Истории

      The Commonwealth – Inon Zur       Внутри Какаши боролись две стороны, и тот никак не мог понять, которая была права. Единственное, от чего он отталкивался в своем решении, было то, что одна сторона говорила словами Мцыри. Учиха, засевшая в голове Хатаке, только и твердила, что мисс Копперфилд должна остаться в Конохе. Убивать ее Мцыри не просила. И только с этим позволил себе согласиться Какаши. Все остальное он отметал.       Господин Грегори Уэллс писал в своем послании все то же, что и рассказал Рокудайме Сиэль, и просил отправить израненную и ослабевшую Элизабет обратно домой вместе с Себастьяном. Он предлагал оставить Мелиссу или Сиэля в Конохе, дабы Рокудайме был уверен, что просто так оставить все убийства Элизабет Лиден не может.       Было решено, что до поимки Мцыри мисс Копперфилд будет находиться под пристальным контролем, как это всегда и было (в этом уверял господин Уэллс). Несмотря на то, что доказательств вины Мцыри не было практически никаких, Какаши и Цунаде-сама решили все же отпустить Элизабет домой.       Они пытались проникнуть в голову мисс Копперфилд и просмотреть ее воспоминания, но этого сделать не удалось даже Какою, которого к сознанию Элизабет не подпускала Волчица, запечатанная у нее внутри. Просить сделать эту работу у Ино Какаши не решился – не хотел, чтобы та, узнав горькую судьбу мисс Копперфилд, на эмоциях рассказала об этом Сакуре. Хатаке откровенно скрывал все, что ему удалось узнать за последние дни, от своих учеников, до сих пор заставляя их мотаться по миссиям. Те так полюбили Элизабет, что теперь Какаши от всего сердца желал им никогда не узнать, каким, на самом деле, монстром была когда-то мисс Копперфилд.       Понимая, что доказательств вины Мцыри никаких нет, Сиэль, которого наконец выпустили из тюрьмы, пообещал Какаши придумать, каким образом можно будет Хатаке доказать причастность Учихи ко всем тем убийствам. И Какаши поверил Сиэлю вновь. Он отпускал Фантомхайва домой, как и Мелиссу. Он всецело старался вновь поверить ассасинам, однако глубоко в подсознании он понимал, что отпускает их лишь из-за того, что по-прежнему помнил, где находится их город, и понимал, что никому не хочется иметь во врагах Конохагакуре но Сато.       Как ни старался Ибики-сан, Левана разговорить ему не удалось. Темноволосый находился в столь сильном потрясении, что не мог выдавить из себя ничего, кроме тихой мольбы о пощаде. Он словно не понимал, где находился, и кто с ним разговаривал. Его глаза всегда были широко раскрыты, но смотрели они невидящим взглядом. Его загипсованные руки никогда не расцеплялись, и лишь иногда его пальцы больно сжимали кожу, отчего Леван шипел, но продолжал себя щипать. Ибики это конкретно надоело – что бы он не предпринимал, Леван по-прежнему оставался невменяем. Тогда было решено, чтобы Ино (Какаши хотел настоять, что это была не она, однако Какой до сих пор чувствовал себя нехорошо, после «знакомства» с Волчицей, а Ино старалась теперь много учиться, чтобы догнать умения своего отца) залезла к нему в голову и нашла сама воспоминания Левана. И сначала у нее отлично получалось.       Как оказалось, Мцыри изначально хотела, чтобы Элизабет выкрали. Она специально подтолкнула Какаши к изучению дел о Кита но Хиноде, чтобы тот, когда узнал об убийствах мисс Копперфилд, засадил ассасина за решетку. Все это узнала Ино, смотря в воспоминаниях Левана встречу с Мцыри. Учиха же и рассказала ему о старом тоннеле Конохи, что много лет назад являлся эвакуационным. Он был давно запечатан за ненадобностью и вел от окраины деревни к подземной пещере на границах между Конохой и Отофуку. Этот город находился далеко от Танзаку, посему, проникнув вместе с армией тамплиеров Леван и его люди подорвали тоннель, сделав в нем еще один вход, ближе к Конохе. Используя вновь какие-то свои разработки, Левану удалось сделать этот взрыв почти незаметным, особенно на фоне, стоящей возле ворот, армии тамплиеров и Мцыри, что в то время разговаривала уже, по всей видимости, с Какаши. Также, Учиха сама сняла печать с тоннеля прежде, чем отправиться к Рокудайме, ибо люди Левана, как и он сам, не имели вовсе никакой чакры, и такое им было не под силу. Зачем все это нужно было Мцыри, никто не знал.       