confined

— после отчётов мы едем бухать. вдвоём. — хорошо. — не пить. бухать. — хорошо. в свете участка коннор мог бы вновь выглядеть остро. опасно. хищно. но он блестит глянцем от стекающих капель. по лицу, за шиворот, по рукавам, по стрелкам брюк. пиджак липнет к коже, трепетная и тщательная укладка отдельными прядями ко лбу. усыпан родинками. родинки — это предыдущие смерти. тогда коннор умирал много. и возвращался. вновь, вновь и вновь. как ни в чём не бывало. как сейчас. совсем как сейчас. разумеется, он заказал такси практически сразу. рид не оборачивался, когда криво выруливал с места. зачем? незачем. рид не хочет знать — и не знает, — что коннор смотрел вслед машине до того момента, пока она не скрылась за одним из поворотов. за завесой дождя. успевшего стать ливнем. риду достаточно знать, что действительно плевать коннору. ему тоже. на то, что он вымок так, будто добирался пешком. полчаса назад аккуратно прикрыл стекло двери. удивительно, что его ботинки не оставили грязи. совсем. не сравнится с цепочкой рваных шагов в коридоре ортиса. вернулся. прикрыл дверь. подошёл к столу. и смотрит так, будто вернётся ещё раз. будет возвращаться вновь и вновь. как ни в чём не бывало. рида тошнит от того, что он тоже смотрит и в чужих глазах пытается что-то увидеть. что как будто что-то видит. будто собак не тренируют так, чтобы на рефлексах, до бездумия: хвостом за поводком. за хозяином. что ж, тренируют. но у рида нет поводка. и он далеко не хозяин. хотя, может, было бы любопытно попробовать. капля скользит по переносице, готовая сорваться. но не срывается. скользит по хрящу. расплывается по поперечной губ. тонких. влажных. и коннор не облизывается. дождь — не шардоне. и даже не красный лёд. у которого минимальная доза несколько раз уместится на кончике пальца. может, из-за его вида коннор не выглядит опасно. безразлично — да. и всё ещё податливо. и действительно податлив. с этим лицом он вывихнул ребёнку плечо. с этим лицом он забрал у него сигарету под фасадом, когда всё кончилось, и докурил. рида тошнит. от того, что ещё одна сигарета зря. от этого лица. он пробует. коннор оправдывает ожидания. рид не оправдает. не набухается. один. и дома. может, сыграет в свою русскую рулетку и отпразднует пивом очередную пустоту в блистере. запьёт им горький тугой ком. может, просто не будет спать. может, заклинит револьвер. не потому что коннор выглядит так, будто не пьёт. и не курит. но взял же сегодня сигарету. не поэтому. потому что — зачем? зачем большее, если тошнит от настоящего? зачем пользоваться шансом, каким бы дерьмовым он ни был? достаточно. хватит. пора перестать. люди всё равно в итоге выбирают синий. оставляют пустоту за стёклами. рассыпаются в пепел. может быть, освобождаются. становятся свободными. может быть. рид никогда не трогает стекло. не пытается перемкнуть. боится оказаться запертым. запертым? в прозрачных стенах, и никогда уже не узнать, что он внутри. всегда смотрит. но никогда — не пробует разбить. слишком много заперто в коробки. смотреть. не трогать. и, может, сравнимо со званием сержанта ему хочется, чтобы стёкла всё-таки разбили. кто-нибудь. снова. рид иногда — ёбанный трус. или умеет учиться на ошибках. рид выглядит так, будто не строит, только ломает-ломает-ломает, но теперь он не рушит ничего. после рук коннора на стекле настольной рамки становится будто бы меньше сколов. и под его руками никогда ничего не треснет. гэвин в этом уверен. это не как проиграть в убеждении на курение. может, он и тут выиграл. потому что так не курят. в этом он уверен больше, чем в своём имени: от того, как коннор прикрывает дверь, её стекло не треснет. от капель, которые