confined

почему идёт снег, если ещё сентябрь? шестнадцатое сентября. никого. ничего. нет. снова и снова. снова и снова. снова и снова. пятьдесят один раз подряд. пятьдесят второй. пятьдесят третий. пятьдесят четвёртый. в пересчёте получается всего лишь шестое. ноября. в последний раз он вдохнул четвёртого. четыре и одиннадцать с точкой промеж, повторяя нараспев, четыре и четыре. если считать от нуля. новая точка. новый день. рид считает от нуля, потому что знает это — то ли каково быть нулём, то ли каково быть тем, кого не считают. тысяча и одиннадцать. понедельник. «доброе утро, детектив рид». пустота. нет снов, нет пули в альтернативном револьвере, нет таблетки в блистере и пива в пивной банке. нет отчаяния. нет надежды. нет желания оказываться на улице, под снегом, снова. нет лиц за рамками. нет сентября. нет крови на своих руках, сколько не рассматривай их под бледным электрическим светом, моргающим всё ту же четвёрку своими лампами, в участке. нет тепла. нет смысла. нет боли. натянуть осклаб и попробовать опрокинуть чужое высокомерие, словно белые листья со стола. грязными ногами. чистые. грязью. на них тоже ничего нет. в чужих глазах тоже ничего нет. музейное стекло, в котором не словишь собственного отражения даже. россыпь родинок. очерченные электричеством скулы. линия челюсти. черты носа. разрез век. все рассыпаются синим, стоит им оказаться по ту сторону. может быть, освобождаются. становятся свободными. может быть. но точно — разочаровывают. поэтому рид бросает первым. в один день точкой маршрута задаёт аналогу сири в машине, которую сложно назвать крошкой, её дилерский центр. чтобы никогда больше не видеть её гладких синих боков. даёт по газам родной chevrolet, в зеркале заднего вида ловя бледное лицо. может быть, просто коннору нечем разочаровывать. тоже. может быть, есть чем — гэвину. раз он опрокидывает на кровать рамки и скулит под их звон. отчаянно пытается сбежать. выменять синюю форму на чёрную. заменить чёрный чай на красный. привязаться к цифре четыре. сбежать в квартиру, чьи окна выходят на рассвет. сбежать до синего, на красный. упиться сжимающимся плавящимся небом. раз он цепляется за красный лёд. может быть, на самом деле так просто легче. отвернуться от нового. остаться со старыми привычками. старыми привязанностями — нитями, сжимающими горло до обессиленных хрипов и подвязанными к пустоте. старым опытом. старым жить. может быть, потому что считать новое верным — это логическая ошибка. потому что нет нового. детройт восстаёт из пепла, сплёвывает чёрное и глотает синее. нового нет. это лишь очередной шаг по окружности нуля, который никто не может посчитать — кроме самого рида. вечные циклы машины поста. иллюзия условий. может быть, разочарование кроется в том, что не в чем разочароваться. настоящая потеря — в том, что новое невозможно потерять. оно ведь вернётся снова и снова, обесцениваясь с каждой заменой. с каждым шагом. с каждым возвращением. и, оставаясь рядом, в конце концов потеряет всякий смысл. как коннор. который пришёл пятьдесят три дня назад, а, кажется, назад целую вечность. опалил глотку талым небом, истерзанную горью жара глотку. опалил собственные пальцы кофе. а потом вернулся. четвёртого ноября. и снова дал вдохнуть. и снова потянул за успевшую зацепиться на горле верёвку. или оправил свою? рид ненавидит галстуки. почему тогда всё ещё хочется сделать из ничего — что-то? хочется поверить, что ключи от механической chevrolet, зажатые в ладони, ему не пошли. что тогда, в его пустой квартире, пустой доу не выглядел органично. что он боялся красного. или высоты. которой не боялся ещё в августе. останавливаясь у самого края крыши. срываясь вниз. прямо риду под ноги. пятнадцатое. восемьдесят четыре дня. двадцать один раз — по четыре. три — по двадцать восемь. никакого смысла. как и в том, что доу сомкнул пальцы на косяке. и отшатнулся от панорамых окон. и что зрачки у него, потонувшие в отзвуках аморели, тряслись. что он видел в риде. что-то. потому что спустя долю секунды ничего не осталось. больше ничего. хочется поверить в то, что он старается обмануть себя этим. и на самом деле есть. смысл. что-то в ничём. но его нет. и доверчиво брошенные ему крупицы обесцениваются с каждым днём. с каждой встречей с коннором. потому что он возвращается и возвращается. всё ещё исправно. всё ещё упрямо, будто не передумает никогда. от острого, щемящего грудину интереса. когда чёрное небо — отражение чёрного асфальта. и две нелепые точки. к злости. кровь в подбитом глазу. кофе на манжете кипенно-белом. синяя паста шариковой ручки и брошенное на федеральный уровень дело. до безразличия. синие детройтские тучи, серый твидовый пиджак, белый — снег. безразличие легче обернуть холодным расчётом. каким у рида никогда не получалось. странного напарника — утренним кофе. необходимость держать язык за зубами — платой за молчание. затянутую на всё ещё чьём-то горле нить — возможностью узнать о том, о чём не узнает больше никто. перспективой встретиться с мудаком андерсоном за пределами участка и бутылочкой скотча на его деньги. как в старые добрые. продолжая замкнутый цикл. нового нет. и когда новое разобьётся о лобовые стёкла, всё станет как раньше. разница лишь в том, что оно не взмоет сизым пеплом в небо, а останется сбитым телом на дороге. истекающим синей кровью. — вы выглядите уставшим. детектив. — хотелось опрокинуть чужое высокомерие. но возможно ли? когда коннор сам поддаётся. идёт на подачки. не дожидается приказа сделать кофе, но делает его сам. сам делает ему, риду, подачку. и говорит теми же фразами. почему только гэвин их помнит? помнит нелепую остановку, точку, не сумевшую стать запятой, будто за секунду коннор перебирал интонации, проглотил время. подобрал. словно упавшую на лоб прядь волос. — взбодритесь. в белой кружке. на которой никогда не было надписи с самого начала. которая летит на пол. и — коннор оправдывается. восхитительно. — она была ничья. и, хотя гэвин не добавляет ничего, только тянет уголок губ выше и искреннее, повторяет. с тем же выражением лица, что у него на кухне. так же болезненно растерянно. — она принадлежала департаменту. она была ничья. потому что гэвин точно знает, что сам доу принёс её сюда несколькими часами раньше. его кривая ухмылка обнажает острый, кривой клык. ведь кружку снова вырвало кофе. ведь её никто не вырывал. а рида тошнит от кофе.