В тот момент Ино взяла перерыв, чтобы рассказать все, что она успела узнать. Леван продолжал находиться в трансе, и Яманака, немного отдохнув, вновь продолжила сеанс по копанию в его голове. Однако в тот момент все пошло не так.       Стоило Ино только сосредоточиться и приложить свою руку к голове Левана, как тут же ее отдернула. Девушку все трясло, она тяжело дышала, опираясь на двух шиноби, что поспешили к ней, дабы не дать Ино упасть. Она долгое время пыталась отдышаться, пока не рассказала, что в голове у Левана что-то резко поменялось. Словно весь его разум окутался во мрак, и в его сознании не было ничего, кроме смерти. Когда она все это рассказывала, Какаши словно чувствовал на себе то, что смогла ощутить сама Яманака. То, как она описывала страх, находящийся в голове у Левана, страх пред смертью, сильно походило на то, что ощущал сам Хатаке, когда Себастьян пришел к ним с Элизабет на помощь. Стало ясно, что Леван до сих пор не мог отойти от шока и испуга, и эти чувства моментами охватывали его разум, заставляя терять себя. А когда это проходило, темноволосый мог найти в себе силы, чтобы попросить, неизвестно у кого, помощи. Больше, как бы Ино не старалась, проникнуть в воспоминания Левана ей не удалось, каждый раз в его голове была лишь тьма, вперемешку с ожиданием собственной кончины.       Стало ясно, что Левана нужно было лечить. Однако Какаши отчего-то решил попытаться сам поговорить с парнем. Когда Рокудайме пришел к нему в камеру, темноволосый, как и всегда, сидел на полу, скрючившись. Его слегка продолжало потрясывать, и пальцы до сих пор щипали плечи, но взгляд казался более-менее ясным. Тогда Какаши, опустившись пред ним на корточки, взглянул в полу-видящие глаза и тихо попытался начать разговор.       Какаши долгое время разговаривал один. Он рассказывал Левану о том, что и сам чувствовал тогда. Рассказывал о своем страхе, словно факт того, что Рокудайме ощущал все то же самое, что сейчас чувствовал Леван, мог как-то облегчить страдания парня. И так оно и показалось на первый взгляд. Когда Какаши, наконец, замолчал, Леван поднял на него свой взгляд, который впервые за долгое время смог сфокусироваться, и тихо прошептал:        – Ты поможешь мне?       Какаши долго молчал, думая, что же можно ответить. Он не мог обещать, что сможет помочь Левану, потому что попросту не знал, возможно ли это. Отчего-то казалось, что страх этот не отпускал темноволосую голову лишь из-за того, что даже сейчас Себастьян оставался тому врагом. Ожидание смерти, испуг пред собственной кончиной отпустили Какаши ровно в тот момент, когда он понял, что пред ним находился Михаэлис. Когда Хатаке смог осознать, что Демон пришел для того, чтобы его спасти, а не чтобы убить, страх стал пропадать. Однако для Левана все было иначе. Себастьян прибыл туда, чтобы убить его, и, наверняка, он до сих пор желал это сделать, чтобы отомстить парню за то, что он сотворил с мисс Копперфилд. Однако не делал он этого лишь из-за Хатаке. Чему Какаши был искренне благодарен.        – Если ты расскажешь нам, как вы смогли пробраться в тюрьму и выкрасть мисс Копперфилд, то я помогу тебе, – пообещал Какаши.       Конечно, он врал. Но Какаши просто не знал, что ему было еще делать. Рокудайме долго ждал ответа, но Леван лишь снова потупил свой взгляд, расплывчато смотря куда-то пред собой.       