Истории

      The Inexorable Advance Of Mr. Delaney – Max Richter       Оглушающий грохот заполнил все сознание Какаши. В ушах свистел ультразвук, и лишь отдаленно раздавался еще какой-то шум, но Хатаке не мог ничего разобрать. На мгновение он увидел белые зубы в страшном оскале, показались чьи-то красные глаза, которые в черноте горели адским пламенем. И все вокруг выглядело нереальным, чьи-то жуткие вопли раздавались в ушах, но Какаши не понимал, чьи. В черноте блестел оскал, горели глаза, на лицо Хатаке лилась горячая жидкость, в которой он опознал чужую кровь, когда та попала в его рот, исказившийся в немом крике страха.       Воздух был осязаем, он пах кровью и был таков на вкус. Страх, беспомощность, ненависть, ярость – все это чувствовалось в этом воздухе, который казался Какаши липким и слишком плотным, чтобы им было возможно дышать. Чудовищные клыки белой ужасной улыбки изредка блестели в черноте, освещая для Какаши чей-то черный плащ, что казался ненастоящим. Чьи-то дьявольские красные глаза смотрели на него с желанием насытиться смертью, что, казалось, нависла над мужчиной.       Он чувствовал всем своим существом, как над ним витала Смерть, смотрящая своими жадными пустыми глазницами, ищущая его крови, ожидавшая его мольбы о пощаде, его криков, наполненных благоговейным страхом пред собственной кончиной. Но крики его были немыми, как и мольбы его. Какаши смотрел наверх, выискивая ангела смерти со сложенными на груди руками, пальцы которых обвиты были четками. Но ничего, кроме черной темноты, заполонившей все вокруг, как и сознание Какаши, не было. Казалось, даже демон со сверкающими красными глазами исчез, оставив после себя лишь смерть.        – Нет, – умолял кто-то в страхе, – прошу… пощади…       Кто-то до сих пор отвратительно мерзко булькал кровью, кто-то беспомощно стонал, не в силах кричать, кто-то рыдал, разрывая себе глотку. Все, оставшиеся в живых здесь, ждали своей смерти, и Какаши вместе с ними.       Он не мог больше думать ни о чем другом, кроме как о своей кончине. И в голове отчего-то появилась лишь одна мысль, которую он бы хотел напоследок сказать почему-то именно Сиэлю. Ему хотелось пообещать ассасину, что вместо него Какаши сам проводит Элизабет в последний путь, разделяя ее участь. И думая об этом, Какаши искал глазами девушку, с которой был готов покинуть этот мир, однако, вместо нее, взгляд наткнулся в темноте на чью-то белую кожу, которая стала постепенно прорисовываться, когда все звуки стихли. Лишь все тот же, кто умолял пощадить его, продолжал тихо стонать от страха, и тогда Какаши узнал в его голосе Левана.       Мужчина с белой кожей и красными глазами – тот, что вселил в Хатаке непомерный ужас пред своей кончиной, – сидел на одном колене возле тела Элизабет, и рука его, облаченная в белую перчатку, ласково гладила волосы девушки. Взгляд его вдруг снова направился на Какаши, прожигая своими демоническими глазами всю его душу. Демон медленно поднялся на ноги и, словно паря в воздухе, приблизился к мужчине. Какаши задержал свое дыхание, не отрываясь следя за Демоном.       Оказавшись совсем рядом с Хатаке, он наклонился и заглянул тому в глаза, отчего Какаши подумалось, что вот он – конец. Но вместо смерти, резко пришло осознание. Осознание того, что пред Какаши стоял не кто иной, как Себастьян Михаэлис.       Себастьян лишь одними своими пальцами сломал оковы на запястьях Рокудайме и помог тому подняться, поддерживая мужчину под плечо.        – Вы как? – спросил он озабоченно. – Можете стоять?       Какаши, которого постепенно отпускало чувство надвигающейся смерти, утвердительно кивнул, хотя сам не был до конца уверен, что ему удастся стоять самостоятельно.       В тот же момент в комнате вновь загорелась тусклая керосиновая лампа, освещая пред Хатаке истинный ад.       