***

вызов поступает на четвёртом пасьянсе. солитер зависает, когда к нему подходит коннор. поджимает губы. клонит голову к плечу. задумчиво. что поделать, если риду больше нравится windows. окна всегда можно распахнуть. и не задохнуться. в департаменте у них вот после волны правонарушений — как раз после того, как во имя правосудия пришлось ослабить накинутое преступности лассо — сняли с окон все ручки. между уровнем стресса сотрудников и преступности неустановленная корреляция. только ещё никто не пробовал выпрыгнуть с первого этажа. так что, может, ручки просто украли. — это срочный вызов. — вот и пусть ждёт своего срока. коннор выключает компьютер одним движением руки. протягивает риду ключи. от его машины. хрустит осколками чашки кофе. своей. лучше бы, если это под ботинками хрустел его череп, раздробленный от падения с небольшой, меньше даже этажа, но всё же высоты. но он выдрессирован слишком замечательно, чтобы отказываться от такой интересной возможности. и понимание — удивительно тёплое для сизым оттенённым белого дня. сладковатое, как наркоз. удушающее долгим сном зверя, что вьёт жилами по рукам, колотит хвостом безумный ритм крови в висках: сломай и сломи, убей и уйди, опрокинь на пол, раздави ладони, словно попавшие под ботинки сухие шишки в зимнем лесу. потопчись на черепе. обрати в пыль. может, у него всё же синяя кровь? потому что ладони такие же холодные. молочные. белые. и тонкие ветви вен, оплетающие запястья, стекающие по пальцам — иссиня-сизые тоже. лишь одно касание, чтобы потом вернуться в жизнь, уколов ладони остротой родных ключей, металлом, таким же напуганным чужих рук льдом, сосущим жизнь и греющимся, чтобы греть.

