Истории

      A Lamenting Song – Max Richter       Обозначив адрес вознице, как Лиден-Ярд, мисс Копперфилд уселась рядом с ним на козлах. Когда кэб тронулся, разворачиваясь и набирая скорость на северо-восток, Дэвид рассказал Какаши, Генме и Саю о том, куда они направляются.       В Лидене была отдельная тюрьма на северном побережье Тензо, предназначенная специально для особо опасных и просто особенных преступников. На ее территории были казнены многие члены Парламента, мэры, представители Судейства города и многие другие люди, важные для Лидена своим статусом, среди них бывали и короли. По словам Дэвида, нередки были случаи пренебрежения властью, отчего чаще всего совершившие преступление платились жизнью, ибо разъяренные люди не могли простить им столь важные ошибки. Эта тюрьма называлась как-то слишком просто: Башня; а название ее происходило из того, что в первую очередь на месте этой тюрьмы построили лишь башню. Высокая, квадратная крепость долгое время служила единственным местом заточения столь важных преступников, пока не разрослась на целое поле, огражденное каменными стенами в два ряда, где теперь высились еще несколько башен для часовых. Обычно, когда Братство хочет сохранить жизнь тамплиера, то его заточают именно там. Но также, Дэвид признался, что сохраняют им жизнь довольно редко, да и только тем, что имели высокий ранг правления в Ордене. Получалось так, что, схваченные в прошлом бою, тамплиеры не имели столь большую важность для заточения в Башне, оттого их и заперли в Лиден-Ярде.        – Конечно, – сказал Дэвид, – их не посадят в те же камеры, где сидят обычные воришки. Для таких, как эти тамплиеры, в Лиден-Ярде есть подвалы, где и сидят сейчас наши пленные.       На вопрос, как часто ассасины берут в плен тамплиеров, Дэвид признался, что обычно разговоры между Братством и Орденом очень коротки, чтобы брать кого-то в плен. Тогда же Какаши понял, что все их разговоры кончаются чей-то смертью, будь то ассасин или же тамплиер – неважно.       В какой-то момент, кэб сильно дернулся, отчего Сай, до сих пор судорожно о чем-то думающий, чуть не полетел на пол, но его успел ухватить за плечо Генма. Кэб стал набирать немыслимую скорость, обгоняя кареты, выезжая на встречное движение и с трудом вписываясь в повороты. Тогда Дэвид открыл дверцу и прямо на ходу высунулся наружу, крича своей сестре, чтобы та ехала аккуратнее и не забывала о том, что внутри кэба сидят помимо самого Дэви еще и Какаши с Генмой и Саем. Видимо, Элизабет столь яростно не желала долго ждать встречи с врагом, что, не выдержав томления в ожидании, переняла у возницы управление кэбом. Лошади громко заржали, когда им позволили передвигаться медленнее, но мисс Копперфилд все равно продолжала выезжать на встречное движение, дабы обогнать кареты впереди.       Выехав на мост, Какаши откровенно не понимал, каким образом Элизабет удается лавировать среди столь огромного количества карет, повозок и кэбов, умудряясь не сбивать с тротуаров пешеходов, что не имели денег для переезда моста на колесах. Движение на мосту казалось хаотичным, и Какаши казалось, что является оно таким еще и по вине Элизабет, что никак не могла ехать просто по прямой линии. Лошади продолжали громко ржать, когда ассасин дергала их за поводья то вправо, то влево.       Наконец, по левую сторону перед Какаши появилось знакомое здание Парламента, и из его стены выросла высокая башня с часами. Даже несмотря на то, что погода окрасила Лиден в серые оттенки, Хатаке все равно было приятно видеть знакомые улочки, по которым он когда-то здесь гулял.       Вспомнилось, как он и мисс Копперфилд сидели возле Парламента, попивая горячие напитки, купленные в лавке у молодого парня. Тогда они смотрели на замерзшую Тензо, по льду которой катались люди на коньках, падая, играя и смеясь. Тогда же Какаши познакомился с маленькой Лили, что принесла, неизвестно откуда, лилию для Элизабет. Тогда же мисс Копперфилд пригласила Какаши к себе домой на обед, где он приятно отдохнул в небольшой компании ассасинов.       Помнится, вернувшись в Коноху после той командировки, Хатаке искренне радовался тому, что он снова дома, сознавая, как же сильно он скучал по родной деревне. Теперь же, смотря из кэба на Аббатство, в котором сейчас, наверняка, стоял господин Уэллс, сцепив свои руки за спиной и смотря сверху на службу, проходившую в церкви, Какаши думалось о том, что он рад вновь оказаться в этом красивом городе. Было приятно вновь видеть его дома с лепниной и колоннами, его людей, разодетых в пышные юбки платьев и длинные пальто с аккуратными шляпами. А ведь у Какаши есть такое пальто, красивое, теплое. И шляпа такая же есть, пусть купленная в дешевой лавке с производственного района, но по своей красоте она не уступала любым другим. Наверняка, мистер Омар расстроился бы, узнав, где господин Хокаге решил купить себе тогда шляпу.       Повернув направо после здания Парламента, кэб вновь ускорился и в пару минут достиг въезда в небольшой дворик, окруженный со всех сторон каменными домами, высившимися в небо на пять этажей.       