confined

грохот. раскол. монитор летит со стола, готовый растечься по полу своей начинкой, рассыпаться микросхемами, платами, облепить ноги проводами. коннор даже не притворяется, будто ему больно, не падает, но смахивает задницу со стола. монитор не то чтобы жаль. коннора — вполне. жаль, что это не он на полу. что у него от удара не пробит затылок. что он не смотрит куда-то выше потолка, сорвавшись чёрной точкой. что не истекает синим, не сыплется осколками, не перестаёт функционировать. рид называет его почему-то сразу: коннор. не детектив доу. не шавка доу. просто коннор. бесфамильный и простой. не подчиняющийся. подчинённый. стоит как вкопанный, хотя его ясно дёрнули за поводок, протащили, уронили на пол, стоит рядом, как неваляшка. может, он коннор потому, что фамилия у него глупая. дурацкая. как там его? джон доу. трупная. больничная. пахнет кровью, то ли тайной, то ли ненужностью, и отблеском жёлтых лент. тогда пусть будет просто коннором. просто коннором в рубашке с длинными рукавами, синем твидовом костюме, рид не имеет чёртового понятия, почему помнит очертания кофейного пятна на нём наизусть. подачка. подачка в том, что шея сдавлена туго. в том, как клонит голову в субординации. в том, как стоит: заложив руки за спину, с ровными лопатками и взглядом куда-то в переносицу. или миру вновь нет дела до рида. до нуля-то. а он пытается сделать из ничего что-то, как будто давно не разочаровался в идее. и. рид ненавидит подачки. рид ненавидит синий. рид ненавидит то, как коннор изучил не просто его дело: его самого. он не пробуется обмануться мыслью, что ему плевать. ему не плевать. обгоревшие от обезумевшего жара плечи, пустые рамки на стенах, синие детройтские тучи. коннор. плохое, нет, синее. сигареты, контроль над федеральной шавкой — есть в нём всё-таки что-то от псины, — шаг ближе к мучающей загадке льда. красное, хорошее. андерсон измазал тогда свой рукав синей пастой не зря. кофе был разлит не зря. всё было не зря. осталось свой шанс не проебать. — ты мне всё ещё должен за кружку. — она принадлежала департаменту. она была ничья. — я притащил её сюда. — она была ничья. вот как, значит, думает рид. ничья. коннор считаёт его нулём, как и каждый здесь. в отделе, в департаменте, в детройте. гэвин громкий — потому что иначе его никто не слышит. он не хочет быть тем, кого не слышат. люди, которых не слышат, становятся гнилью на узких улицах города. поволокой, досадным бельмом на глазу. стоило бы подумать о том, что коннор почему-то вообще его помнит. почему? почему? или, ещё лучше, о том, почему рид помнит его. но он не думает. не спрашивает. ни себя, ни коннора. коннор на него таращится — слишком не так, чтобы таращиться. просто смотрит. просто в его взгляде что-то не так. и рида это бесит. будто паззл на тысячу деталей собран, но на одной распечатан не тот рисунок. будто у него ссадина на скуле. до кости. у кого-то из них. будто вырезал из журнала и вклеили на другую страницу. не то освещение. не те пропорции. не та поза. не то выражение лица. спокойное. расслабленное. мёртвое? — ..авеню. частный сектор. детектив рид? — детектив рид. — так мы едем? — так ты перестанешь трепаться? тогда поедем. он не слушал, но отчего-то помнит, что добрые две трети времени коннор рассказывал что-то о наркотике. не о наработках бюро, не о причинах перетасовки. о себе. ничего важного. ни в его речи, размеренной и спокойной, будто он не умеет злиться. будто старательно подбирает каждую интонацию — словно пряди волос по утрам, чтобы уложить и придать форму. чтобы говорить немного ближе к людям. бесполезно. он всё равно выглядит слишком высокомерно, чтобы хоть на мгновение гэвин поверил в его участие к работе. по-дурацки вспоминается какой-то продвинутый и переименованный аналог сири на прошлой машине, которую язык не поворачивался назвать крошкой. голос у неё был грудной и приятный, трещащий отблесками огня, который в электрокамине. но ей было так же плевать. плевать. всегда плевать на то, что у него болит голова или настроение покататься около индустриальных заброшек, заплутать, сделать крюк. она вела только