Трансформация

       — Я спасаю их, — объясняет тебе клоун, — потому что голод есть всегда. Пожиратели вроде нас не получают привилегии насыщения. — Пожиратель, — тихо говоришь ты. — Так вот кто я такая? — Пока нет, — признается он. — Но это то, чем ты станешь. Ты отрываешь взгляд от тех, кто плывет навстречу его золотым глазам. Пеннивайз внимательно наблюдает за тобой. Ты присоединяешься к нему в его спальне в вагончике, занимая место на старом стуле, который он засунул в угол. — Можно мне ещё раз взглянуть на твои огни? — Зачем? — Они заставили бы меня чувствовать себя монстром чуть меньше. Он выгибает бровь, но не задает вопросов. Ты жестом приказываешь ему встать на колени перед твоим стулом и притягиваешь его как можно ближе. Он сидит там некоторое время, просто рассматривая тебя, пока, наконец, не бормочет: — Для тебя. Они похожи на три маленьких солнца, танцующих на постоянной орбите друг вокруг друга. Когда ты смотришь на них, то не видишь мёртвых детей, считающихся пропавшими без вести и вскоре забытых. Вместо этого ты видишь жизнь. Его жизнь. Ты чувствуешь странное, почти маниакальное желание снова прикоснуться к ним. Его рот, а вместе с ним и все эти ряды острых как иглы зубов, очень медленно сжимают твою протянутую руку. Ты можешь почувствовать, как некоторые из них врезаются в кожу, горячая кровь сочится из ран. Но это не слишком больно, Пеннивайз не кусается. Он просто держит тебя так, словно предупреждая, твоя конечность во власти зияющей пасти этого существа, когда оно превращается обратно в подобие человека в клоунском костюме. — Пока нет, — говорит он, вернувшись. — Ты пока не можешь этого сделать. — Потому что я всё ещё человек, — догадываешься ты. Когда он кивает, ты переводишь взгляд на свою руку. На твоей коже сотни дырочек, некоторые из них открыты, капли карминовой крови сворачиваются над ранами. — Так покажи мне. — Показать тебе что? — Как не быть человеком. Его зрачки сужаются, а улыбка растягивается от уха до уха. — С удовольствием.

***

Ты стоишь посреди одного из туннелей, окружённая полной и абсолютной темнотой. Ты можешь легко рассеять её с помощью света телефона, но тогда это разрушит смысл этого упражнения. Ты слышишь, как вода течёт мимо твоих галош, стекает позади, капает со стен. Но сейчас всё это просто белый шум. То, что ты пытаешься услышать, — это другой тип звука. Ты слышишь его не ушами, а скорее чем-то из области груди. По крайней мере, так тебе сказал Пеннивайз. Ты безрезультатно просидела здесь около двадцати минут. Ты как раз собираешься окликнуть клоуна, чтобы убедиться, что он не бросил тебя, когда слышишь это. Гул. Это как рой пчел в лёгких, гремучих змей в сердце. Они пульсируют и бьются, как мёртвые огни, и ты слышишь их так же, как и чувствуешь. Инстинкт берет верх, и ты сразу же фокусируешься на странном звуке, настраиваешь его как частоту, пока не узнаёшь точное направление, откуда он исходит. Впереди, но приближается всё ближе, ближе, пока… — Ты прямо передо мной, — сообщаешь ты темноте. Низкий тягучий смешок раздаётся в ответ. — Верно, — говорит Пеннивайз. Он кладёт свою огромную руку на твою макушку. — Ты быстро учишься. — Спасибо, — отвечаешь ты. И тут тебя осеняет. — Так вот как ты нашёл меня, не так ли? — Очень быстро учишься… — Это что-то вроде… эхолокации? — Гул — это наша версия сердцебиения, — поясняет клоун. Ты, конечно, всё ещё одна из них, но у тебя есть и гул. Прежде чем я услышал тебя, я был один. Один. Попробуй представить себе его жизнь здесь, внизу. Внизу, в этом тёмном, влажном кошмаре. Единственное сердцебиение за световые годы. В противном случае — полная тишина. — И как долго? Клоун сохраняет молчание, что само по себе является ответом, хотя ты не знаешь, как на это реагировать. — Пенни, — шепчешь ты, твоя рука тянется к ткани его костюма, — мы одни остались? — Если нет, то остальные далеко, очень далеко. — А если да… Он замолкает на мгновение, и если бы не постоянный гул, вибрирующий внутри тебя, ты могла бы подумать, что он оставил тебя одну в этой темноте. — Если так, то мы — единственные.