всё норовят сорваться с кончика носа, с бровей — одна будто приподнята в вечном удивлении. — с волос, бумаги не поплывут синим чернил. синий. нет поводка. коннор сделал свой выбор. может, он единственный, кто больше не разочарует. нечем. сири тоже было нечем. и она разочаровывала. «хватит,» — просит себя гэвин. это бесполезно. это всё бесполезно. сегодня суббота. завтра воскресенье. завтра выходной. сегодняшнего дня и так слишком много. дело ортиса — карлоса ортиса — можно было бы отложить в ящик стола. ребёнку светит искусственная кома. долгая реабилитация. рыжий через алый — и до мазанного, багрового, тёрн ожогов по рёбрам, тонкими ветвями с предплечий вниз до кончиков пальцев. его рубленные, грубые ветви шрамами. тёрн каждого горожанина, уважающего себя или нет. готовый в любой момент вырваться, взорваться налитыми, красными до тёмного, до густой животной крови сливами. не его терновник. не его наркотик. не его вина. но рид принимает правила игры. потому что у него нет другого варианта, если хочется идти дальше. и у них не остаётся дела ортиса. и они не переступают порог аквариума капитана. нет зипа со льдом. нет никакого льда упоминанием ни в одном из отчётов. только меж старательно подшитым коннором плотным корешком и листами. детройт — город будущего. всё лучшее восстаёт из пепла. на кровавом рассвете, в отблесках пожарного зарева. красный лёд похож на россыпь киновари. но красного льда нет. нет изнанки. нет гнили, тянущей руки, словно сломанные приборы на свалке свои развороченные части, в грязных закутках. утекающей в слив плодами переспелых, раздавленных ботинками слив. синюшных. синих. в красном почти не измазанных синих. рид глотает, потому что все здесь умеют глотать. у него дрожат кончики пальцев от перспективы, что перед ним разверзнется эта чёртова тайна. обязательно разверзнется. он добивается своего. пока это несложно. отчёты по прошлым делам до семнадцати ноль-ноль. кофе. сон. косые взгляды на коннора, занявшего стол недалеко от кафетерия, потому что у рида стол один. бывший пустым стол прижат к столу андерсона. боже, этот его взгляд — терпко. до удовлетворения. отголоски странных вопросов. отголоски острых ответов. доу так и не снимает пиджак, чтобы просушиться окончательно. и риду он не задал ни одного. влажный блеск глаз обманывает чувствами. но рида не обманешь. и андерсона — навряд ли. имеет смысл позвонить ему. может, в вечер воскресенья. на взятые отгулы он уезжает на великие с женой. и хотя у рида не повернётся язык назвать его ни другом, ни приятелем, это «мудак» давно выцвело от злого, подросткового почти до приятельского. до коронного. обоюдного. без номера андерсона у рида в книжке записаны только четыре. вечером останется три. андерсон уж учует неладное и сопоставит факты. хочется удостовериться, что он не захлёбывается агонией своей ненависти к детройту. хочется удостовериться, что он не сходит с ума. или хотя бы — не один. кому ещё здесь унюхать этот тоскливый, скручивающийся тошнотой, тяжестью, проглоченным чёрным дымом запах горелого пластика? в семнадцать ноль-один рида в департаменте нет — оборачивает ситуацию себе в плюс. едва ли когда-то действительно уходил так рано. в семнадцать ноль-четыре нет на парковке его автомобиля. на этот раз он оборачивается. забыв дурацкую проверку. пинту коннор с ним согласился разделить. забыв самого коннора. а он о себе и не напоминает. только синей фигурой, вытянутой и смазанной, почему-то отчаянно пробивающуюся сквозь серую морось дождя. шаг за козырёк у порога. внимательный, сосредоточенный взгляд. ровная поза. вскинутая бровь. осуждение? нет. конечно, нет.

***

а потом как-то уже не до звонка.