Заворачивая в этот въезд, Какаши увидел вдали красивую светлую площадь, посередине которой стоял высокий монумент. А за монументом находилось столь огромное и красивое здание, что Хатаке показалось, словно это был еще один дворец. Какаши припомнил вдруг это место, когда-то он проезжал мимо этой площади на карете, спеша домой к Дэвиду и Дженнифер. Однако почему-то столь красивое место в прошлый раз он не посетил. Обратившись к Копперфилду, Какаши узнал, что это была Национальная Галерея. Ассасин был искренне удивлен тому, что в прошлый раз Какаши не сводили туда, и пообещал, что завтра они обязательно сходят в эту Галерею, а после нее посетят и таверну (на этом моменте ассасин подмигнул).       Наконец, кэб остановился, устроившись рядом с железными каретами констеблей. Тогда, на выходе, Дэвид рассказал о том, что полиция в Лидене появилась совсем недавно. Когда тамплиеры стали постепенно заполонять собой город, королева Викота решила, что Лидену требуются официальные представители правоохранительных органов. Тогда же и создалась полиция, которой был отдан этот участок земли – Лиден-Ярд. Раньше в этих домах жил король Яко, но после его смерти дома долгое время пустовали и из-за смен эпох совсем потеряли свою историческую ценность. Так и появился Лиден-Ярд, назвавшийся так лишь из-за большой улицы, на которой лежали эти дома, Большой Лиден-Ярд.       Стоя на улице возле ворот в главное здание и слушая Дэвида, Какаши заметил то, что Сай так до сих пор и не вышел из кэба, и его состояние начинало серьезно беспокоить. Рокудайме подошел к кэбу, внутри которого царила тень, обволакивающая собой самого Сая. Парень сидел молча, его взгляд казался совсем пустым. Он пребывал в глубоких раздумьях.        – Сай? – позвал его Какаши.       Шиноби вдруг вздрогнул от голоса Хатаке и медленно перевел на него свой взгляд.        – Что с тобой происходит? – спросил Какаши.        – Ничего, семпай, – помотал своей головой Сай, словно вытряхивая из нее лишние мысли. – Извините. Я уже выхожу.       Хатаке еще некоторое время недоверчиво смотрел на своего подчиненного. Сай явно темнил, и что-то его сильно беспокоило. Но мучить парня своими вопросами Какаши совсем не хотелось. Услышав, как к нему обратилась мисс Копперфилд, спрашивая, идет он или нет, Хатаке кивнул девушке и отошел от кэба, выпуская Сая, что на фоне серого города казался еще бледнее, чем обычно. Кажется, это заметили и Копперфилды и Генма, как-то изучающе смотревшие на шиноби, однако никто ничего не сказал.       Когда они прошли в приемное отделение, на Какаши чуть не свалился с лестницы мужчина, чье лицо обрамляли пышные бакенбарды, покрытые слабой сединой. Он был одет иначе, нежели обычные констебли, и лицо его выражало истинную усталость. Видимо, он сильно спешил, буквально слетая по лестнице вниз. И, видимо, спешил он к Копперфилдам, ибо, заметив их, он остановился, поправил свой жилет, которому явно было уже много лет, и, сверкнув очками от света лампы, поприветствовал брата с сестрой:        – Мистер и мисс Копперфилды! – воскликнул он, крепко пожимая руку Дэвиду.        – Мистер Абберлайн, сэр! – радостно поприветствовал мучжину Дэвид, продолжая трясти его руку. – Рады видеть Вас в добром здравии! Давно вернулись в город?        – Так вот, сегодня утром и вернулся. А тут уже какой-то аврал на работе! – мистер Абберлайн как-то нервно засмеялся, наконец, отпуская руку Дэвида и подходя к Элизабет. – Мисс Копперфилд! Неужто только с задания?       Он имел в виду раны на ее лице и бинты, что торчали из-под рукавов ее куртки. На ее волосах по-прежнему оставались темные пятна крови, которые старательно пыталась вымыть девочка Клара. Да и в целом, мисс Копперфилд выглядела побитой. Последнее задание было слишком энергозатратным. Удивительно, что Дэвид и его сестра до сих пор оставались веселыми и жизнерадостными, широко улыбаясь и громко разговаривая.        – Только от Генри и сразу к Вам, уважаемый мистер Абберлайн, – мило улыбнулась Элизабет, позволяя мужчине поцеловать свою перебинтованную ручку.        – Вы, как всегда, мисс Копперфилд! – засмеялся мужчина. – Вся в работе. Мне бы таких подчиненных, как Вы, моя дорогая!        – Ох, я уверена, что Ваши подчиненные ничем не хуже меня! – хихикнула Элизабет, вдруг посмотрев на Рокудайме. – Ах, что же это мы!? Мистер Абберлайн, знакомьтесь: господин Хокаге страны Огня – Какаши Хатаке.       Мужчина удивленно посмотрел на Какаши, наконец, подходя к нему и пожимая ему руку. Мистер Абберлайн широко улыбнулся:        – И право же, где мои манеры? Не представился, не поинтересовался. Моя вина, господин Хокаге, – он продолжал улыбаться и трясти руку Какаши, и стало ясным, что мужчина довольно сильно нервничал. – Фредерик Абберлайн, главный инспектор полиции Лиден-Ярда. Очень приятно с Вами познакомиться, господин Хокаге, – вдруг он поклонился, не отпуская руку Какаши, и Хатаке показалось, что мужчина руку его сейчас поцелует. – Это честь для меня!        – Ма-а-а, – неловко улыбнулся Какаши. – Не стоит кланяться. И называйте меня просто Какаши.       Мистер Абберлайн, наконец, отпустивший руку Хатаке, удивленно посмотрел на Рокудайме.        – Как-как… как это я… я могу Вас называть просто по имени, – запинаясь, проговорил он. – Господина Хокаге и по имени!       Он нервно засмеялся.        – Ваша воля, Какаши! – воскликнул он. – А Вы, уважаемый? – обратился он к Генме.        – Генма Ширануи…, – шиноби пожал руку мистера Абберлайна и неловко добавил: – …сэр.        – Ох! Как приятно с Вами познакомиться, мистер Ширануи! – воскликнул инспектор.       После чего протянул ему свою ладонь Сай, которая вдруг затряслась, и тот неуверенно сжал руку мистера Абберлайна, представляясь.        – Что ж, юный джентльмен! Приятно познакомиться и с Вами! – инспектор продолжал нервно улыбаться, наконец, вновь поворачиваясь к брату с сестрой.        – Мистер Абберлайн, – заговорила Элизабет. – Мы видим, Вас что-то гнетет. Если мы можем как-нибудь рассеять Ваши беспокойства, то, Вы знаете, Вы можете обратиться к нам в любой момент.        – О-о-о…, – протянул инспектор, будто от одних слов Элизабет ему тут же полегчало. – Дорогая мисс Копперфилд, Вы, как всегда, столь проницательны! Дело вот в чем: привезли к нам тамплиеров, а парни, сопровождающие их, у меня совсем молодые, юнцы, мисс Копперфилд, совсем юнцы, ничего не знававшие! – он говорил громко и с нескрываемой скорбью, отчего Какаши и ассасины напряглись, ожидая, что же скажет мистер Абберлайн дальше. – Вам лучше все увидеть самим!       Он махнул рукой, подзывая идти за собой, и направился вверх по лестнице. Первой за ним последовала Элизабет, не говоря ни слова, и таковым же за ней помчался Генма, которого жутко интересовало все, связанное и не связанное с ассасинами. Какаши же и Дэвид вновь переглянулись, и, кажется, Дэви думал о том же, о чем и сам Хатаке – тамплиеры отравили сознания констеблей, следивших за ними. Подзывая за собой Сая, Какаши последовал за Дэвидом, что уже быстро бежал по ступенькам лестницы.       На самом верхнем этаже, привязанные к стульям, сидели два молодых парня в одеяниях констеблей, волосы на их головах были взъерошены, словно парни пытались выдрать собственные локоны. Пред ними стояла Элизабет, ее лицо было хмурым, и Какаши казалось, что девушка начинала источать от себя злость. Она смотрела сверху вниз на полицейских и не произносила ни слова. В комнате повисла тишина. Генма стоял вдалеке, явно понимающий, что происходит. Сай медленно подошел ближе к констеблям, изучающе следя за каждым нервным вздрагиванием парней. Все чего-то ожидали, молча стоя в комнате.        – Я…, – вдруг всхлипнул один парень, явно борясь с желанием разреветься, – я должен… они сказали…, – он попытался отдышаться, когда его напарник вдруг громко закричал, переходя в надорванный плач, – они сказали, чтобы мы… убили себя-я-я!       Из его глаз потекли крупные слезы. Он со своим напарником громко заревели, буквально оглушая этими звуками всех, кто находился в комнате. Какаши посмотрел на Сая, на лице которого вдруг отразился истинный испуг. Все тело шиноби словно прошибло дрожью. Будто тому было холодно, Сай трясся, смотря на бедных констеблей, ревущих от мыслей в собственных головах.       Какаши опустил свою руку на плечо Сая, обеспокоенно заглядывая тому в глаза, когда шиноби вздрогнул от прикосновения Хатаке и посмотрел на него.        – Я не хочу умира-а-ать! – кричал тот, что только что признавался в своих суицидальных мыслях пред всеми, находящимися в комнате. – Я еще не пожи-и-ил!       Мистер Абберлайн смотрел на своих подчиненных с нескрываемой жалостью, и казалось, что еще немного и инспектор заплачет вместе с ними. На лице Дэвида также не было ничего, кроме жалости к этим двоим. Какаши вспомнился разговор с Себастьяном, когда тот рассказывал Хатаке, что происходит с теми ассасинами, чей разум был отравлен кровавым зрением тамплиеров. Неужели то же самое ждало и этих бедных парней? И им тоже предоставят лишь два варианта: либо убить себя самим, либо позволить сделать это ассасинам?       Хатаке всего прошибло от несправедливости этого мира. Просто из-за своей неопытности эти двое молодых констебля теперь должны будут умереть. Даже несмотря на то, что в их голове крутились мысли о том, что смерть обязательно должна настать, они все равно продолжали хотеть жить. То есть, вот, что происходит на начальной стадии отравления разума с ассасинами, когда те попадаются в сети тамплиеров. Они полностью сознают, что это не их мысли, но также, они сознают и то, что смерть все равно неминуема. Пусть они понимают, что на самом деле не хотят умирать, выхода иного у них все равно нет. Но эти двое молодых констебля этого не понимали. Они по-прежнему, надеялись на то, что они смогут выжить.       На лице мисс Копперфилд не было ни капли сожаления к пострадавшим. Она смотрела на них, но было ясным, что вместо бедных парней, пред ее взором были лишь противники, кто отравил их разум. Она злилась, и это было слишком очевидным.        – Помогите на-а-ам! – продолжал орать, срывая свой голос, констебль.        – Мистер Абберлайн, – обратилась к инспектору мисс Копперфилд чрезвычайно низким и стальным голосом, – Вы же понимаете, каков исход?       Несчастный инспектор долгое время не отвечал Элизабет, смотря на нее. Он тяжело вздохнул и закрыл свои глаза. Какаши понимал, что мистер Абберлайн старался взять себя в руки. Мышцы на его лице расслабились, когда он вдруг уверенно кивнул Элизабет.        – Они не убьют себя, мисс Копперфилд, – сказал он тихо.       Тогда девушка уверенно кивнула инспектору. Ее лицо было хмурым, а взгляд казался ледяным настолько, что если бы она посмотрела так на Какаши, то он бы, скорее всего, превратился в ледышку. Элизабет опустила свою голову, тяжело вздохнула, словно пытаясь усмирить свои эмоции, и ловким движением достала из куртки серебристый пистолет, что сверкнул от света лампы. Ассасин направила дуло пистолета на первого констебля, что вдруг перестал плакать, смотря красными глазами на девушку.        – Что…, – тихо заговорил он, – что Вы делаете-е-е?!       Он заорал, мечась на стуле из стороны в сторону, но веревки не давали ему двигаться. Внутри Какаши бушевала буря. Казалось, его всего колотило, но он не был в том уверен, когда прогремел выстрел. Крики констеблей вдруг прекратились, и в ушах зашумел ультразвук.       Сначала Какаши откровенно не понимал, что происходит, пока взгляд его не сфокусировался на широкой спине Дэвида Копперфилда. Вокруг была тишина, и Хатаке оставалось лишь гадать, каким образом Дэвид умудрился так быстро оказаться подле своей сестры, помешав той убить двух констеблей. Какаши даже казалось, будто бы от движений Дэвида по комнате прошелся легкий ветерок, казалось, будто бы время замедлилось, и глаза Рокудайме смогли уловить легкое дуновение расстегнутой куртки ассасина.       Элизабет ничего не говорила и не двигалась. Копперфилд не отпускал ее ручку с пистолетом, направленным в стену. Дыра от пули дымилась черным ореолом в деревянных панелях, которыми эта стена была обшита. Связанные констебли застыли в ступоре, чудом оставшиеся в живых. Генма не дышал. Инспектор Абберлайн медленно закрыл свои глаза, нервно выдыхая. Какаши ощутил своей рукой, покоившейся на плече Сая, как сильно того колотило. Парень буквально ходил ходуном, не прекращая смотреть на двоих констеблей. Его глаза были широко раскрыты, а рот застыл в немом крике ужаса. Сай – шиноби, что видел множество смертей, учувствовал в войне, убивал сам, – застыл в истинном испуге, чуть не став наблюдателем смерти двух молодых констеблей.       Мистер Абберлайн знал, что ждет его подчиненных. Оттого и позвал сюда ассасинов, чтобы те сами убили его работников, ибо у самого инспектора рука бы не поднялась. Однако те остались живы.        – Элизабет, – заговорил, наконец, Дэвид, пугающе холодным голосом, который Какаши совершенно не нравился, – покинь помещение.       Никто не произнес ни слова, смотря на мисс Копперфилд, ручки которой страшно тряслись, покидающую комнату. У всех на языке застыл вопрос: почему она уходит? Однако спрашивать никто не решался. Как и мисс Копперфилд не решалась сказать своему брату хоть что-нибудь.       Когда Дэвид убедился в том, что его сестра была достаточно далеко от него, ассасин подошел ближе к застывшим в ужасе констеблям. Тот, что мог хотя бы немного говорить, широко раскрыл свои глаза, когда Дэвид склонился к его лицу. И тогда же Какаши смог понять, что было на уме у ассасина. Копперфилд, имевший шаринган, мог попробовать спасти этих молодых констеблей, попытавшись пробраться в их разум и очистить его от навязчивых мыслей, принадлежавших тамплиерам. Какаши хотелось спросить, почему мисс Копперфилд должна была покинуть эту комнату, однако не мог решиться разорвать тишину. Да и зная то, насколько неловко обращался со своим шаринганом Дэвид, Хатаке искренне боялся сбить всю концентрацию ассасина. Тому, наверняка, стоило огромных усилий, чтобы просто решиться помочь этим молодым людям подобным образом.       Какаши не видел лица Копперфилда, и он не мог сказать, сколько, на самом деле, прошло времени, прежде чем Дэвид отошел от двух констеблей, лица которых вдруг расслабились. Из их глаз продолжали ручьями стекать горячие слезы, но молодые люди не издавали более ни звука. Они больше не кричали и не метались из стороны в сторону, пытаясь освободиться от оков веревок.       Дэвид спешно развязал узлы за их спинами, позволяя констеблям, наконец, вздохнуть полной грудью. Их головы склонились вниз, а дрожащие руки потянулись к лицам, вытирая слезы, что никак не могли остановиться.       – Спасибо, – прошелестел еле слышно тот, который пару мгновений назад кричал в неистовстве от страха перед смертью. – Спасибо Вам, сэр!       Он поднял свои глаза на Дэвида, полные счастья и искренней благодарности. Молодой констебль, наконец, ощутил спокойствие, и Какаши имел прекрасное представление о том, что происходило внутри его кудрявой и лохматой голове теперь. Это чувство, когда твой разум освобождается от долгого наседания чужих мыслей не спутать ни с чем. И никогда не забыть.       