прямо. на неё было неразумно злиться, но рид злился. у неё не было ключей. у коннора ключи есть. и движется он так же прямо. переступая место, где недавно валялся новый, широкий, тонкий монитор. где должен был валяться он. ключи в его руках выглядят по-чужому. в руках у гэвина, перехвативших их, рубанувших по запястью, сжавших в ладони каким-то ритуалом, словно утром значок, они смотрятся абсолютно правильно. оставляют несколько красных точек кровоподтёков на внутренней стороны ладони. гэвин лучше убьёт себя, чем доверит коннору машину. его удел — это пустая рамка на столе. и немного пустого места. и пустота в блистере, перед которой он упал гэвину под ноги, на асфальт. немного пустоты на столе. для задницы. и всё. больше ничего не нужно ему. больше ничего не доверят. родной chevrolet — это слишком много. слишком полно. он успокаивает и дарит жизни крупицу смысла. у него стрелки спидометра и показаний баков красные. стекляшки фар. нутряной гнев, давно сгоревший торфом не до тлеющей боли, не до пустоты, до кислой дымовой нотки на языке, укладывается кольцами и успокаивается в родном салоне. бесфамильный коннор молчит. мог бы спросить: «вы не высыпаетесь?». мог бы уточнить: «рабочий стол выглядит пусто. думаю, вы карьерист, в связи с чем так и не нашли пассии». соскабрезничать: «отличная погода». мог бы любой вопрос задать, рид бы, пожалуй, ответил. но молчит. не чувствует нужды обращаться к нулю? изучает? да риду и плевать. его бы игра в близость, попытки скрепить тесной дружбой и чужая монетка в пинте, а, ещё лучше, рука в штанах, вывели бы только больше. коннор выглядит послушным и податливым. в салоне его автомобиля, в смазанном и блёклом освещении. совсем не как под электрическими лампами в участке, острящими его черты лица и удлиняющими тени. если риду хотелось бы выпить, он бы согласился. нужно было бы потрахаться — он бы согласился. но риду не нужно ничего. и коннор молчит. кроме, пожалуй, сменить уже чёртову синюю форму на форму сержанта. поэтому коннор сидит в его машине. ведёт его к красному льду. словно чересчур умная собака, которой нужно чужое присутствие галочки ради. куда рид ведёт машину?

***

карлос ортис. жертву зовут карлос ортис. сторчавшийся миллениал. рид давится не то шуткой, не то застоявшейся вонью. не то просто ещё раз вспоминает взгляд мудака андерсона. ну конечно, это обидно. когда у тебя — того, кому не плевать — отняли дело, забрали куда-то на верха, а потом бросили обратно. и вновь перепало тому, кому не плевать. кто перегрызёт глотку и угонится за решением. но не тебе. а к делу выдали такую любопытную игрушку, как (бывший?) федерал, каким-то чудом, не меньше, снизошедшим до простой полиции. но андерсон не дебил. и рид не дебил. и понимают, наверное, оба, что всё это неспроста. андерсон выбил вакансию громким делом по убийственной волне какой-то синтетической дряни, которая опутала город несколько лет назад, как раз подоспев к поднятию города с колен и сплёвыванию чёрного дыма. который все до этого послушно глотали. поэтому и готовятся глотать что-то новое. детройт восстанет из пепла. тогда он узнал достаточно — сейчас может узнать слишком много. найти слишком много. потому что знает, куда копать. потому что начинал копать. и вылетел в длительный оплачиваемый отпуск. и в калифорнию. тоже вылетел. загар ему пошёл. гавайские рубашки — средне. вкус на рубашки идиотские — абсолютно нет. во все эти теории заговоров, которые давно перешагнули этап конспиративных и пугающих баек и даже почти отказались от шпиона в камере компьютера, рид не верит. но сейчас как-то верится. тогда понятно, почему коннор не ведёт себя соответствующе ошейнику. нет у него никакого ошейника. а у рида в ближайшем будущем вполне может быть, если окажется прозорливее, чем остальные. только почему он, если ему одному из десятка не плевать? почему в это вообще ввязывается капитан? почему коннор его помнит? настоящая ли его фамилия? что в нём настоящее? не место для саморефлексии: ни одного зеркала. даже завешенного. рид вышагивает по цифрам, которыми куда-то пытаются вести криминалисты. коннора