***

the orchestra of mirrored reflections — lay your head down on my withering cloud

кажется, будто ладонь, которую он сжимает так крепко, так отчаянно, остывает. теряет тепло. ноябрь. не греет куртка. холодно. до амнезии. до кукольной хрупкости. до анабиоза. время в ноябре замёрзло. можно подцепить крупные, влажные хлопья снега, будто подвешенные в пространстве. можно попробовать сделать шаг вперёд. обернуться по сторонам. можно попробовать вдохнуть. и выдохнуть. и больше не дышать. и ничего не случится. риду отчаянно нужно впиться взглядом в россыпь красных точек на ладони. в кровь, запёкшуюся под пальцами. проследить за стуком вен. по коже мурашки. пальцы скрипят. и хочется остановиться навсегда. но больше — бежать. бежать-бежать-бежать, пока ноябрь не останется позади. пока не останется позади детройт. всё пока позади не останется. пока не запахнет миртом и мартом. пока не побегут следом. больше не шевелится никто. не пробует не дышать — не дышит сразу. не пробует подцепить хлопья снега. сцепить руки. расцепить руки. повязать наконец шарф. упасть. остановили время. но это всё почти не страшно. почти не холодно. мурашки — это лишь от того, что он почему-то в летнем. страшно не поэтому. вены выплетают ноль на запястье, которое обёрнуто к сливочно жёлтому лучу солнца. мягкому. пусть разрежет. пусть поранит. пусть пустит кровь как любому, кто ему подставил уязвимые места. страшно не поэтому. совсем не страшно. только очень холодно. и хочется бежать. пальцы оплетают крепче запястье кого-то позади, кого-то, чьи пальцы будто вели по жёстким, налитым багром, таким глубоким линиям ладони, и застыли. электрически искрят отсутствием. чувствами, которыми пытались поделиться. которые он не может принять. услышать. как цифры на запястье. и пальцы замёрзли. и замерли. гэвин не чувствует пульса. за треть шага перед ними — перед ним — скоростное шоссе. алый круг на противоположной стороне. заиндевевший столб, на который наваливается плечом. гэвин оканчивает шаг. воздух оглушающе звенит. будто не воздух, а успевшая схватиться смола. слюда. жидкое стекло. никто не отводит на него взгляд. не поводит плечом. не прижимается ухом к плечу, чтобы не слышать. не дрожат касающиеся его пальцы, под хваткой, в которой прорывается безумие, отчаянный, опаляющий страх, запястье гнётся легко, разбивая же воздух. неестественно. не удаётся найти пульс. удаётся найти цифры. не удаётся их прочитать. но точно больше, чем ноль. от первого же движения мир плывёт. ломаются правильные черты. прямая асфальта. здания. очертания леса. будто сквозь кривую стекла. сквозь сколы и шлифованные формы. переворачивается вверх и обратно. растягивается. ломается. острая ломаная границы. опустевший до кольца, манящий алый огонь. выцветшее белым небо и оголившиеся геометрией углы снежинок. на костяшке чужой замирает редкая. треугольная. сметаемая, оседает в двух футах над такой же отбеленной землёй. а за светофором больше ничего не видно. ни одной линии. ни одной границы. машины, разбивающиеся о лобовое стекло хлопья снега. замершие. не замёрзшие. скользкие хрупкие фигуры. треугольно. тревога. тремор. торопиться, к марту в мирте, первее самого времени. асфальт под ногами глух и всепоглощающ. редкие чёрные пятна. наступишь на белое — умрёшь. каждая секунда бездействия. каждое пустое мгновение. это всё словно маленькие смерти. можно простоять вечность. все стоят вечность. кроме рида. чёрт побери, он не может так; шаг вперёд, ещё и ещё, широко, через пятна подтаявшего снега, через изломанную линию асфальта наконец, через рубеж, рубиновым рубиконом устилающим дорогу, осыпающим с головы до ног, накатывающим, придавливающим