***

bohren & der club of gore — unkerich

уже в машине коннор сообщает. вновь гнёт спину по идеальной прямой. взгляд — в лобовой стекло. подбородок выдержанно ровный. — ваш пасьянс был проигрышным. стеклом по кафелю. так, как будто рид зря себя обманывает. будто что-то в нём всё же есть. лишь появляется. лишь ворочается гранью к свету. играет с преломлениями. будто ничего — это стекло, похороненное в воде. герберт уэллс завещал, что его крошево в воде незаметно. на столе обращается снежной пылью. будто не он два дня назад сказал, забрав у рида сигарету: «каждый спасает себя сам». будто рида есть от чего спасать. сначала рид, конечно, смыкает руки на руле. выдыхает сквозь сжатые зубы. он ненавидит, когда его тычут в ошибки. коннор это делает. но потом понимает, что это слишком похоже на какую-то нелепую попытку заботы. на руку, которую он всегда отказывается пожимать. и злость лопается колким хохотом. словно стекло — разбивается от ввинченной пули, осыпает рубиновым рубиконом плечи, лицо этим крошевом мелкого острого снега. и тогда коннор вновь не понимает ведь. остаётся позади. размазанным по асфальту безжизненным телом. рид — на другой стороне дороги, перед рассветом. или закатом. время к нему ближе. башня стрэтфорд в алом, словно перед концом земли, закате тонкой иглой прихотливо вкручивается в небо. — что вы знаете о красном льде? — что вы прикладываете все свои силы на то, чтобы мы — ничего не знали. граница. по две линии баррикад. и если приходится пока стоять по одну, это ничего не значит. коннор ровняет подбородок. осанку. на шестнадцатую дюйма — положение рук на коленях. — два года назад э̷̡̗̯̝͙̅͌̕ͅл̸̡̗̰̗̔̓̆͠а̸͚̙͇̩̖̒̋̎̀͗̕͢й̶̡̛̳̭͓͒̓̐͗̆д̶̪̘̟͓̓̅͜͠ͅж̸͖̱̝͖̫̒̆̍͜͠а̵̡͓͓̖̂̄͠ к̷͇̪̥̦̓̇͢͝а̶̡̛̤̰̙͚̏̅̓м̵̗̥̬͓̔̆̿͜͝с҉̤̗̮́̾͢͝к̸̢̟͍̆̌̏̕ͅӣ̶̢̰̠̜͕͂̏͞, ̸̠͍̯̗͊͂̃̽̕̚͢ основатель фирмы «киберлайф», представил инновационную разработку в сфере технологий. тириум. биосинтетическая жидкость красного цвета, которая позволяет перейти на принципиально новый технологический уровень. имя оседает на губах бледным прогорклым привкусом. у кого? заставляет облизать губы и вдохнуть чуть глубже, чем необходимо. чуть длиннее, чем необходимо. с надрывным хрипом. простреленного. гнилого лёгкого. кого из? — промежуточные продукты распада некоторых элементов в его составе остро токсичны при том, что сам тириум практически не имеет влияния на организм живых существ. действие модифицированного тириума имеет ярко выраженный наркотический эффект. для получения первичных продуктов распада достаточно нагреть жидкость до температуры в 110 градусов по фаренгейту, однако при этом распад белков происходит слишком быстро; поэтому достаточно быстро люди стали вываривать его вместе с некоторыми ингибиторами и примесями в виде других психоактивных веществ, к примеру, лития. полученное вещество — кристаллы гранатового цвета, имеющие психотропное, наркотическое, общее анестезирующее действие. он получил распространение из-за преступной схемы нескольких рабочих одного из дочерних предприятий «киберлайф», в состав которой входил лео манфред, профессиональный химик. это дело раскрыто федеральным бюро, признанная невиновной команда передовых изобретателей уже сотрудничает со следствием и работает над видоизменением формулы вещества, так что приоритетная цель — это.. — как можно удачнее обдурить народ и сделать вид, что никакой проблемы не было? — именно так. — блядство. — рид сплёвывает в окно, потому что ненавидит глотать. правда встаёт поперёк горла — терновыми ветвями, распустившими одурело больной ком под рёбрами. осознание взрывается на языке вспененной, вываренной в лёд кровью. удивительно, что она не синяя. красная. настоящая. омывающая рида остро и жарко. плотно льнущая к его жизни — плотнее, чем доу подшивал зип к корешку отправленного в никуда дела. (в агломерации детройта четыре миллиона человек. этого слишком мало, чтобы оставить прошлое — в прошлом?) подумать только, вот почему бюро снизошло до его острой, едкой кандидатуры. вот почему доу думает, что рида есть от чего спасать. потому что его не нужно ни мотивировать на эти расследования. ни затыкать. и платить за молчание ему не нужно. лишь потешить эго одним из способов воздействия. потому что прошлое заткнёт его намного эффектнее любого из альтернативных решений. что тогда дальше, если шагать по нулю? доу станет камски? они ведь с лайджем даже спорили о том, какой цвет лучше. красный или синий? и лайдж тогда в единственный раз уступил. а гэвин столько лет обманывал себя. столько, что почти поверил, что совсем не знает элайджи. что совсем это не больше совпадений, порождённых воспалённым, остро болезненным сознанием в переплетье слоистых снов. в конце концов, только они позволили пронести сквозь года правду же. которую так хотелось забыть. и так нужно было. — группа социальных активистов прямо сейчас собирается «открыть глаза» мичигану и пропустить гипертрофированное, лишённое доказательной базы утверждение по прямой трансляции нескольки каналов из вещательной студии; бессмысленно и наивно. — ухмылку доу ворует у гэвина. получается ещё кривее и — слишком хищно. клыки у него не стёсанные, но длинные, острые. — в его основе пострадавшие от «красного льда». маркус манфред, сводный брат химика по отцу, знаменитому художнику и скульптору современности. норт вард, пострадавшая в классической схеме наркотической проституции. саймон полонский, брат одной из жертв наркотика, и джош стерн, сын аманды стерн, ведущего специалиста новейших разработок «киберлайф». — и сейчас мы едем заткнуть им глотки? — совершенно так. машина дёргается, послушная, под управлением рида, и почти вылетает в фонарный столб. через встречную полосу. намеренно. разумеется, абсолютно намеренно. но не влетает. потому что коннор вернётся. а люди — не возвращаются.

