confined

The Kilimanjaro Darkjazz Ensemble - Amygdhala

ночь сияет роскошью дорогих кварталов. небо подпирают изящно закрученные здания, и ночи летом чёрные. стеклянно блестят его опоры. в черноте тонут вертолёты. чернота течёт под их ногами — мерцающим точечно и ослепительно ярко асфальтом. рокочущий вертолёт ФБР кажется маленькой зависшей точкой с одной стороны черноты. рид поклясться готов, полицейская машина, заливающая витрины красным, измазанным в синем, цветом, точно такая же. по горлу пахучим металлом стекает напряжение. рид задирает голову. глядит в чёрное обессиленное небо. в глубокую густоту. выше атлантов, собранных из стекла и света. дерёт бесцветной свежестью — свежестью всех цветов одновременно; мёртвая бордовая кожа, лижущая плечи и кутающая дорогущей курткой мерзкого размера, не греет уже двадцать одну минуту. но хорошо. нет больше синего. нет больше озябшего детройтского неба. разбиты теперь фоторамки, украшавшие стену. только белый, как искусство отсутствия, маяк вертолёта. только бордовая кожанка. только богатый блеск витрин под светом фар. но всё равно тревожно. всё равно не согреться. не уронить взгляд вниз. на жизнь, которая так его манила. этот город с самого его рождения был испачкан золой. первый его выдох был чёрным. люди идут по проторенным маршрутам, зубоскалят друг другу приветливо, лицами, глазами, золотом роскоши. запираются на два замка. не знают, как зовут своего соседа. не знают, что его две недели как зарезал собственный сын. играют в счастливую семью до двенадцати. кутаются в блестящую ночь, упиваются бродвеем главной улицы, дорогим виски на два пальца, сладким голосом милой певички. раскуривают роскошь. и наутро, помятые, омытые приятной негой, стараются не смотреть на гниль под ногами. может, забирали у неё трубку из рук в руки пару месяцев назад. боготворили её голос. её запах. саму её. из его трупа не могло вырасти достойное дерево. тёрн, пыльный от заводов, свёрнутый у каждого за пазухой, в груди, oн ведь так норовит прорвать кожу под рёбрами. вздохнуть и разочароваться. и рид ждёт. ждёт, когда и он даст слабину. когда устанет бороться. когда перезрелые, налитые уже сине-красные сливы ознаменуют его смерть. кто умрёт первее: он или мудак андерсон, а? ничего не происходит. не происходит ничего. только смыкаются стёкла атлантов, медленно, тихо, замыкая его в себе вместе с куском чёрного неба. чтобы переработать в пустоту. и стать фоторамкой на чьей-нибудь стене. бессмысленно, беспощадно. ожидаемо. город ждёт, город ползёт неспешно, гряды асфальтовые оставляя. рид вытаскивает сигарету почти не гнущимися и глубоко, с имитацией чувства — заместо чувства та же пустота — затягиваясь. сбивая пепел на берцы. прижигая на вене на локте. пахнет мясом. сизая, подёрнутая дымкой окружность дыры. рыжий огонёк. почти можно дышать. можно дышать. почти хочется. хотя бы через трубку сигареты, воткнутую глубоко в нутро привычкой. едва успевает обернуться. поднять голову. атланты расправляют плечи. покачнувшись коротко и коренасто, взмывают вверх, вытягивают руки. сверху срывается белая точка. не жующая небо лопастями. молчащая. набирает скорость, бесполезно рвясь от неба к асфальту. от чёрного к чёрному. к гэвину. под ноги к гэвину. голова у самых ног. в глубину всецветия, без изъянов звёзд, взгляд. трескаются стёкла, восставшие здания заваливаются на спины, раскрыв руки, как ангелы. как младенцы. дышать становится легко; от абсолютной полноты воздуха, от всевкусия. так, что рида тошнит. куда-то в сторону. не сделал ни шага назад. будто асфальт знакомо густой, жаркий, вязкий. но он всецветен. и вездесуща ночь. и коннор доу, вымазанный густой, сладковатой синей кровью, у самых его ног. у него стеклянно пустые глаза. приятная улыбка. и синяя, синяя кровь.