оглушающей тишиной от каждого движения, будто не осталось последнего звука. ничего. дорога. алый круг. и свобода. ничего. ни пальцев, робко касающихся запястья. ни застывших снежинок. ни звуков. никого. ничего. нет. на последнем шаге рид спотыкается и — валится на чёрную, ледяную землю. оглушённый болью. оцарапанный висок. ладони. правое плечо. глухой удар поясницей. только синяки на левом пястном тихие, словно прошлое. и мир срывается жить: визг шин. скрип снега. щелчок на жёлтый коробки с тремя цветами, с которой он плечом обтёр иней. тревога сгорает до облегчения, перед ним — рассветное марево. не рубиновое. не сливочно жётлое, потому что солнце за зимними облаками, измазанными в аморели. искреннее и звериное. кармин. облегчение — вспыхивает страхом. кровью во рту. оборачивается. люди давно шагают по делам. будто ничего не было. будто сейчас что-то есть. никто из них не двинулся до того, как светофоры обернулись из жёлтого глубоким синим. никто, кроме нуля. никто не. силуэт где-то с той стороны — единственный у дороги — бросается, бросается её пересечь. шаг, десятый. поскользнуться на рубиновых осколках. за ним к дороге плывут все следом, водители и пассажиры оставляют свои автомобили, а те стремительно набирают скорость и без них, и стоит только свист шин, чёрные росчерки, бешеная стена, сквозь которую едва видно ринувшуюся к трассе толпу. одиннадцатый, сотый. полумесяцы ногтей в ладони. важен только один из. важен только один. рид не успевает считать. не помнит то, как понимает всё. он оборачивается за миг перед тем, как первого, одного из сминает машина. одна скорость заставляет верить в то, что ты жив. а изломанное тело уже нет. и никогда не будет. как никогда было. протаскивает на капоте. оно спадывает. и вся толпа, не успевая сделать шаг, она поднимается вверх лёгкой сизой пылью. смешивается, царапает оттенком воздух и окрашивает избеленные, зимние облака. цифрами. сотнями. тысячами цифр. уникальных. он здесь остался один. единственный — нуль. из-за спины веет жаром. греет. манит. просто брось всё, оставь за собой, забудь и иди. рид опускает взгляд. одинокое, изломанное и сухое тело на дороге. один один ноль ноль один один. это было парализовывающее, синюшное одиночество, всё оставшееся теперь одному ему. ***

bohren & der club of gore — vigilante crusade

пять двадцать до полудня. воскресенье. бесцветие. распахнутые шторы. бессветие. мусорное ведро. пустые жестяные банки. пустой блистер. трещина на телефоне. пустая пепельница. пустые рамки. сухое горло. пустая постель. в свете ещё не распустившегося утра вся комната пропитана насыщенным, могильным, шумящим мушками перед глазами синим. и если сжать ладонь, в ней не окажется чужой, только край сбитого тонкого одеяла, потому что риду едва ли бывает по-настоящему холодно. сейчас — холодно. он может назвать любое имя, и ни одно из них не зажжёт свет. ни одно из них не окажется ключом. любое потонет в темноте. на кончиках пальцев дрожат шесть цифр. на запястье не складывается ни одной. каждое утро ранит по-новому, изгибает по-новому, выворачивает новую тайну. о них знает только сам рид. только он успел перебежать дорогу. о них не стоит знать только ему. забыть. похоронить. пеплом пустить, откачать и заменить пустотой. каждый раз, стоит сомкнуть глаза, тайны обнимают его, напоминают о себе, шепчут и укачивают. болезненным острым сплетением воспоминаний с выжженными лицами. иногда — ясными отстранёнными картинами, с бессмысленной болью. в которой слишком много смысла. он просто старается не смотреть. каждое утро отличается от другого лишь орудием. вот и всё. каждое заменяемо и