Подвал полицейского участка освещался столь скудно, что со временем глаза начали болеть, пытаясь сфокусироваться на том или ином предмете, будь то торчащий кирпич, вставленный при постройке неправильно, или же человек, сидящий в камере за решеткой в тени. Чем дальше они двигались по подвалам, тем больше Какаши казалось, что под зданием находился целый лабиринт, из которого в одиночку обычному человеку никогда не выбраться. В какой-то момент до ушей Хатаке стал доноситься звук вод, текущих под ногами, тогда же Дэвид сказал, что они опустились практически до уровня канализации. И спустя пару мгновений в ноздри Какаши пробрался неприятный запах отходов, текущих на нижних ярусах катакомб Лидена.       Спуск к пленным проходил практически в тишине, и лишь Дэвиду удавалось смягчать напряженную обстановку своими редкими рассказами о той или иной особенности города.       Таким образом, Какаши узнал о том, что подвалы эти рылись еще при короле Яко его подчиненными, что оставались преданными своему правителю до последнего вздоха того.       Яко, последователь короля Генри, перенял у своего предшественника кровавую политику, повергая в страх весь город своими законами. Однако народ, познавший победу над Генри, не смог долго терпеть жизнь в ужасе, тогда же началась Великая Революция Лидена. День и ночь копали эти подвалы под домом Яко, ведущие прямо к Тензо. Так король, испуганный озверевшими горожанами, оставшийся лишь с небольшой шайкой подчиненных, хотел тайком сбежать из города. Но горожанам удалось поймать его.       Моряк, возвратившийся на родину, проплывая по реке, заметил незнакомую лодку, что стояла в неположенном месте, прямо возле стоковой трубы. Сообщив об этом всем морякам, что находились в то время в порте, он и команда, собравшаяся для того, чтобы выяснить, чья это лодка, направились к стоковой трубе. То была темная ночь и, по словам Дэвида (ему явно стоило начать писать книги по истории Лидена, ибо рассказы его были действительно интересными), лодку освещали лишь пара керосиновых ламп, прикрепленных к тонким мачтам. Долгое время они обыскивали незнакомую лодку, на которой смогли найти подозрительно большое количество провизии, словно подготовленной для долгого путешествия. Тогда весь город сотрясся от возгласов революционеров, пришедших к дому короля Яко. Моряки, молча слушавшие звуки надвигающейся борьбы с правителем, заметили, как нечто выползло из сточной трубы. Пять теней, громко плюхнулись в воду Тензо, когда керосиновые лампы осветили лица беженцев. То был сам король Яко и его прислуга. Изможденные от долгой работы с подвалами, подчиненные с трудом забрались на свою лодку, помогая своему королю забраться внутрь, что трясся от страха, слушая крики, извещающие его о скорой кончине. Но отплыть та лодка из Лидена так и не смогла, завоеванная моряками, что и привели схваченного короля людям, желавшим спасти свою родину от правления тирана.       Какаши слушал молча, с удовольствием впитывая все сказанное Дэвидом, таковым же был и Генма, который буквально наслаждался от подобной компании. В то время как Сай, вдруг встрепенувшийся от недавнего шока, не стесняясь, заваливал наводящими вопросами ассасина. Сай столь рьяно старался разговорить Копперфилда, что Какаши смог понять, шиноби продолжал сильно нервничать после увиденного и всеми силами старался отвлечь себя от дум о произошедшем. Отчего судьба этих двоих констеблей смогла столь сильно впечатлить Сая – Какаши не знал. Однако пообещал себе, что как только допрос окончится, и они с парнем направятся домой отдыхать, Какаши обязательно расспросит Сая, что же его так сильно гложет.       Наконец, в самом последнем коридоре подвалов ассасины остановились. Камеры, закрытые решетками, были полностью залиты тенью, и было трудно рассмотреть кого-то внутри них.       Опершись спиной о кирпичную стену, в коридоре стояла одинокая мисс Копперфилд, глаз которой наполнился незнакомым Какаши чувством, стоило той завидеть издалека своего брата. Но никто ничего не сказал.       Встав напротив одной двери, мисс Копперфилд попросила у мистера Абберлайна ключи от камеры. Громко и со скрипом открылась дверь, и тогда внутри нее Элизабет зажгла керосиновую лампу, оставляя ее на прямо на полу возле решеток. Тогда же перед Какаши показался тамплиер, привязанный к стулу – единственному предмету внутри камеры. Это был мужчина лет тридцати. Его голова была опущена, и Хатаке не мог разглядеть ни его выражения лица, ни был ли он побит. Лишь пара красных пятен блестела на одежде тамплиера. Грязная черная голова сверкала своими сальными волосами от света лампы, и он, наконец, недовольно простонал, медленно поднимая глаза прямо на Какаши, щурясь от света, пусть даже столь тусклого. Тогда же стало видно его подбитый глаз, что опух и залился кровью. Хатаке вдруг стало не по себе, боясь, что тамплиер смотрит на него кровавым зрением, и отвел свой взгляд ниже. Из носа пленного виднелись полосы запекшейся крови, а рот его был перевязан какой-то тряпкой, видимо, ассасины спешили, когда старались связать его.        – Их всего семь человек, мисс Копперфилд, – известил инспектор после обхода всех пленных.        – Себастьян в порядке? – непонятно к чему спросила девушка у брата, тот в ответ кивнул, подтверждая. – Мистер Абберлайн, известите скорой телеграммой о начале допроса пленных мистера Михаэлиса. Пусть он прибудет сюда, как можно скорее. У нас нет времени, чтобы возиться с каждым.       Инспектор уверенно кивнул и покинул компанию, быстро скрываясь в коридорах катакомб.        – Себастьян – единственный, кому Вы точно доверяете? – поинтересовался Какаши, стараясь говорить твердо и тихо, словно боясь нарушить спокойствие внутри этих стен.        – Нет, он не единственный, – также тихо ответила Элизабет. – Клара, следившая за мной, мне сообщила о том, что Сиэль сильно ранен в голову, мисс Фрай еще не в городе, мистер Фрай также сильно побит, Мелисса сломала себе ногу. Также, все мы знаем, что Дженнифер отошла от дел Братства, – она ненадолго замолчала, холодно смотря то на Какаши, то на Дэвида. – Есть еще пара людей, кому стоит доверять, среди них, естественно, наш Наставник, а также и его сын. Теперь, господин Хокаге, я надеюсь, Вы запомните эти имена и будете знать, что только им Вы можете доверять полностью.        – Разве демоны не являются хитрыми и лживыми? – спросил Какаши, подразумевая Себастьяна, того, кого Элизабет решила пригласить для проведения допроса единственным.       Мисс Копперфилд беззвучно хмыкнула, словно Хатаке, задавший этот вопрос, не видел ответа, лежащего прямо под его носом.        – Это очень правильно, что Вы видите в Себастьяне именно демона, а не человека, ибо он действительно истинное воплощение дьявольского отродья, – она широко улыбнулась, смотря на Какаши глазом, полным безумия, которое Хатаке видел уже раньше, когда девушка была под сильным впечатлением. – Но у этого демона есть человек, который никогда не предаст Братство.       Какаши не решился спросить, почему Элизабет так сильно доверяла Сиэлю. Конечно, он был ее учителем и просто близким человеком. Да и сам Хатаке доверял Фантомхайву, однако было интересно узнать ответ Элизабет, словно та не стала бы оправдывать Сиэля только тем, что он был ее учителем. И было также очень интересно то, что демон и вправду очень любил этого человека. Себастьян был готов, видимо, на все ради того, чем жил его возлюбленный. И отчего-то Какаши вдруг почувствовал восторг Элизабет, которая буквально восхищалась любовью демона и человека.        – Дэвид, – обратилась девушка к брату, – составь компанию мистеру Абберлайну.       Повисло молчание, и Какаши вдруг напрягся от подобной просьбы Элизабет. Почему эти двое только и делают, что выгоняют друг друга?       Она сказала это столь холодно, что казалось, будто морозный ветер вдруг решил прогуляться по подвалам. Дэвид продолжал стоять на месте. Он смотрел на свою сестру взглядом истинного Учихи – ледяным, безэмоциональным. Таким, в котором ничего не прочтешь и не поймешь, о чем же думает человек, смотрящий на тебя столь знакомым взглядом. От подобного выражения на лице Дэвида, Какаши стал чувствовать себя некомфортно.        – Разве шаринган не поможет вам добыть нужную информацию? – хрипло спросил Какаши, удивляясь своему неуверенному тону.        – Я не умею… делать это, – тихо признался Копперфилд, опуская свой взгляд в пол, словно стыдясь.        – Дэвид плох в допросах, – честно сказала Элизабет все таким же холодным голосом.       Учиха, ассасин, воин Братства не мог проводить допросы пленных. Как такое возможно? Какаши не верил собственным ушам. А что же тогда делал Дэвид пару мгновений назад?        – Ты ведь практиковался, как я тебя учил? – вдруг уверенно спросил Какаши, почувствовав в себе прилив сил; Дэвид подтвердил. – Просто взгляни им в глаза и найди в их сознании то, что тебе нужно. Достаточно просто войти в их разум с настойчивой мыслью найти что-то… Т-ты же только что делал это!       От последних слов Какаши Элизабет вдруг вздрогнула и скрипнула зубами. Какаши продолжал смотреть на Дэвида горящими глазами.        – Я теряюсь, – сказал Дэвид еще тише. – Я теряюсь в их сознании.        – Не понимаю. Ты же… только что… Что тогда было наверху? – Какаши ничего не понимал; видеть Копперфилда столь отчаявшимся было просто невыносимо. – Давай. Я помогу тебе. Давай сделаем это.       Хатаке, сжав плечо Дэвида, посмотрел на Элизабет, ища в ее глазах поддержку, в которой так нуждался сейчас ее брат. Но вместо этого, лицо девушки оставалась холодным и непреклонным. Нахмуренные брови и сложенные руки на груди прямо говорили Какаши о том, что эта затея девушке совсем не прельщала. И Хатаке откровенно не понимал этого. Ее брат, которого она так явно любила, был способен куда на большее. Он должен был научиться, стать сильнее, проворнее, талантливее. Он просто обязан был сделать это сейчас, чтобы поверить в свою мощь.       Наконец, до Какаши дошла та разница между пленными тамплиерами и теми двумя констеблями.       