***

в телевизионной башне тошнота переполоха. рид бы подумал, что эти социальные активисты — ебучие. и что они идиоты. и что это бессмысленно. и это было бы даже правильно. если бы рид умел себя по-настоящему обманывать. потому что он не умеет отступить от правды. потому что правда всё равно дерёт — руки до мяса жаром, запястья синюшными трупными пятнами, касаниями самой смерти, взрывающей кожу, словно сентябрьскую холодную землю, заражёнными иглами. потому что он просто так не смог однажды. когда все глотали, глотал. рыл носом землю и был ёбанным трусом. потому что вина окунает его в свинцовую вату и раскатывает до пустышек стеклянных осколков. потому что он только к этому году решился стекло сломать. да и что за стекло. бросить на постель рамки, за которыми никого уже не осталось. а эти люди рвутся куда-то туда сейчас. и здесь. и не знают, что их идёт затыкать тот, кто мог предотвратить всё. каждую смерть. каждое горе. и кто не предотвратил. «бессмысленно и наивно», говорит доу. рид вспоминает не элайджу. лайджа в шестнадцать, закоренелого ботана, поступившего чуть ли не в гарвард и, разумеется, не оставшегося тусоваться вместе с дворовой шпаной в гнилом детройте. рид вспоминает карла, который бежал к тридцати на спидах, давал младшему братишке лайджу по затылку и охуенно рисовал на телах. сколько ему сейчас, ближе к сорока? сорока пяти? полтине? великого подпольного химика лео манфреда он знает как сопливую и никому не нужную мелочь, которую как племяшку любил только лайдж даже за детские хуи в книгах по химии. выросли. дали плоды. хуёвые. вряд ли он помнит рида. вряд ли помнит лайдж. потому что нет его. есть элайджа. которому он так и не позвонил. который не позвонил и так. тем более не помнит карл. потому что есть могильный камень с его именем. кажется. может, ещё нет даже его. в телевизионной башне совсем не переполоха тошнота. никого кроме рида не тошнит. никого. ничего. нет. что из этого знает доу, скоро клацающий по кнопкам лифта? на двадцать восьмом этаже лифт застревает.