Тогда Какаши решил покинуть его. Он медленно поднялся, в последний раз посмотрел на темноволосого и решил уже выйти из камеры, как Леван вдруг уверенным голосом заговорил:        – Тридцать шесть, запятая, ноль девяносто семь…       Какаши тут же наклонился к нему и заглянул в глаза. Те словно читали что-то с воздуха, двигаясь справа налево. И он все продолжал говорить цифры, когда Хатаке судорожно пытался их запомнить.        – Шестьдесят восемь, запятая, тридцать семь…       Он все читал неизвестно откуда эти числа, но вскоре замолчал. Глаза его вновь стали невидящими и пустыми. Тогда, как бы Какаши не старался, разговорить Левана ему так и не удалось.       Направляясь уже в свой кабинет, Хатаке казалось, что он окончательно спятил, ибо Мцыри в его голове настойчиво повторяла все те же числа, что произносил тогда темноволосый. И замолчала она лишь тогда, когда Какаши записал эти цифры себе на листок. В тот же момент, в голове его стало тише и легче. Он долго смотрел на, написанные его рукой, числа, пока не понял, что это были координаты.       На следующий день Леван был найден в камере мертвым. Он собственными ногтями разодрал себе шею и, спрятавшись под простынями на кровати, умер от потери крови. Больше допрашивать было некого.       То, насколько Леван желал своей смерти, было неописуемым. И Хатаке не мог себе представить то, какие мучения пережил заключенный пред своей кончиной. Картина, как Леван царапал свою шею поломанными руками до крови, до того, чтобы эти раны стали фатальными, вспыхивала пред глазами Какаши каждый раз, когда он вспоминал темноволосого. Никаких воспоминаний об этом парне больше у Хатаке не осталось. Лишь то, как его безвольное тело лежит на тюремной койке, запачканное ржавой и запекшейся кровью, что была, казалось, абсолютно везде, даже на самом Рокудайме.       Тогда же Какаши понял, что координаты Леван больше никак не мог передать. Он, ожидавший своей смерти, неспособный более бороться, ждал момента, когда им с Хатаке удастся остаться наедине. Как только он выполнил последнее поручение Мцыри, Леван тут же покончил со своей жизнью.       В тот же день, проход из тюрьмы до тоннеля (который смогли найти по чистой случайности) был закопан, а сам тоннель самым аккуратным образом был подорван. В проходе были найдены два мертвых тюремщика. Они были отравлены дротиками, по всей видимости, изготовленными самим Леваном. Тогда же Шизуне и Цунаде-сама принялись изучать яд, чтобы пополнить им склад орудий убийств АНБУ, и чтобы изготовить противоядие.       В тот день Какаши только и делал, что всех вокруг ругал. Под его руку попались и АНБУ, и тюремщики, и Наруто, вернувшийся с задания и не желавший идти на другое.       Ругался Какаши отменно, словно выплеска эмоций на Левона, когда те были еще в его убежище, ему не хватило. Впервые в своей жизни Какаши чувствовал в себе такую уверенность, ругая кого-то за провинность, и впервые он делал это громко и жестко. И, спасибо, Ками-сама, ни единый человек на него тогда не обиделся и не разозлился (не считая Наруто), – все приняли упреки Хатаке, как должное, и оттого Какаши, наконец, смог почувствовать расслабленность.       Тучи до сих пор не сходили с неба над деревней. Коноха, казалось, совсем потеряла свои яркие краски, облачившись лишь в серые тусклые тона. И это портило настроение Какаши.       Все вокруг вообще перестало иметь цвета, стоило только Мцыри прийти сюда. С того же момента вся жизнь Хатаке стала казаться сплошным кошмаром, что никак не желал заканчиваться. И теперь, когда, казалось бы, все подходило к завершению: ассасины готовились к своему уходу, все допросы были кончены, все проблемы, можно сказать, были позади; все должно было оставить Какаши в покое. Но, каждый раз, приходя в госпиталь, чтобы повидать мисс Копперфилд, Какаши судорожно думал обо всех проблемах, которые теперь его только поджидали, но уже изрядно мучили.       