Уверенность Дэвида в том, что встретив Мцыри, он непременно умрет, столь тяжелым грузом висела на его плечах, что сделав сейчас этот шаг, Копперфилд станет чуть ближе к мыслям о своей победе. Какаши искренне хотел помочь Дэвиду. Он хотел сделать своего друга сильнее.       Наконец, Дэвид поднял свои глаза на Элизабет, но та тут же отвернулась от брата, и Хатаке вовсе перестал понимать, почему она была столь против этого. Ее брови сначала нахмурились еще сильнее, пока тут же не взметнулись вверх. Девушка крепко зажмурилась, и ее губы превратились в тонкую полоску, словно она хотела что-то сказать, но заставляла себя этого не делать. Она казалась несчастной. Не понимая, что здесь происходит, Какаши, наконец, отпустил плечо Дэвида, желая спросить у Элизабет, что с ней происходит, но девушка опередила его:        – Хорошо, – она продолжала стоять с закрытым глазом, сильно сжимая в руке рукоять своей трости. – Если господин Хокаге поможет, то почему бы тебе, Дэви, не попробовать.       В глазах Дэвида вдруг загорелся огонь. Он смотрел на свою сестру со столь сильной благодарностью в тот момент, что Какаши показалось, словно даже его собственное сердце почувствовало эту горячую и искреннюю любовь к мисс Копперфилд ее брата.        – Я поднимусь к мистеру Абберлайну, – тихо сказала Элизабет. – Позовете, как закончите.       Не дожидаясь никакого ответа, она вышла из камеры и быстрым шагом направилась по коридору. Она так и не взглянула ни на Дэвида, ни на Какаши, ни на кого более.        – Она боится, – вдруг сказал Копперфилд, когда убедился, что сестра была уже далеко. – Боится шарингана.       Какаши смотрел в коридор, по которому девушка только что уходила от них, думая о ее страхе. Когда Мцыри смотрела на нее своим шаринганом, страха Элизабет, по крайней мере, не показывала. Да и в воспоминаниях Дэвида, когда они боролись друг против друга, мисс Копперфилд никак не походила на человека, боявшегося шарингана. Наоборот, тогда она старалась сделать так, чтобы глаза Дэвида стали еще сильнее. Вдруг, вспомнив тот день, когда Какаши узнал о том бое, Хатаке почувствовал странное чувство на душе. Что же такого особенного было в тамплиерах, если Дэвид с легкостью может освободить от навязчивых мыслей констеблей, если Дэвиду не требуется больших усилий, чтобы показать кому-либо свои воспоминания, и посмотреть чужие?       Долго смотря на Копперфилда, Хатаке все же решил спросить у него об этом, надеясь на то, что Сай и Генма не заострят на этом факте внимание. Дэвид ответил сразу же:        – У них почти у каждого сознания отравлены Мцыри. Не знаю, как она смогла стольких людей отравить, но когда я пытаюсь заглянуть в их разум, то всегда встречаю лишь ее мысли и тут же теряюсь.        – И какие же мысли в их головах? – спросил Какаши.        – О том, что нельзя ее предавать и нужно всегда слушаться ее приказов, – просто пожал плечами Дэвид. – Ничего хитроумного. Она просто перестраховывается.       Какаши многозначительно кивнул, наконец, обращая свое внимание на Сая. Парень вновь выглядел чересчур задумчивым. Его взгляд был направлен на пленного тамплиера, что за все это время ни разу не издал ни единого звука. Лишь пробуждаясь, тот недовольно простонал, более никаких признаков жизни он не подавал, лишь молчаливо следил за находящимися в комнате людьми, внимательно слушая их разговор. Какаши не понимал, что так сильно интересовало Сая в последнее время, что заставляло его судорожно о чем-то думать, постоянно выпадая из реальности. Шиноби совсем не двигался, ничего не говорил, лишь внимательно рассматривал пленника, словно тот был чем-то запредельным.       Тогда Какаши вновь спросил у Сая, что лежит у того на душе, но шиноби лишь молчаливо покачал головой. Почему Сай не хотел делиться с Хатаке своими мыслями? Он начинал беспокоить Какаши своим поведением все сильнее, но допытываться до парня все равно не хотелось, словно своими вопросами Рокудайме только бы зря потревожил Сая.       Генма молча следил за всеми вокруг. И Хатаке не мог понять, что же сейчас было у того на уме. Удивился ли Ширануи тому, что у Дэвида есть шаринган? Если да, то почему Генма до сих пор не стал ничего расспрашивать? Какаши никому не говорил о глазах Копперфилда. Только Цунаде-саме, от которой ему не хотелось ничего скрывать. С другой стороны, Хатаке не мог перестать думать о том, что Генма находился в столь сильном впечатлении от компании ассасинов, что того даже и не волновал тот факт, что у одного из них имелся шаринган. Понял ли Ширануи, что Дэвид был Учихой?       Глубоко вздохнув, Какаши посмотрел на Дэвида. Что нужно было сделать, чтобы не попасться в сети из мыслей Мцыри, царивших в голове пленного тамплиера? По сути, никакой сложной задачи перед ними не стояло, Дэвиду достаточно было сконцентрироваться на своей цели и проникнуть в сознание пленника, будучи готовым обойти мысли Мцыри. Но что-то подсказывало Какаши, что Дэвид не мог этого сделать лишь из-за своей уверенности в слабости пред матерью. Его мысли о поджидающей смерти, когда тот встретит Учиху, и делали его уязвимым. Будучи уверенным в своем проигрыше, Дэвид, замечая хоть что-то связанное с матерью, тут же начинал считать себя недостаточно способным, оттого и терялся в разумах пленников каждый раз, когда встречал там мысли Мцыри. Какаши предстояло объяснить Дэвиду то, что это лишь его собственные страхи, которые ассасину следовало преодолеть. Нужно было объяснить Копперфилду то, что он достаточно силен, чтобы обойти мысли Мцыри.