забываемо. завтрашним он не скажет, чем отличалось вчерашнее от сегодняшнего. через день — сегодняшнее от завтрашнего. душ. рвота, липнущая к нёбу кислым привкусом. не включать свет. не вспоминать имена. не оборачиваться. по холодному полу босиком. сжать в ладони полицейский значок. пока не останется ничего, кроме боли. кроме металлического запаха. тяжёлого тепла. новые сколы кровоподтёков на ладони. успокоение. успокоение. успокоение. рид натягивает майку и угловато, режась, разворачивается, бросает на постель пару со стен пустых рамок. ему кажется, будто там не пусто. будто там — пепел. отголоски. прошлое. смотреть. не трогать. наблюдать и не сметь, не сметь разбивать стекло перегородок. какая разница? где он и где они. если всё смешается. он всё равно никогда не был кем-то, отличным от нуля. считают с единицы. вопрос только в том, как обернуть это в своё преимущество. и как поверить самому себе. рид в очередной раз окликает чайник, тот вновь требует воды. не отказывает. но вставать не хочется. он позволяет холодному воздуху из распахнутого окна на кухне облизать обнажённые руки, сдавить холодом скулы. обхватывает чашку с каркаде ледяными пальцами. стекло. греет. и сердце колотится, ровно, но крайне быстро и громко, сильно, у горла, даря новый, тяжёлый порыв густой тошноты. трещит подкаст — что-то из как никогда актуального дика. и никого. и ничего. звук треснувшей пустоты рамок чересчур похож на звон воздуха, до сих пор пробивающийся сквозь пелену обессиленной бодрости. и что-то звенит до сих пор. шторы он никогда не запахивает. солнце, глотнув воздуха, ворочается за потяжелевшими, низкими облаками, измазанными в аморели. искреннее и звериное. кармин. успокоение — вспыхивает раздражением. кровью во рту. оборачивается. звон. звон, звон, звон. что-то ломается. что меняется. рид только и умеет, что ломать. никогда ни к чему не касается. изломанное тело. треснутые фоторамки. вывихнутое плечо. он не чинит. кто должен? чинить? четыре звонка по четыре секунды с паузой в четыре. шестнадцать — молчания. четыре. четыре. шестнадцать. вот что это такое. не биение в стеклянную стену. звонок в дверь. а рид всё ещё босиком. и в майке. воскресенье. шесть тридцать восемь до полудня. за дверью — коннор, занёсший палец для очередного звонка. мертвенно спокойный. бледный. за его спиной такой потрясающий рассвет, готовый поглотить его, мажущий по скулам и шее, будто толкающий сюда. одиннадцатый этаж. панорамные окна у лифта. а он ни разу не отвлёкся, чтобы обернуться. — произошло убийство в стрип-клубе «эдем». труп обнаружили четыре минуты назад. — нормальные люди в это время спят. не спит ни один из них. не звучит любой из дрянных ответов на и так дрянное замечание. рид захлопывает дверь прямо перед чужим носом. моргает. коннор у входа на кухню, самой близкой ко входу. не имеющей двери. дверь заперта изнутри. каркаде застужен. остыл. по столу разлит алый свет. капает на пол, ложится на тёмную столешницу. и искать что-то в пустоте — поздно, бессмысленно, битое стекло в постели отбило всякое желание, так что рид и не верит увиденному. коннор поднимает голову — упирается взглядом прямо в окно. и отшатывается. болезненно цепляется рукой за косяк. отшатывается. до порога. шаг, десять. всего лишь два. оборачивается. измазан красным. будто это рида сметёт потоком хайвея. и никакого выражения на лице. в квартире он должен выглядеть.. органично. пустой. в пустой. но не выглядит. чудится ли риду дрожь, прокатившаяся по пальцам? излишняя бледность кожи, оттенённая цветом? чудится ли, будто всё-таки можно пустоту оставить заместо взлетевшей, смешавшейся с зимними почти облаками сизой пыли? хотя