Ни разу он так и не вошел в палату к Элизабет, за которой пристально следила Шизуне. Ирьенина беспокоило лишь здоровье девушки, а не то, что на крыше стояли еще и АНБУ, следившие за тем, чтобы ассасин не сбежала. Хотя Какаши прекрасно знал, что никуда мисс Копперфилд более не сбежит. И Шизуне об этом тоже знала не хуже, отмечая каждые два часа, что приходил Какаши, что девушка не в состоянии даже перевернуться на другой бок, не говоря уже о том, чтобы ходить.       Хана Инузука приготовила для мисс Копперфилд какой-то отвар, благодаря которому девушке, мучавшейся от течи своей Волчицы, должно было полегчать. Однако, из-за того, что течка была вызвана сывороткой, причем довольно сильного действия, отвар этот практически Элизабет не помог, разве что, теперь ассасин находилась в сознании. Не то, чтобы та все время была вне его, просто теперь мисс Копперфилд могла воспринимать все, происходящее вокруг. До этого она постоянно бредила, и только лишь укус Себастьяна мог помочь ей. Ни обезболивающие, ни анестезия не имели никакого действия на ее организм, который, по правде говоря, был слишком слаб, чтобы противостоять лекарствам, однако продолжал делать это.       В ту ночь, когда Какаши прибыл обратно в Коноху вместе со своей армией, Себастьяном и мисс Копперфилд, его и Элизабет тут же определили по палатам. Весь избитый, опухший и посиневший, Хатаке лежал на больничной койке и молчаливо слушал, как за стенкой в бреду скулила бедная Элизабет. Ее поломанные руки покрыли гипсом, туго закрепив их в полусогнутом положении, Шизуне долгое время не покидала палату девушки, стараясь аккуратно вправить той нос, поломанный из-за нескольких сильных ударов об пол. Закрепляя плечи и всю спину Элизабет к кровати так, чтобы та не могла шевелиться, отчего девушка громко и болезненно заскулила на весь госпиталь, огорошив этим пугающим звуком Рокудайме, Шизуне еле успела предотвратить неправильное заживление трещин в позвонках Волчицы. Тому, с какой скоростью восстанавливалась мисс Копперфилд, мог позавидовать даже Наруто, если не Курама. И Какаши казалось, что заслуга в том была этой страшной сыворотки Левана, что смогла пробудить необузданную силу Волчицы, запечатанной в ассасине. Разбитые, отрытые раны на лице мисс Копперфилд зажили еще до того, как девушку доставили в госпиталь, – об этом всем рассказала Какаши сама Шизуне, что, решив проведать Рокудайме под утро, застала того не спящим. В тот момент Хатаке даже позавидовал Элизабет, что у той есть демон, запечатанный внутри. Ему-то, в отличие от ассасина, еще долгое время придется красоваться на всю Коноху своим побитым и заплывшим лицом. Однако зависть пропала тут же, стоило девушке за стенкой протяжно заскулить. Какаши не имел ни малейшего представления о том, что она испытывала, и от этого ему становилось еще более не по себе.       Признаться честно, был у Джирайи-самы такой роман, где рассказывалось о девушке, у которой, как и у волчиц, кошек, сук и т.д., бывали течки. Очевидно, что в романе описывалось все совсем не так, как теперь все разворачивалось пред Какаши. И Хатаке, сравнивая прочитанное с увиденным, не понимал: то ли Джирайя-сама впервые решился на откровенную выдумку (никто не будет забывать, что все истории, написанные им, были преувеличены, однако правдивы; не даром же он всегда говорил, что, путешествуя, он собирал материалы для романа), то ли, из-за сыворотки Левана, мисс Копперфилд вела себя совершенно не так, как писал об этом Джирайя-сама. Какаши откровенно не знал, радоваться ли ему тому, что Элизабет вела себя иначе, или же скорбеть по тому, насколько ей сейчас было плохо. Если ей, конечно, было плохо. Долго думая об этом, Хатаке, наконец, помотал своей больной головой, выкидывая из нее все эти мысли, которые были в тот момент крайне излишни.       