Только сейчас Какаши смог увидеть, что одна стена была разгромлена, словно в нее врезался огромный буйвол, разломав ту на огромные камни. И только сейчас Какаши смог почувствовать холод, гулявший знойным ветром по комнате. Все вокруг было в брызгах и лужах крови, которая, маслянисто до сих пор стекала по стенам на пол. Трупы людей валялись неестественно изогнутые. Их кости были переломаны, конечности оторваны, головы прошиблены и разбиты. Дверь была выломана, и на стенах коридора Какаши видел все те же черные брызги крови. Посередине комнаты по-прежнему лежала бездыханная Элизабет. Вся ее одежда была в крови, как и ее волосы. Пентаграмма под ее телом никуда не делась, словно Себастьян, убивая всех, старался обходить ее.       Тогда Михаэлис, наконец, отпустил Какаши и подошел к телу девушке. Он заботливо перевернул ее на спину и с нескрываемой тоской взглянул на ее разбитое лицо. Какаши отчего-то был уверен, что она давно умерла, однако тихий стон, словно гром, огорошил его, вырвавшийся с ее окровавленных уст. И сам Себастьян выглядел не менее ошарашенным, чем и Хатаке. Они оба некоторое время просто смотрели на Элизабет, которая, наверняка, сейчас мучилась в агонии от боли и сыворотки, которую вколол ей Леван.       Сам темноволосый сидел в углу, обхватив свои колени. Он трясся и качался взад-вперед, глаза его были широко распахнуты, и в них Какаши прекрасно видел истинный ужас. Он продолжал все стонать и что-то шептать, но из-за онемевшего от страха языка, разобрать его шепот было невозможно.       Себастьян аккуратно поднял на руки легкое тело Элизабет и понес его куда-то, выйдя из комнаты. Недолго думая, Какаши схватил за шкирку, дернувшегося в испуге, Левана и пошел за Себастьяном, волоча по окровавленному полу за собой темноволосого.       Они зашли в очередную комнату (до этого они проверили уже три помещения), в которой находилась кровать без матраса. На эту же кровать Себастьян и положил Элизабет, заботливо пройдясь по ее окровавленному лицу тонкими пальцами, до сих пор прятавшимися под окровавленной перчаткой. Припечатав к стене сильным ударом Левана, Какаши оставил того в углу, трясущегося от страха, и подошел к Элизабет.       Вся ее одежда спереди была пропитана кровью, ни единого чистого пятна не было на ее облачениях, и Хатаке откровенно не понимал, откуда было столько крови. Глаз ее метался под веком, рот был приоткрыт в немом болезненном стоне, дышала она тихо, почти незаметно. От нее исходил металлический запах крови, смешавшийся с еще одним ароматом, который Хатаке разобрать не мог. Ему было жалко Элиазбет. То, какой он видел ее сейчас, заставляло его сердце обливаться кровью. Внутри зарождалось неприятное чувство, словно Какаши предал Сиэля и Дэвида. И он не представлял, что будут чувствовать эти два ассасина, когда они узнают о случившемся и увидят Элизабет в таком состоянии.       Все то время, пока Какаши разглядывал девушку, Себастьян о чем-то пытался говорить с Леваном, однако разговора их Какаши не слышал, думая о своем. Тогда Себастьян покинул комнату, но вскоре вернулся. В руках его был таз со снегом. Он водрузил этот таз на хлипкий табурет, стоявший возле кровати, и стянул с себя куртку. Какаши молча наблюдал, как ассасин достал из своей подсумки, прикрепленной кожаными ремнями к его бедру, несколько бумажных пакетиков, в которых лежали бинт и вата.        – Скоро прибудет подмога, но ждать ее нет времени, – уверенно заговорил Себастьян, подходя к Элиазбет. – Моя метка не заживает на ней с помощью силы Волчицы, она может истечь кровью до того, пока шиноби Листа прибудут сюда.        – Думаете, они нас быстро найдут? – спросил зачем-то Какаши, словно думая, что Себастьян знает ответ.       Но тот лишь уверенно кивнул:        – Скоро, но нам нужно быть еще быстрее. Как Вы относитесь к женским телам?       Он вопросительно посмотрел на Хатаке, который не мог до конца понять вопроса. Решительно никак Какаши относился к женским телам. Не то, чтобы Хатаке много раз их видел, однако это по-прежнему были лишь тела. Какаши пожал плечами, до сих пор не понимая, к чему был задан этот вопрос.        – Тогда помогите мне, – кивнул на девушку Себастьян. – Вы будете промывать рану растопленным снегом, а я – зашивать.       