***

Он собрал кучу одеял в углу своего вагончика. Пеннивайз застыл над ними, жестом предлагая тебе лечь. Они пахнут так, будто в них помочился бомж. — Я не буду спать на этом, — сообщаешь ты ему. — И почему же? — Потому что там грязно, — отвечаешь ты, — а дома меня ждёт хорошая, тёплая, чистая постель. — Тогда я пойду с тобой. — Ни в коем случае, — отвечаешь ты. — А если тебя кто-нибудь увидит? — Не увидит, — хихикает он. Ты упрямо дуешься, но он только улыбается и проводит большим пальцем по твоим губам, изучая их. Тебя не покидает чувство, что он последует за тобой домой независимо от твоего согласия, если ты не сможешь убедить его не делать этого. Но… действительно ли ты хочешь, чтобы он этого не делал? Оставить его сейчас гораздо труднее, чем вчера вечером. С каждым часом ты чувствуешь себя всё менее и менее человеком, и хотя ты никогда не признаешься в этом, тебе страшно. И всё же, когда ты с Пеннивайзом, его мёртвые огни всего в нескольких шагах, ты не чувствуешь себя такой отвратительной. — Хорошо, — отвечаешь ты, — Но ты примешь душ, прежде чем лечь в мою постель. Он издает стонущий звук, как будто умирает при мысли о том, чтобы помыться. Ты закатываешь глаза. Что за ребёнок! Гигантский ребенок-людоед.

***

Пеннивайз следует за тобой, когда ты выходишь из канализации и возвращаешься домой. Ты находишь утешение в этой новой связи с ним. Всё, что тебе нужно сделать, это немного сосредоточить своё внимание, чтобы точно знать, где он находится. Ты как раз собиралась что-то сказать, когда замечаешь, как стало тихо. Шаги всё ещё раздаются позади тебя, немного не в унисон с твоими, но гул пропадает. А это значит, что и Пеннивайз тоже. Ты останавливаешься, и тот, кто идёт за тобой, тоже останавливается. Ты оборачиваешься и смотришь через плечо. Ничего. Ничего, что ты можешь увидеть. Не испуг. Злость… — Кто бы ты ни был, — говоришь ты тьме, угрожающе понизив голос, — тебе лучше показаться. Я не беззащитная овечка для битья, поверь, ты не захочешь со мной связываться. — Ладно, ладно, успокойся. — Это мужской голос, но не Пеннивайза. Из-за одного из канализационных туннелей выходит фигура с поднятыми руками. В правой руке она сжимает значок ФБР с фотографией. Ты узнаешь мужчину, который сегодня утром рассматривал плакаты с пропавшими без вести. — Не могли бы вы рассказать мне, что вы делаете в канализации в десять часов вечера, мэм? — Может, объяснишь, зачем ты меня преследуешь? — Я здесь буду задавать вопросы, спасибо. — Я ищу свою собаку, — лжёшь ты, не сдерживая ни капли раздражения. — Я спустила его с поводка, и он ворвался сюда, как идиот. Ваш ход. — Я расследую серию похищений детей, особенно тех, которые пропали в течение прошлого года. — Он кладёт значок в карман, и ты видишь его пистолет в кобуре. — Вы случайно ничего об этом не знаете? — А кто не знает? Это маленький город, и слухи распространяются быстро. — Хорошо, — говорит он. У тебя появляется отчетливое ощущение, что он видит тебя насквозь. Тебе это не нравится. — Как насчёт того, чтобы я помог тебе найти собаку? — Я пас, — отвечаешь ты. — Я могу сделать это сама. — Тебе не кажется, что это не самая лучшая идея для такой молодой девушки, как ты, бродить ночью по канализации в одиночку. — Ты прав, — говоришь ты. — Меня может преследовать какой-нибудь сомнительный агент ФБР. К твоему удовлетворению, это раздражает мужчину. Его натянутая улыбка дергается, грозя перейти в хмурое выражение, но в конце концов она остается. — Надеюсь, ты найдёшь свою собаку, — фыркает он, словно признавая своё поражение. Затем он поворачивается и тащится обратно тем же путем, что и ты. Я надеюсь, что ты заблудишься и сдохнешь в этих туннелях, — мстительно думаешь ты.