Холодный ветер игрался с пепельными волосами Какаши, запутывая их так, словно Рокудайме с утра позабыл причесаться. Натянув на свой глаз хитай, словно шаринган снова был на месте, Хатаке постарался максимально скрыть от жителей деревни свои побои. Сейчас он шел по улочкам Конохи, не особенно торопясь, к воротам, где должны были уже начать подготавливать повозку для мисс Копперфилд.       Какаши был немного рад тому, что Элизабет была не в состоянии вести диалоги. Хоть ему и было позволено навещать ее палату, он не смог ни разу зайти к девушке. Он не знал, что ей говорить, не знал, стоило ли вообще ему что-то говорить. Он не мог смотреть ей в лицо, боясь увидеть все те раны, что Элизабет получила прямо у Какаши на глазах, когда он не мог ей помочь. Хотя он знал, что у Элизабет все раны на лице зажили, и поломанные ее кости быстро срастались, настолько быстро, что перед отъездом гипс уже должны будут снять. Не успели зажить лишь те раны, что остались на ее теле от метки Себастьяна. Она, должно быть, выглядела нормально, ничем не пугающе, если не учитывать, что внутри девушки сидела волчица, переживающая течку. Но Какаши все равно не хотел ни видеть Элизабет, ни слышать ее.       Еще и Мцыри никак не желала заткнуться в его голове. Рокудайме, конечно, привык к нездоровому и редкому сну, однако из-за Мцыри терпеть бессонницу было совершенно невозможно. Его голова постоянно болела, и чем дальше шли дни, тем больше Какаши казалось, что он теряет свой рассудок. В какой-то момент, глубокой ночью, Хатаке даже начал спорить с Учихой, засевшей где-то глубоко в мозгу. Но той было бесполезно что-либо доказывать – она совсем не слушала и оставалась при своем мнении, которое все более и более казалось Какаши собственным.       Наконец, выйдя на прямую дорогу к воротам, Рокудайме вдруг заметил периферийным взглядом чью-то тень, быстро настигающую его. В одно мгновение у плеча Какаши материализовался Себастьян, что сбавил свой темп, подстраиваясь под Хатаке. Они оба кивнули друг другу и продолжили идти молча. Себастьян, как и всегда (почти), умиротворенно улыбался, его взгляд не был таким же, как в ту ночь, – горящим адским пламенем, – хотя глаза и оставались красными, однако теперь они казались Какаши просто теплыми; демоническими, но просто теплыми. Сам же Хатаке до сих пор мучился от боли в голове. Он старался заткнуть Мцыри, но та продолжала все говорить и говорить, говорить и говорить, и это сводило с ума.        – Все в порядке, Какаши-сан? – спокойно спросил Себастьян.       Он не повернул своей головы, но взгляд его направился на Какаши. Улыбка не сходила с его губ; он продолжал выглядеть умиротворенным.       Какаши молча кивнул, отметая от себя беспокойства демона.        – Голова болит? – вновь спросил Себастьян, и оставался он прежним.       Какаши вновь кивнул, тяжело выдыхая. Споры с Мцыри выбивали все его силы.       Тогда Михаэлис остановился. То же самое сделал и Рокудайме. Лицо демона ни капли не изменилось, но отчего-то Какаши казалось, что делал он это специально. Ни для себя, ни для Хатаке, а для всех, кто окружал их сейчас. Он делал вид, что все в порядке, словно они вели обычный диалог, когда готовился сказать следующее:        – Обратитесь к сенсорам. К хорошим. Чтобы они поискали в вашей голове чужие мысли и смогли их вытащить, – Какаши нахмурено смотрел на Демона, думая о том, как он смог догадаться. – Ассасины тоже совершают ошибки, – пожал он плечами, словно прочитав мысли Хатаке. – Но у нас нет сенсоров, и мы ничем не можем помочь тем, чей разум был отравлен тамплиерами.        – И что вы тогда делаете? – спросил Какаши, пытаясь перебить внутри себя Мцыри.       Себастьян сверкнул своими демоническими глазами, которые вдруг стали ледяными, отчего по спине Какаши прошлась дрожь, и кожа его стала гусиной. Одним своим взглядом Себастьян заставил Хатаке резко замерзнуть и ощутить внутри себя беспокойство.        – Это зависит от самого ассасина, – наконец, тихо заговорил демон. – Если он силен духом, то он убивает себя сам, если нет, – тут он замолчал, словно выжидая реакции Хатаке, который и сам уже догадался что и к чему, – то мы убиваем его сами, чтобы он не сошел с ума.        – Смерть – обязательный исход? – просил Какаши, не понимая, почему нельзя попытаться дать ассасину шанс на жизнь.       Себастьян еле заметно улыбнулся, однако в улыбке не было ни капли печали. Демону не было жалко умерших ассасинов.        – Спустя долгое время, – вновь заговорил он тихо, – человек, враждующий в голове с чужими мыслями, просто теряет рассудок. Возможно, ассасины и выглядят так, словно им все нипочем, когда они бегают по канализациям, залезают в любую кучу мусора, чтобы найти что-то или кого-то, но ассасины, на самом деле, слишком горды, чтобы позволить себе потерять рассудок, что для них равносильно потери чести. Самый худший исход для них – помереть в беспамятстве. И отпускать их на волю нельзя – если они попадут к тамплиерам, то те смогут узнать секреты Братства. Смерть – единственный выход, Какаши-сан.       Они долгое время молчали, смотря друг на друга. Какаши оставался хмурым, он продолжал настойчиво игнорировать Мцыри внутри себя. Лицо Себастьяна хоть и казалось на первый взгляд умиротворенным, однако взгляд его оставался ледяным, хоть теперь Какаши и не ощущал внутри себя беспокойства, словно привыкнув к этим демоническим глазам.        – Вы так говорите, – тихо начал Хатаке, возобновляя свой путь, – словно не являетесь ассасином.       Какаши показалось, что он недостаточно хорошо сформулировал свое мнение, однако Себастьян лишь усмехнулся и тихо заговорил:        – Прожив столько лет, я познал жизнь. И она совсем не та, какой видят ее ассасины. Их взгляды, их ценности, традиции, религия – со многим я не согласен. Ассасины – не просто наемники – это отдельная раса, словно их мир совершенно не тот, который окружает нас. И мне, прожившему столько веков, чужда эта раса, чужд их мир.        – Тогда почему Вы с ними? – спросил Какаши, смотря искоса на Демона. – Почему Вы работаете на Братство?       Себастьян по-доброму усмехнулся. Он смотрел куда-то вдаль пред собой, и Какаши, проследив за его взглядом, вдруг увидел повозку, возле которой стоял с прямой осанкой Сиэль Фантомхайв. Он выглядел, как и всегда: гордо, уверенно, в его глазах горел исключительный ум, а на лице была лишь стойкость. Он холодно смотрел, как приближался к нему Себастьян, и ни на секунду лицо его не смягчилось, в то время, как на лице Демона было лишь умиротворение, куда большее, чем до этого, теперь оно было истинным, словно видеть пред собой Сиэля было чем-то прекрасным для Михаэлиса.       Тогда Какаши понял, что этот взгляд Демона и был ответом на все вопросы Хатаке. Сиэль был единственной причиной, почему, проживший несколько веков, Демон принимал взгляды и ценности ассасинов. Единственным мотиватором работать на Братство – был ассасин со строгой выправкой, с холодным лицом и прямой осанкой. Сиэль Фантомхайв – человек, который смог влюбить в себя Демона.        – Господин Хокаге, – поклонился Сиэль, приветствуя Какаши.       Хатаке кивнул ему в ответ, неожиданно чувствуя внутри непомерную честь за то, что Сиэль был для него знакомым.        – Просто Какаши, Сиэль, – спокойно улыбнулся Хатаке, на что ассасин уверенно кивнул, и лицо его вдруг смягчилось.        – Элизабет чувствует себя намного лучше, – сказал он.       Сегодня Сиэлю и Мелиссе было позволено посетить палату мисс Копперфилд, чтобы помочь девушке подготовиться к отъезду.        – Да, мне сообщала об этом Шизуне-кун, – сказал Какаши. – Я рад был это слышать.       Наконец, Хатаке обратил свой взор на повозку, подготовленную специально для перевоза слабой мисс Копперфилд. Тогда же все спокойствие внутри Какаши куда-то испарилось. И Мцыри будто стала говорить громче, и мысли в голове становились все печальнее и печальнее.       