглашаясь. Они оба продолжали стоять друг напротив друга, и тогда Какаши заметил взгляд Сиэля на своем кунае, который Хатаке до сих пор сжимал в руке. Он не знал, тревожило ли Сиэля то, что Рокудайме до сих пор не расстался с оружием, или же то, что этим оружием он угрожал Элизабет. Посему поспешил убрать кунай обратно в свой подсумок.        – Это долгая история, Какаши, – спокойно заговорил Сиэль, словно без Элизабет ему было легче. – Но сразу хочу тебе сказать, что, если бы Элизабет была действительно столь опасным монстром, то ни один бы ассасин не согласился оставить ее в живых, – он замолчал, выжидая реакции Какаши, но тот молчал. – Элизабет любила своего отца сильнее всего. И она тот человек, который уважает каждую жизнь, даже такого отребья, как напало на нас тогда, в лесу. В этом мы с ней слишком отличаемся, – он задумался, но вскоре продолжил. – Я говорю это к тому, что все, убитые ей, являются огромной ношей для нее. Она знает, что наделала. Я не хочу оправдать этим ее поступки. Я хочу, чтобы ты знал, когда в следующий раз решишь напомнить Элизабет о всех ее преступлениях, что она лучше всех нас знает, сколько крови невинных людей на ее руках.       Впервые за все время, Какаши почувствовал укол совести за сказанное Элизабет прошлым вечером. Он действительно пытался задеть своими словами девушку, хотел надавить на нее, сделать ей больно за то, что она сотворила. Но, после слов Сиэля, он, наконец-то, понял, что и без его слов Элизабет страдала. Настолько, что та готова принять даже смерть за содеянное.       Тем временем Сиэль продолжал:        – Можешь ли ты представить себе боль человека, всю свою осознанную жизнь который, знал, что где-то далеко есть его отец и младшая сестра, над которыми нависла угроза обезумевшей Учихи? – Какаши не ответил. – Представь себе, человека, который спустя столько лет находит свою сестру, но, вместо милой девочки, пред ним оказался убийца, который забрал жизнь даже любимого отца. Я знаю, что ты можешь увидеть его лицо, закрыв глаза, – но Какаши не нужно было закрывать глаз, он и так прекрасно сейчас видел лицо Дэвида Копперфилда. – И теперь, подумай, как мог этот человек простить ей все грехи? Как мог он так слепо полюбить ее?       Какаши ничего не отвечал. Ответа он не знал. И оттого ему становилось все хуже на душе.       Сиэль, после недолгого молчания, вновь заговорил:        – Если ты обращал свое внимание на даты, если таковые вообще были указаны, то мог заметить, что первое свое убийство Элизабет совершила в шесть лет.       Какаши, признаться честно, не особенно следил за датами. Он смотрел на них, но не считал, сколько Элизабет было тогда. По началу, даты казались неважными, а затем Хатаке пребывал в слишком возбужденном состоянии, чтобы вновь вернуться к датам и подсчитать возраст девушки.        – Она была совсем ребенком, Какаши, – продолжал Сиэль. – Как ты думаешь, способен ли ребенок добровольно убить человека? – Рокудайме ничего не ответил, ибо ответа он точного не знал. – Как ты думаешь, стал бы ребенок специально уродовать своих жертв так, что после их смерти было невозможным распознать личность? – вновь Какаши ничего не ответил. – В Ките но Хиноде, правда, дела всегда обстояли ужасно в отношении к людям с чакрой. И ты это уже, наверняка, знаешь. Они выискивали своих жертв, и, когда выходили на след семьи Элизабет, Мцыри заставляла свою дочь, втайне от отца, убивать врагов. Но Элизабет была ребенком, который не мог управлять силой демона внутри себя. Потому она теряла всю человечность, из-за чего, в приступах бешенства, непроизвольно уродовала своих жертв.       Сиэль все это говорил спокойно. Взгляд его был абсолютно чист, голос не дрожал и был тверже стали. Какаши же чувствовал огромную тревогу внутри себя.        – Мцыри уверяла свою дочь, что все те люди приходили затем, чтобы забрать жизни ее родителей, – продолжал ассасин. – И маленького ребенка убедить в этом было слишком легко. Элизабет теряла свою голову от одной лишь мысли, что кто-то угрожает ее семье. И все, чего она желала всю свою жизнь – защитить своих родителей. Но сделать это ей не удалось, когда Мцыри погрузила свою дочь в генджицу и заставила ее убить собственного отца. Лишь когда генджицу спало, она смогла увидеть пред собой изуродованного отца. Тогда Мцыри сказала, что это было сделано для ее же блага, – Какаши задержал свое дыхание от паники, разраставшейся внутри него. – Элизабет на тот момент было уже четырнадцать лет. И, после смерти отца, она продолжала убивать врагов, ищущих смерти ее и ее матери. Она никогда не верила Мцыри до конца, после смерти господина Окаме, однако продолжала бояться за жизнь своей матери. Но, когда Элизабет было семнадцать лет, Мцыри покинула ее. За ними пришли люди, желавшие убить их. И, договорившись, чтобы их отпустили, Мцыри оставила им свою дочь, которую должны были отпустить потом. Платой за свободу – была честь Элизабет. Но та не смогла смириться и убила насильников. Тогда ее и схватили, – Хатаке судорожно задышал, на душе было так паршиво, что он опустился на стол, продолжая монотонно смотреть на ассасина. – Ее привязали к столбу, подложили под ноги солому, объявив на всю деревню о том, кто она такая. Тогда люди начали закидывать ее камнями, проклинать. И Элизабет была готова принять свою судьбу. Она смиренно ждала смерти, искренне веруя, что только такой исход сможет хотя бы немного искупить ее грехи, – Какаши тяжело выдохнул и опустил свой взгляд, не в силах более смотреть в уверенное и умиротворенное лицо ассасина, стоявшего по-прежнему с прямой осанкой. – Я видел это все своими глазами, – вдруг сказал Сиэль, заставляя Хатаке вернуть к себе взгляд. – Это был тот день, когда Дэвид, наконец, решился забрать от обезумевшей матери свою сестру. И все мы тогда пробирались сквозь разъяренную толпу, что закидывала камнями связанную Элизабет в одном ночном платье, смиренно ожидавшую своей смерти. И на моих глазах в нее кинули горящий факел, от которого взметнулись десятки языков пламени, обхватывающих ее худое и слабое тело, – Какаши смотрел на Сиэля со скорбью в глазах, словно Элизабет сгорела тогда заживо; впервые, Сиэль смотрел на Какаши с болью; и говорил он так, словно желал причинить себе эту боль намеренно. – Конечно, Дэвид сначала ненавидел Элизабет за все ее прегрешения. Однако, взглянув в ее глаза, он смог простить ей все в одно мгновение. И возлюбить ее так, как никого прежде не любил. Он разделил ее боль. И рассказал обо всем нам. Элизабет никогда не говорила об этом. Потому она бы ни за что не рассказала об этом и тебе. И никому более. Допросы бесполезны, Какаши.       Воцарилась тишина. Сиэль вновь приобрел на своем лице спокойствие и уверенность. Он выжидал, что ему скажет Рокудайме, но Какаши лишь молчал. Он откровенно не находил слов, он даже не понимал, что чувствует сейчас внутри. Мысли роились в бешеном темпе, но в то же время казалось, что голова была абсолютно пуста. Что-то на дне души шептало ему, но слова Какаши разобрать не мог.        – И, если ты решишь казнить ее, – вдруг снова заговорил спокойно Сиэль, – то забери и мою жизнь тоже, – на это заявление Какаши вскочил со стола и хотел было что-то сказать, но ассасин не дал ему сделать этого. – Если ты решишь посадить ее в тюрьму, то посади и меня тоже. Какое бы решение ты не принял, знай, что я последую повсюду за моей Элизабет. И, если ей суждено умереть сейчас, то я умру вместе с ней.       Какаши молчал. Сердце его бешено колотилось в грудной клетке, отчего Хатаке было уже больно. Он смотрел на уверенное лицо ассасина, на котором не было ни капли сомнения или сожаления. И Рокудайме чувствовал себя мышью, загнанной в угол оттого, что не знал, как ему поступать. Хотелось остановить время и дать себе пару мгновений на отдышку. Хотелось упасть на пол и забыться в неведении. Хотелось закончить все, что разворачивалось сейчас перед ним.       Однако, вспомнив наконец, кто он такой, взяв себя в руки, Какаши приказал войти АНБУ в кабинет. И даже тогда Сиэль был невозмутим, когда Хатаке приказал бойцам посадить ассасина под арест.