бы окрашенную утренними лучами. доу собирается продолжить об убийстве. гэвин жестом даёт ему вольную. — мы не забухали вчера. смешок. кивок. — вы оставили меня. кивок. потому что легче оставить первым. потому что коннора хотелось вмазать в кирпич. вплести пальцы в волосы, надавить, уронить и вытереть им пыль. закрыть ему глаза. в которых будто бы стало что-то заметно. риду это не нужно. риду это не нужно. риду нужно избавиться от синей формы. докопаться до схороненной тайны, пускай это обречёт его на молчание. вскроет другие тайны. собственные. те, что он забыл. глаза у коннора доу были пустые. пустые. пустые, пустые глаза. карие. кофе? виски? горячий шоколад? нет. тёплые. не водянистые. настоящие. и пустые. коннор доу сам пустой, уверяет себя гэвин. и пахнет горелым пластиком. и правда словно дружок барби. игрушка. куколка. имитация. ты толкни его будто, и кожа на месте удара разойдётся волнами. как в кошмарах. в артхаусных фильмах. в демонстрациях будущего, детройт колледж оф арт, девятнадцатое ноября, восемнадцать тридцать — на кукольно идеальных моделях, выставки которых устраивает мистер камски. будущее не через год. не через завтра. не завтра. будущее уже здесь. в конноре доу. сегодня у него серый костюм. и он выглядит потерянным. почти позволяет поверить. расслабиться. будто нет. нет никакого синего будущего, о которое все они разбиваются. к которому бегут на позволенный цвет. но рид не верит. настороже. взвешивает слова, заранее уверяясь в их поддельности. — снова кошмары, детектив рид? коннору плевать на то, что его оставили. плевать на людей, погибших ото льда. каждый спасает себя сам. он говорил это вчера. сегодня тянет руку риду. лживо. которого не от чего спасать. который искренне верит, что единственный не нуждается в спасении. «я думаю, мы спасем вас,» трещало от залитого алым стола. — «собственно говоря, такими делами мы занимаемся с удовольствием. звук под половицами нарастал. туча моли поднялась из кустов возле дома и билась в оконное стекло». — и не ложился. «извините, что я вас не так понял». коннор — смолчал. дождался, пока рид оденется. занавесил окна. выключил подкаст. вылил каркаде. застыл у входной двери. вот бы быть сейчас на озёрах.

***

heroin and your veins — the lady

приватный танец. вот как это теперь называется. дело вновь оказывается пустым. после убойных — рид не против. после висяков и серий — рид очень даже за. он бы, пожалуй, даже взял место на вооружение. как-нибудь, как уляжется шумиха. которой не поднимется. труп в приватной комнате. без камер. следы от постели на лице. синяки. странгуляционная борозда. рваные простыни. скользнувшие вон медики. соучастница или свидетельница. красные глаза. опухшие от слёз. тремор. речь перебивающимся, блёклым, но текущим-текущим-текущим ручьём; гэвин отвлекается на то, что в комнате чересчур воняет приевшимся за последнее время, тусклым, жёстким горением пластмассы, не замечает, что девушка бросается на него отчаянно. смыкает руки на спине. плачет. говорит-говорит-говорит, много и совсем не о том, задыхается, дышит часто и слабо, пачкает кровью натянутую футболку. «vote yes on 788». рид додумывается сомкнуть руки на её спине и погладить неловко, размеренно. не оттолкнуть ведь. коннор приводит в комнату медиков, сразу. и понимает из слабого, тихого монолога больше самого гэвина. расцепляет руки. приобнимает перед тем, как оперативно передать блэр медикам. так он к ней обращается. она не перечит. контраст. вчерашнего и сегодняшнего. вечера и утра. ливня — и погожести. но серый гармонирует с синим, а коннор настолько же спокоен в своей ласке, насколько был спокоен, когда скидывал