Каретами (очевидно) в Конохе никогда не пользовались, оттого все повозки принадлежали либо рабочему классу: строителям, шахтерам, перевозчикам провизий из деревни в деревню и, конечно, фермерам; либо группам помощи шиноби, в чьих повозках перевозят израненных и трупов.       Отбирать у рабочего класса повозку Какаши не решился, оттого пред ним сейчас и стоял, по сути, катафалк. Повозку эту изрядно улучшили, сделав поверх нее утепленный навес, укрыв полы коврами и устроив в самом дальнем углу теплый и толстый футон. Внутри повозка выглядела словно целой комнатой: там хранились вещи ассасинов, были сложены еще футоны, стоял переносной обогреватель, в который достаточно кинуть пару углей, как тепло распространится на целый кэн, и еще куча всяких вещей, пригодных для долгой и комфортной поездки.       Какаши и Цунаде постарались сделать все, чтобы мисс Копперфилд чувствовала себя легче во время пути. Но по-прежнему это была повозка для трупов. И оттого Хатаке чувствовал себя паршиво. Смотря на разложенный для Элизабет футон, Какаши видел горы мертвецов, тела, лежащие друг на друге, которым уже плевать, в каком положении их довезут до дома, и довезут ли вообще. И сверху, от недостатка повозок, лежит пара израненных. Полуживые они лежат поверх своих собратьев, возможно, друзей, которые уже мертвы, и стонут от боли, молясь о том, чтобы поскорее оказаться дома.       Все это было лишь вытекавшим из пережитого на последней войне. Погибло слишком много людей. Ни повозок, ни ирьенинов не хватало. Радость об окончании войны тогда даже не успела настать, ей просто не было места. На поле боя люди, очнувшиеся от Вечного Цукиеми, еще долгое время не могли прийти в себя, осознать то, что все до этого было лишь сном, и что теперь они в настоящем мире, где наконец закончилась война. Победы не было, многие хотели вернуться обратно в Цукиеми, к своим мертвым друзьям, к своим мечтам, мало кто хотел принять конец войны. Ирьенины, выжившие, очнувшиеся от снов, не могли никак приняться за свою работу, не понимавшие, где сон, а где реальность. Лишь четверо человек понимали и принимали все вокруг, и только они могли хоть как-то попытаться заставить всех принять победу и окончание войны. Какаши, Сакура, Наруто и Саске бегали по полю битвы, как умалишенные, пытаясь заставить всех начать действовать.       Никто и никогда этого больше не обсуждал. Никто и ни с кем не делился тем, что ему привиделось под Цукиеми. Победу праздновали, но та была лишь видом Победы, смысла в себе эти празднования никакого не несли. Весь мир оставался в депрессии, и весь мир ее скрывал.       Наконец, прибыли Цунаде, Шизуне, Мелисса с Тензо и мисс Копперфилд, что восседала на инвалидной коляске. Взгляд ее был пустым, лицо уставшим, и вся она казалась еще меньше, чем обычно. В ней словно не было никакой жизни, и Какаши не понимал, с чего Сиэль и Шизуне вдруг решили, что ей стало лучше.       Тут же был и Генма, что стоял молча в сторонке. Какаши, узнавший недавно о том, что Ширануи являлся потомком ассасинов, вдруг осознал, что спецджонин несмотря на то, что он имел орлиное зрение, ничего, по сути, не знал об ассасинах как таковых. Оттого ему и было интересно познакомиться с ними, да хоть бы просто посмотреть на них – истинных воинов Братства. Было странно видеть в этом шиноби столь детский интерес к кому-то. Он смотрел с восхищением на Мелиссу, Сиэля и Себастьяна, и даже на мисс Копперфилд, что сейчас выглядела совершенно неживой.       Наконец, девушку поместили на разложенный футон в повозке, и пред глазами Какаши вновь появилась картина горы трупов его соратников. В сердце что-то защемило, и его не покидало чувство того, что мисс Копперфилд лежит среди мертвецов, точно такая же – безжизненная, бездыханная.        – Право, господин Хокаге, – звоном в ушах отдался голос Мелиссы, – если Вам нужно, чтобы кто-то остался до того, пока не найдутся доказательства вины Мцыри, то я готова принять эту участь на себя.       