рядом нет. никого. ничего. нет. удары импульсивные, нож найден, кухонный. на кухне есть комплект. нет одного ножа. у ортиса есть сын. сына нигде нет. есть чьи-то следы. отпечатки. волосы. всё просто, словно дважды два. зачем здесь шавка, гэвин не имеет понятия. пока не оборачивается к трупу. коннор обмакивает пальцы в какой-то пакетик и прикрывает глаза. пиджак в пыли и грязи. выражение лица такое, будто он дегустирует дорогое шардоне, капли, которые собрал кончиком пальца с горлышка бутылки. меньше чем в футе от старого трупа. человеком он не воспринимается. кто из? просто трупа. коннор раздвигал пальцами складки его живота, ощупывал раны так дотошно, будто мог что-то понять, рассматривал раны. без перчаток. у него нет перчаток. и теперь коннор облизывает свои пальцы, будто дегустирует дорогое шардоне. рид смотрит из коридора и скорее догадывается, чем видит. вот почему доу здесь. у него в другой ладони раскрытый зип с багровыми кристаллами. пробует пальцами без перчаток. наркотик. найденный на месте происшествия. оборачивается, не вставая с колен, без лишней — сделавшей бы ёбанный сюр чуть менее ёбанным и даже ебаным — эмоции и интонации. поясняет. — столь малая доза не оказывает влияния на организм. и: — кристаллы наркотика не способны сохранить отпечаток пальцев. и отворачивается обратно. рид не закуривает только потому, что на месте преступления нельзя. потому, что не сдержится и скурит всю пачку. и так осталось не так много. потому что ему плевать. серьёзно, без разницы. почему? почему красный лёд, ещё вполне удачно скрываемый от широкой прессы, так, собственно, скрывается? почему о нём никто никогда не слышал раньше? почему ФБР бросило это дело обратно? почему его бросило даже ФБР? на растерзание одной шавке и одному детективу. почти сержанту. ещё детективу. синий кружит голову и взрывается в желудке тошнотой. у коннора, кажется, ткань галстука блестит голубым от случайных отблесков света. а рид оборачивается, чтобы этого не видеть, обратно в проём коридора. цепляется за рвущуюся, неровную цепочку грязи, обрывающуюся ближе к концу. будто это сам ортис был размазан на чьих-то подошвах. подошвах того, кто внезапно куда-то упал. — или поднялся. коннор за его плечом, сосредоточенный, собранный. «ты же псина», думает гэвин больше со злорадством, чем с чем-либо иным. «взял след. так рви поводок. или ждёшь, пока я утру тебе нос?» будто его могут услышать. разозлиться. нет, не могут. но коннор обходит его, аккуратно и жёстко тесня плечом. подставляет лестницу. рид стоит и смотрит, щёлкая зажигалкой: он сломался под сизыми тучами, под шорохом, с которым занимающийся дождь тактично бьётся в стекло. перед ним человек дождя. и что? стоит тоже, смотрит тоже, задрав голову, только не на нуль, а на выбитые доски в потолке. стирает пыль с перекладин лестницы. они оба знают, что там его сын. и грязь. много, много грязи. и никто не идёт. рида это бесит, рид всегда ставит выше каких-то глупых игр с не огнём, чёрт знает с чем, с людьми работу, потому что люди выбирают синий, рассыпаются пеплом и становятся пустотой за стёклами фоторамок и вообще они имеют свойство быть дерьмом. рид двигается к деревянной лестнице и отталкивает чужие пальцы. коннор будто отмирает, отталкивает и его, и лестницу, и, опасно оперевшись об неё перед этим, запрыгивает на вскрытый чердак. за шкирку вытаскивает — выбрасывает — пацана. рид, только успевший запалиться на грызню с криминалистами, ловит его за руки, без просчёта заводит за спину и запястья сводит холодом. у пацана из стороны в сторону, то поглощая без остатка радужку, то спешно сужаясь, дрожат зрачки. глаза залиты красным. балансирует на носках, будто под пятками ничего. черно. жидкий асфальт. блестящие угли окурков, готовые истлить и растлить, заклеймить. выжечь? бешеный. напуганный монстрами в синем и красном, как из мультика, только обросшие кошмарами, лоском, тянущие к нему руки. вгрызается в протянутые пальцы и воет. теряет сознание. теряет кровь. не удалось её заменить той, по которой так сходил с ума папа. коннор доу оказывается к этому готов. гэвин рид — нет.