ребёнка с высоты в восемь футов. подавал кофе, словно пистолет. может, он и пистолет держит, как чашку кофе. вручив всё-таки пострадавшую — только пострадавшую, не соучастницу — медперсоналу, из которого приехали только трупники, доу срывается. танцовщиц было двое. две жертвы. одна сломалась, другая сломала. и он совсем не стыдится выглядеть, звучать и действовать так, будто отлично выспался, отдохнул и, может, потрахался где-то между для полного счастья. теребит со скудным описанием всех подряд. от девчонок, выписывающих пируэты на шестах, до потягивающих смузи на диванах у стен и роющихся в телефонах. болтающих. дремлющих. несётся по тяжко прокладываемому следу. как полагается ищейке. торопится. а рид ему и не помогает. ему достаточно неплохо только, пожалуй, для воскресных семи утра, когда после тяжёлой ночи и трёх пива дёрнули на работу. неон режет глаза. розовый. красный. синий. если рай таков, пусть револьвер заклинит. коннор смотрит на всех — на девчонок, парней, менеджеров — абсолютно одинаково. безразлично. как на улики. они и есть улики. вот и всё. и рид, когда ловит с профиля взгляд этот, не захлёбывается надеждой на то, что доу не смотрит так и на него. его ведь он помнит. почему это важно? ничуть. неон. красный. синий. «у нас такое не принято, но если хочешь.. подзаработать, понимаете, это всё если клиент хороший, он хороший, у него двое детей, я его знаю, но он на этот раз как с цепи сорвался, понимаете, я думала, я умру, и она тоже». подсобка. рид кладёт ладонь на кобуру, без которой не вышел бы с коннором за хлебом, оглядывает помещение. два суетливых силуэта в темноте и раскиданная одежда. коннор выбивает дверь на улицу. спиной. около него падает девушка, тоже спиной — только ногами к выходу вперёд. к ней подбегает вторая. русая? у первой волосы ядрёно синие. сквозь пыль пробивается свежий воздух. давно перестало пахнуть пластиком. рид берёт русую на мушку. коннор поднимается. синяя падает. квартет покидает здание клуба. это небольшой тупик между домами, отгороженный рабицей. нечто вроде курилки. рид бы покурил, но нет ни пачки, ни времени. и ситуация не располагает. за пять минут девушки цепляются за рабицу и — руками. полураздетые. в подсобке они переодевались. смахнувшие каблуки. рид дёргается было, коннор вытягивает руку запретом. но больше нравится думать, что просьбой. только синяя задерживается, оборачивается, выплёвывает зло: — пошёл ты, коннор. — рид захлёбывается свежим воздухом. коннор не ведёт бровью. — так и на цырлах перед папашей. бровью не ведёт. делает длинный и острый шаг назад. папаша? даёт обеим перемахнуть через сетку и в общем-то для дела не делает абсолютно ничего. рид разъярён. опирается на одну из стен. разводит руками вопросительно и гнёт брови. у коннора рассечён висок и подбит глаз, вот же потеха. удивительно, но кровь всё-таки настоящая. красная. всё ещё. слипает ресницы и заставляет моргать. будто подмигивает, намекает на что-то. — это дело не нашей компетенции. я установил личности убийцы и её соучастницы, в участке передам все необходимые материалы другому детективу. неловко моргает наконец двумя глазами. растерянно. почти испуганно. продолжает говорить, только рид склабится — и осклаб выходит со всей мешаниной эмоций и наваливающегося на плечи утомления жутким. «дело не нашей компетенции». знакомая в стрип-клубе. «папаша». девушки убегают. коннор закладывает руки за спину. гэвин опускает табельное в кобуру. глупо всё. сюрреалистично. всё паршивее с каждым днём. у угла, за которым скрываются беглянки, солнечный луч загорается на медных волосах. на долю мгновения. гэвин рид это замечает. коннор доу — нет.