***

      Себастьян уже подходил к Лиден-Ярду, когда Элизабет провожала вместе с мистером Абберлайном фиакр с двумя обессиленными констеблями, которым повезло иметь сегодня выходной. Демон сладко улыбнулся девушке, прежде чем пожал руку инспектора. Между ними завязался стандартный разговор двух знакомых, который не нес в себе ни смысла, ни информации, отчего Элизабет почувствовала себя скучающей.       Идти обратно в подвал не хотелось. Сейчас там был Дэви вместе с господином Хокаге, которые желали с помощью шарингана узнать всю информацию у тамплиера, отчего у Лиззи по спине пробегали мурашки. На самом деле, она ненавидела тот факт, что брат унаследовал глаза и силу матери. Сам шаринган казался девушке чем-то вроде проклятья, которым могут пользоваться лишь хладнокровные, бездушные люди. Но брат таковым не являлся, оттого, наверное, он и использовал свой шаринган столь редко, что, по сути, даже не умел им пользоваться в полную силу. Этот факт успокаивал Лиззи. Но стоило только вспомнить, как брат впервые заглянул в ее глаза своим шаринганом, ее тут же чуть не выворачивало наизнанку.       Перед глазами Элизабет вдруг снова вспыхнула картина, как брат смотрел на нее своими учиховскими глазами, что горели в тени комнаты, сокрытой шторами. И тут же Лиззи вновь ощутила то чувство страха, истинной загнанности. У нее не было ни малейшего шанса спастись от шарингана брата, и это заставляло ее тело сотрясаться каждый раз, вспоминая те чувства.       Осознав вдруг, что это было столь давно, что и вспоминать-то об этом больше не стоило, Элизабет стало стыдно перед братом за то, что она вновь ощутила страх пред ним. И в голове появились навязчивые мысли о том, что ей срочно нужно прижаться к сердцу брата, извиняясь за свои воспоминания. Дэвид никогда не причинил бы ей вреда и никогда бы не стал думать о ней, как о монстре. Он спас ее, помог ей стать человеком, а она продолжала так порочить его образ в своей голове. Неблагодарная, – думала Элизабет.        – Что беспокоит тебя, ангел мой? – подошел вдруг к девушке Себастьян, заглядывая той прямо в глаз.       Долгое время смотрела Элизабет в глаза демону, сознавая, что тот пытается рассмотреть ее душу. Отвечать совсем не хотелось, но и Себастьян не особенно-то желал слышать ее ответ. Потому что уже знал его наперед. Себастьян всегда знает, что у Лиззи на душе, всегда чувствует, когда ей грустно, радостно, больно или спокойно. Познавший однажды вкус ее души, демон навсегда связал себя с Элизабет, чувствуя каждый раз, когда та о чем-то судорожно думала. Поэтому отвечать ему было бессмысленно, если, конечно, Лиззи не желала услышать ответ на свои раздумья. Однако такое происходило слишком редко, оттого демон всегда молчал вместе с ней, просто рассматривая лицо своей жертвы.        – Сегодня нас ждет еще один тяжелый день, – продолжая сладко улыбаться, сказал демон, прижимая к своему сердцу бедную Лиззи, нуждавшуюся в этом жесте сильнее, чем в кислороде. – Не стоит тянуть время лишь из-за навязчивых мыслей. Ты знаешь, что они не имеют почвы, поэтому окстись, мой ангел, и пойдем работать.       Еще долгое время Элизабет продолжала прижиматься к сердцу демона, не уверенная в том, имеется ли вообще таковое у Себастьяна. Ей всегда нравилось то, как он называл ее своим ангелом. Это заставляло чувствовать себя чем-то верховным, особенным. Она готова была принять себя, как великомученика, падшего ангела (как иногда он называл ее, если рядом никого не было). Она готова была принять то, что падшим ангелом был Люцифер и любить себя за то, что она является его подобием для Себастьяна, ибо тот всегда вкладывал столь теплую любовь в эти слова, что Лиззи верила в то, что даже Люцифер смеет быть любимым. А раз Дьявол может делать это, то и она позволит себе. Демон, познавший любовь, как никто другой заставлял ее чувствовать себя достойной всех благ. Сколько бы раз они с Сиэлем не пачкались в крови, сколько бы жизней они не унесли, для Демона они продолжали быть теми, кого хотелось любить. И пусть порой казалось, что любит он ее лишь за вкус души, Лиззи все равно продолжала радоваться любому проявлению столь теплых чувств.       Думая об этом, Элизабет почувствовала, наконец, успокоение. И демон почувствовал то же самое. Объятия прекратились, и девушка широко улыбнулась Себастьяну, соглашаясь с его решением пойти скорее работать. О ее подозрениях Михаэлис уже знал, посему больше разговаривать им не имело смысла. Молчание их связывало куда сильнее, чем слова. И оттого Себастьян нравился девушке еще сильнее, особенно, когда та пребывала в расстройствах.