Какаши понадобилось некоторое время, чтобы перестать думать о мертвой Элизабет. Он посмотрел на Мелиссу, и у той на лице вдруг отразилось беспокойство.        – Вы в порядке? – спросила она озабочено, и брови ее взметнулись вверх. С жалостливым лицом, она словно смотрела на заплаканного ребенка.       Все вдруг посмотрели на Какаши, и у каждого лица стали обеспокоенными. Тогда Хатаке, наконец, понял, что дело было в его лице, а не в их. Вспоминая груды трупов своих соратников, и видя среди них мисс Копперфилд, тот настолько глубоко погрузился в отчаяние, что не смог с собой совладать, отчего на лице его показалась истинная печаль. И даже хитай с маской не смогли скрыть от ассасинов боль, что до сих пор мучила сердце Рокудайме.        – Все в порядке, – сказал, наконец, Какаши сипло, отчего потом разошелся в кашле. – Вам не стоит, Мелисса, оставаться здесь. Мы стараемся доверять ассасинам, несмотря на произошедшее.       Мелисса спорить не стала, и никто более не сказал не слова. Все продолжали обеспокоенно смотреть на Какаши, когда тот, не выдержав, отвернулся и устремил свой взгляд в низкое серое небо. Мцыри до сих пор что-то говорила, но Хатаке ее почти не слышал. Он откровенно устал от всего вокруг. Сейчас же, как только ассасины оставят его, Рокудайме пойдет к Ино и попросит ее очистить его разум от Учихи, а потом, даже если Цунаде будет брыкаться и ругаться, посадит ее на свое место и уйдет домой, спать. Глубоким и спокойным сном.       Наконец, Мелисса пожала Какаши руку и ловко запрыгнула в повозку, где на футоне лежала обездвиженная Элизабет. Шизуне и Цунаде, что находились все это время рядом с мисс Копперфилд, некоторое время что-то объясняли Мелиссе, после чего покинули повозку. Сиэль и Себастьян поцеловали им руки, поблагодарили за их заботу об Элизабет, после чего подошли к Рокудайме.        – Какаши, – заговорил Сиэль, и обеспокоенность с его лица наконец-то спала, – мне очень жаль, что ассасины, придя в твою жизнь, заставили тебя потерять покой, – вдруг Сиэль поклонился и, не разгибаясь, продолжил: – Прошу простить нас за то, что мы не рассказали тебе все. Прошу простить за то, что из-за нас на твою деревню напали. Прошу простить за то, что из-за нас тебя похитили, – наконец он разогнулся, и на лице его не было прежней стойкости; ассасин был уставшим от этой жизни не меньше, чем сам Какаши. – Я надеюсь, что ты найдешь в себе силы простить нас.       Себастьян все это время молчаливо смотрел на Сиэля, и Какаши готов поклясться, Демону совсем не нравилось, что тот кланялся пред Хатаке и просил у него прощения.        – Все в порядке, Сиэль, – твердо сказал Какаши. – Я надеюсь, что в скором времени мы сможем решить все эти проблемы и оправдать мисс Копперфилд.       Фантомхайв уверенно кивнул, и стойкость возвратилась на его лицо. Тогда они пожали друг другу на прощание руки, и Сиэль направился к повозке.       Себастьян пожелал Какаши лишь удачи, но глаза его сверкнули, словно напоминая Рокудайме о том, что тому стоит срочно посетить сенсора, иначе в скором времени Хатаке окончательно сойдет с ума. Какаши уверенно кивнул Демону, негласно обещая, что сейчас же направится к Ино. Они крепко пожали друг другу руки, и Себастьян занял место на козлах, возле Сиэля. Мелисса в последний раз улыбнулась, помахала всем на прощание и задернула полы навеса, прячась от холода и глаз шиноби.       Послышался хлест поводьев, лошади громко фыркнули и начали свое движение. Томно покатилась вперед повозка, скрипя своими деревянными досками и постепенно набирая скорость. Никто не проронил ни слова, молча смотря за повозкой, постепенно уходившей вдаль. Мцыри в голове Какаши кричала о том, что он совершает огромную ошибку.        – Заткнись, – шепнул он беззвучно себе под нос.