Какаши хотел было сказать, что снег не успеет так быстро растаять, как, обернувшись, заметил в тазу лишь воду.       Себастьян передал ему мотки бинтов, расстегнул на Элизабет ее жилет и быстрым и резким движением разорвал на ней блузку.       Какаши не понимал, что он видел пред собой. Вся кожа девушки была в крови, над грудью показалось настоящее месиво, как и на ее животе. Сама грудь Элизабет была крепко перебинтована. Хатаке, честно признаться, ни разу не обращал внимание на то, что у девушки была по-мальчуковски плоская грудь, однако теперь ему было ясно из-за чего. Достав столовый ножичек, что сверкнул от света керосиновой лампы, Себастьян приготовился резать бинты на груди Элизабет. Какаши хотел было предложить спросить его подсумок с кунаями у Левана, однако ножичек с легкостью справился бинтами, наточенный ничуть не хуже скальпеля ирьенинов.       Тогда Какаши смочил бинт в воде и стал промывать рану Элизабет над ее грудью, стараясь не концентрировать свое внимание на месиве, творившемся на всем ее туловище. Себастьян, доставший из очередного бумажного пакетика изогнутую иглу уже с продетой в нее нитью, обошел Какаши и принялся аккуратно и уверенно зашивать ее глубокие раны, которые непонятно откуда появились на теле бедной девушки.        – Ваша метка? – спросил Какаши, недоумевая, что же за картина предстала перед ним.       Себастьян кивнул, не теряя со своего лица истинной концентрации на деле:        – Мы давно заключили сделку. Но из-за того, что ее душа и так уже принадлежала демону, моя метка разрастается и оставляет на ее теле такие раны.       Какаши многозначительно кивнул, но ничего не понял.        – Вы заключили сделку? – вновь спросил он, продолжая менять окровавленные бинты на чистые и промывать раны девушки.       Себастьян поднял свои красные глаза на Какаши, но тут же их опустил, но до Хатаке все же дошло, что все его мысли о демоне, все эти разговоры с Элизабет – были не впустую. Себастьян был истинным демоном, с которым Элиазбет заключила сделку. И теперь ее тело страдало от этих жутких ран, из-за того, что она оказалась в столь ужасной ситуации. У нее не было выхода, никто не мог ей помочь, посему она решилась стерпеть такую жуткую боль, желая лишь спастись. И Какаши не мог себе даже представить, какую непомерную боль стерпела девушка, призывая Демона. Она ведь даже не кричала.       Когда Какаши промыл от крови ее грудь и спустился на ее ребра, девушка вновь глухо простонала. Недолго думая, Себастьян зачем-то схватил ее руку и прокусил ее запястье своими клыками. Тонкие струйки крови потекли по бледной коже ее руки, и Себастьян, громко хлюпая, стал всасывать ее кровь, на что девушка судорожно вздохнула, и тело ее тут же обмякло. Элизабет потеряла сознание. Тогда Михаэлис выпустил изо рта ее ручку, оставляя на запястье четыре следа от клыков.        – Яд, – ответил он на немой вопрос Какаши. – Я впустил в ее кровь яд, чтобы той стало легче. Что-то вроде обезболивающего, морфея.       Какаши вновь многозначительно кивнул, наконец, кончив обмывать раны на теле девушки. Под ребром Элизабет зияла чернеющая рана, хоть и зашитая, однако не зажившая вовсе. Кожа вокруг шва переливалась всеми возможными оттенками черного, синего и красного, отчего Какаши с легкостью сделал вывод, что мясо вокруг раны давно начало гнить. И он откровенно не понимал, каким образом эта рана никак не могла начать заживать.       Какаши поменялся местами с Себастьяном, который продолжал зашивать свою метку. Леван по-прежнему тихо сидел. Его больше не трясло, однако из глаз его текли горячие слезы, и Какаши отчего-то показалось, что в отличие от него, Леван видел все, что происходило тогда в комнате. Иначе объяснить его продолжавшийся шок, Хатаке не мог.       Смотря на темноволосого, Какаши услышал, как Себастьян к чему-то громко принюхивался.        – Что с ней сделали? – спросил он, и от голоса его у Какаши по телу вновь стал разливаться страх.        – Он вколол ей какую-то сыворотку, – кивнул Хатаке на Левана, стараясь говорить твердо, но в силу усталости и выбитых зубов, у него это выходило отвратительно плохо. – Чтобы вызвать…        – Течку, – договорил за Какаши Себастьян, и Рокудайме в ответ лишь кивнул, не заботясь даже о том, что Михаэлис этого не видел. – Из-за тебя теперь, – обратился к Левану ассасин, не прекращая зашивать раны Элизабет, – ей придется в госпитале лежать, по меньшей мере, месяц, – Леван вновь задрожал. – Я надеюсь, Вы хотите убить его, Хокаге-сама?       Какаши удивленно уставился на Себастьяна. Было непривычным слышать, как ассасин использует в своей речи приставки, которые, казалось, были чуждыми у лиденевцев.        – Я живу уже столько лет, – пожал плечами Себастьян, словно прочитав мысли Хатаке, – уж знаю, как к Вам обращаться.        – Сколько? – бестактно спросил Какаши.        – Одному лишь демону известно, – Себастьян заговорщически улыбнулся, блеснув алыми глазами.       Воцарилось молчание.       Какаши думал над вопросом Михаэлиса о том, какую судьбу Рокудайме приготовил Левану. И, как бы не хотелось этого признавать, Какаши бы с удовольствием самолично лишил бы этого отморозка жизни. Но долг Хокаге не позволял его эмоциям взять верх над ситуацией. Какаши должен был отправить Левана в Коноху, где его бы допросил Ибики-сан. Нельзя было оставлять без ответа вопросы о том, каким образом сообщникам Левана удалось проникнуть к Коноху, в тюрьму, защищенную на тот момент бойцами АНБУ, и покинуть незамеченными деревню, запертую на ночь и охраняемую шиноби Листа. Эти вопросы висели в воздухе, никем незамеченные, и долг Какаши призывал сделать все, чтобы устранить брешь в защите Конохи.       Хатаке вновь кинул взгляд на обнаженное мертвецки бледное тело Элиазбет, на котором Себастьян заканчивал зашивать раны. И теперь Какаши мог видеть, как эти раны изображали собой всё ту же пентаграмму, что окрашивала собой сейчас пол в комнате, где все началось. И всматриваясь в белые руки Себастьяна, чьи пальцы ловко орудовали иглой с нитью, уже несколько раз менявшейся, Хатаке заметил, как на тыльной стороне его ладони чернела эта же пентаграмма. Тогда до Какаши, наконец, дошло, отчего Себастьян никогда не снимает свои перчатки, ведь даже на обеде у мисс Копперфилд, помнится, он сидел в них. Черные ногти Демона, словно под ними находились старые гематомы, столь контрастировали с белой кожей его рук и этой меткой, что Какаши с трудом верилось в то, что сейчас он видел. Он решительно не знал, было ли это настоящим.       Голова его кружилась и пульсировала от боли. Заплывший глаз от ударов не видел пред собой решительно ничего, кроме смутных пятен, не желавших вовсе превращаться в общую картину. Боль в ребрах и онемение во рту не давали Какаши понять, дышал ли он. Думая об этом, Какаши искренне забеспокоился, жив ли он вообще, или же Демон с черными ногтями готовил его и Элизабет в последний путь.        – Вы говорили о течке, – тихо начал Какаши, желая отвлечься от глупых мыслей, – я читал о клане Окаме, но там ничего об этом не писалось…. И Леван как-то упомянул о том, что Мцыри вспорола…       Договорить Какаши отчего-то не решился, словно этот факт душил его. Но Себастьян понял того сразу же. Лицо его тут же помрачнело.        – Из-за того, что внутри людей, принадлежавших клану Окаме, жили демоны-волки и демоны-волчицы, – заговорил Себастьян, – точнее, из-за их огромной связи, благодаря которой эти демоны делились всем, что у них было со своими людьми, Окаме чувствовали и, скажем так, «зов природы». У волков был гон, который передавался мужчинам, а у волчиц была течка, которая, соответственно, передавалась женщинам. Когда Элизабет было четырнадцать, у нее случилась первая течь. Тогда Мцыри, считающая, что течь порочит честь ее дочери, ножом повредила органы Лиззи. Спасали тогда ее, конечно, врачи, а не Мцыри, которая была не в состоянии остановить кровотечение, однако цели своей она все же добилась, и течь Элизабет более не беспокоила из-за сбоя гормонов и неспособности матки к деторождению, – ассасин посмотрел на Какаши, и лицо его оставалось мрачным. – Это сложная тема, Хокаге-сама…        – Какаши, – перебил ассасина Хатаке; Себастьян молча посмотрел на него. – Просто Какаши.        – Хорошо, Какаши-сан, – кивнул ассасин. – Это сложная тема, чтобы все понять до конца, тут нужно глубоко размышлять. Но я могу сказать Вам еще один ясный факт – течь волчиц замечают не только волки, точнее, не только мужчины клана Окаме чуяли течь женщин Окаме, а вообще все люди, у которых в организме преобладает тестостерон, – Какаши молча смотрел на Себастьяна, взгляд его был нечитаемым. – Просто, вижу, как Вы ведете своим носом, не понимая, что за запах Вы чувствуете, – легко пожал плечами Михаэлис, доставая новые бинты, чтобы обмотать ими раны Элизабет. – Это не означает, что теперь у Вас начнется гон, или что-то вроде того. На обычных людей это действует не так сильно, как на тех, у кого внутри заперт демон волка, конечно. Если бы это действовало также и на обычных людей, то я бы к ней Сиэля точно не подпускал, – он легко усмехнулся.       Какаши помог Себастьяну обмотать бинтами тело Элизабет, после чего Михаэлис стянул с себя свою рубашку и укутал ею мисс Копперфилд. Оставшись в одной майке, она надел поверх нее куртку, застегивая ее на все пуговицы, туго обтягивая грубой тканью свое тело. Плащ ассасинов он также отстегнул и накрыл им девушку, заботливо укладывая ее волосы.        – Если у Вас были какие-то планы на этого молодого человека, – Себастьян кивнул на Левана, – до прихода Вашей армии, то стоит поспешить.       Тогда Какаши, поддавшись непонятным чувствам, бушевавшим внутри целым штормовым океаном, кивнул благодарно Себастьяну, чьи глаза светились орлиным зрением, и, схватив вновь за шкирку темноволосого, вышел из комнаты, волоча по полу брыкавшегося от страха Левана.       Войдя в первую же попавшуюся комнату, Какаши со всей своей силы, что буквально вскипала внутри из-за отступающей сыворотки, запечатывавшей его чакру, швырнул Левана в стену. Он болезненно проскулил, вжимаясь в эту стену еще сильнее, словно пред ним стоял не Хатаке, а какой-то бешеный зверь, коим себя Какаши и ощущал. Ярость, которая вдруг охватила все сознание Рокудайме, буквально выливалась через края благоразумия.       Хатаке не знал, что ему делать, что говорить, и потому он молча бил Левана кулаками и ногами, не желая даже тратить на этого отброса свою чакру. Вкладывая в каждый удар всю ту беспомощность, которую Какаши ощутил, когда смотрел, как Леван избивал Элизабет, как он угрожал ей. Вспоминая ее крик боли, когда темноволосый ломал той руки, Хатаке с огромной ненавистью впечатал голову Левана в стену, и по ней потекли струи крови. Вспоминая, как Элизабет беспомощно смотрела на Какаши, ища у него защиты, но которую он дать ей не мог, Какаши пнул по ребрам плачущего Левана, слушая, как те хрустят. Вспоминая, как в истошном крике зашлась Элизабет, бьющаяся головой об пол, ради спасения от участи, что темноволосый приготовил для нее, Какаши впечатал тело Левана в пол, занес его руки кверху и сломал их.       Леван, зашедшийся сначала в крике боле, вдруг обмяк. И Какаши услышал, как за стенами кто-то огромным строем бегал вокруг дома. Он медленно вышел из комнаты, встретив пред собой Себастьяна, что умиротворенно улыбался Рокудайме и держал на своих руках Элизабет, ее лицо было нахмуренным, и Какаши понял, что та вновь очнулась.        – Поможете? – спросил Себастьян.       И Какаши молча поднес тонкую ручку Элизабет к его клыкам, что медленно и аккуратно вонзились в ее бледную кожу. Глаза демона благодарно блеснули.       Ухватив вновь за шкирку Левана, что оставался без сознания, Какаши вместе с Себастьяном, продолжавшим кусать запястье Элизабет, пошел по коридору, в конце которого уже стоял Тензо, облегченно выдохнувший, видя, как Хокаге направлялся уверенным шагом к нему.       Армия шиноби стояла наготове, охватив весь периметр разрушенной комнаты. По знаку Тензо они опустили оружие, и каждый, Какаши готов был поклясться, облегченно расслабил свои плечи и выдохнул, когда Рокудайме вышел к ним. Пусть лицо его было опухшим и посиневшим (об этом Хатаке даже забыл), все они были рады, что их Шестой был жив.