***

— без разницы. — скажи уж лучше «плевать». во рту кисло от рвоты, которой так и не вырвало — навык любого уважающего себя копа. глотнуть, как всегда глотали чёрный дым, отвести взгляд от причины, как всегда отводят. навык любого уважающего себя гражданина. серо от дождя. и сигарет мало. удивительно, как может сплотить один выезд, один уродливый завонявший труп и мальчишка, ставший убийцей и — жертвой обстоятельств. мог бы сплотить. рид не ласкает сирых и убогих, плохо их переносит, и ему, пожалуй, давно уже некультурно всё равно, но вид мальчонки не выходит из головы. под дрянью, которой торговал отец. нужно будет передать отделу, думает рид и осекается. не нужно будет. ничего не нужно, кроме как стоять и молчать, дав вольную коннору на то, чтобы пристроить пакет куда-то, пустить через лазейку закона, и поговорить с медиками. это могло бы сплотить. но коннору доу как раз плевать. он вывихнул ребёнку локоть, когда тот бился в истерике, и, пожалуй, просто не понимал, что перед ним ребёнок. напуганный до усрачки и обессиленный несколькими вязкими сутками на чердаке. это видел гэвин, по чёрствости своей хмыкнув только и не расцепив наручники. коннор видел убийцу под веществами. действовал так же. рид даже его остановил. это должно пугать. рид тушит о внутренний сгиб локтя и сплёвывает. наблюдает за тем, как утекают под визги машины. как стекает красный, измазанный в синем. или синий в красном? как рябой асфальт темнеет окончательно. слишком холодно, чтобы поверить, что потечёт и разольётся туго. слишком першит в горле, чтобы не вытянуть ладонь и не дать каплям упасть на кожу. кажется, они шипят, будто вода, попавшая на раскалённую сковороду. — мне плевать на всех людей, кто умер от красного льда. м, вот как. ругательство, не дотягивающее даже до цензуры на федеральном канале, не выделяется. высотой голоса. интонацией. мимикой, скомканным или чересчур вольным движением руки. но всё равно звучит как-то иначе. почти потешно. рид не знает, как ему стоит относиться к коннору. как к человеку — не получается. как к собаке — не даёт он сам. получается как-то как к аналогу аналога сири в предыдущей машине, и доу, кажется, не против сам. он бесит. цепляет раздражением. он всегда поодаль и никогда не оказывается слишком далеко, как будто выдерживает какое-то своё расстояние. гэвин ему не отвечает: боится, что усыплённый дождём зверь проснётся на голос, перехватит контроль, сожмёт шею и будет давить-давить-давить, оботрёт об стену, пока не окатит электричеством. палёным пластиком пахнет уже. и гэвин ненавидит дождь. — каждый спасает себя сам. как славно, что рид давно не ищет спасения. и его даже не от чего спасать. коннор нелепый. в твидовом пиджаке. в пыли. в образе, который около него выстраивается. или который он выстраивает сам. нечеловеческий. неправильный. словно камень, попавший в ботинок. словно кусочек паззла из другого набора. вырезка из футуристичного фаталистичного журнала. его логика отдаёт чем-то айзековским: «яко помниши его», или там что. что он такое? чем он живёт? какую цель он преследует? это интересно не больше звания сержанта. не больше глотка свежего воздуха. но рид никогда не видел лиц во снах. в кошмарах. раз они, кошмары, есть, значит, есть зачем-то, это разве не так работает? раз доу оказывается рядом, значит, этим можно воспользоваться больше, чем думалось поначалу? хорошо бы вписать его в кирпич. стесать кожу. что там, под кожей, пластик? пахнет пластиком. гэвин расписывает стену точкой от сигаретного окурка, хотя нет ещё никакой точки. зато можно поставить запятую. может, предложить выпить вдвоём? да к чёрту это всё. завести машину, хлопнуть дверью перед чужим носом и уехать. это слишком долгий день.