confined

bohren & der club of gore — crimson ways

на двадцать восьмом этаже лифт застревает. кровь на давно не взрытых иглами запястьях бугрится переплетениями вен, впивается в жилы, словно гибкие, длинные ветви отчаянно рвущегося наверх тёрна. ядовито жадного до воздуха, до боли. толстые окостеневшие ветви багряного отцвета. живые. громкие. в замкнутом пространстве спирает дыхание. грудь сжимает крепкими пальцами рёбер, трещащими от напряжения. зверь мечется, загнанный в капкан. гэвин рид одет в стекло. стоит по одну из сторон узких стеклянных фоторамок. по ту, внутри которой — удушающе много тревоги. которая усыпана пеплом собственных ошибок. выкуренных сигарет пачками. в которой ничего. никого. нет. в которой россыпи красных болезненных точек на внутренних сторонах ладоней — это не следы кошмаров. отметки каждого из дней, следующего другой за другим, главное начать считать с нуля. в которой малиновые пути, взрывающие сырую, сиплую сентябрьскую землю гнутся и жрутся, и лишают опоры, теряются в бесцветии туманных лесов, в холоде, грызущем до кости. в тусклой заброшенности промышленной зоны и двоичных паролей. по ту сторону, где нет синего. где он? снаружи? или внутри? с новым касанием треснет путающее кусочек пространства стеклом, высвободит сизость пепла — перегоревшее, мусором пропахшее голодное прошлое? или наконец освободится он сам? останется ли по ту сторону хоть что-то? груз оголтело тяжёлого чувства вины? беззаботный привкус жжёного мусора на кончике языка? железо единственной победы, потому что красный оказывается сильнее синего? что-нибудь? или снова целое ничего? гэвину анабиотично всё равно. пресно не хочется знать. укрыть правду по другую сторону. запереть внутри стеклянных коробок и развесить их на стенах. возможностью вспомнить. вечным напоминанием, что не стоит вспоминать. одна на рабочем месте. четыре по четыре — дома. четыре на кладбище. две по ту сторону окон. закрыть глаза, открыть глаза и представить, что ни одного из тех имён, что не дают ему покоя — никогда не было. не слышать не видеть не чувствовать. их. представить, что прошлое осталось в прошлом. заменить чёрный на красный. навсегда. и склабиться на синий. не отпускать тлеющий, беспечно греющий огонь назад на даже несколько шагов. смотреть, как рубин пламени на кончике сигареты осыпается пеплом. как настоящее оттаивает и оказывается прошлым. прошедшим. пройденным. похороненными ошибками, которые нельзя исправить. горью беззаботного счастья, которое нельзя вновь испытать. и обещать себе не позволять этого больше никогда. правда лишь в том, что он не умеет обманывать себя. в том, что он слишком легко распознаёт ложь. или в том, что где-то между. в том, что пройденное никогда не задержится на кончике сигареты дольше, чем на несколько секунд. и в том, что остановиться — значит стать тем, кого не слышат. грязью на подошвах добропорядочных граждан. гнилью, котороую так успешно и усердно отрицают такие, как один из. них. тех, кто на той стороне. пускай сейчас и совсем рядом. касается плеча невесомым жестом. ловит отточенный от безразличия до безраздумия удар. локоть. мажет по носу, стекает на глаз. всё тот же. ещё не успевший избавиться от синюшного пятна, подаренного одной синей девочкой. знающей, что коннор всё ещё на цырлах перед «папашей». коннора кровь всё ещё красная. коннор не умеет курить, наверняка. и ломать. под его тонким касанием стекло рида разбивается вдребезги. панику, которой в догоревшей до пустоты ярости лишь блёклый отголосок, никак не разобрать на вкус. кисло. тошнота. чересчур крепкий кофе. — неполадку устранят через десять минут. и: — шанс неблагоприятного исхода меньше двадцати восьми процентов. дышите ровно. детектив. повторяйте за мной. помогает успокоиться совсем не мерная сетка вдохов и выдохов, перемеженных паузами. то, что двадцать восемь — это явно меньше пятидесяти одного. коннор будто не замечает ни крови. ни боли. продолжает, ловит лицо рида в ладонях. рид рубит по протянутым, мажущим по его скулам запястьям. риду не нужна помощь. риду не нужен доу. риду не нужно никакое будущее. ведь по траектории нуля будущее — лишь бледное, обиначенное прошлое. ведь жизнь — не линейное повествование. а всего лишь замкнутый цикл. замкнутый барабан револьвера. альтернативного. для альтернативной русской рулетки. замкнутое стеклом пространство. замкнутые события. время — лишь насилие. циферблат — это окружность нуля. по которому они все медленно движутся в никуда по проторенным ориентирами, красными точками, следами от сжатых в ладони важностей путям. не по спирали. по замкнутой ломаной. поэтому всё оставленное — вернётся вновь. каждый оставленный. оставивший человек окажется рядом. поэтому детройт восстанет из пепла. поэтому не нужно бояться. лишь с каждым законченным циклом форма одинакового смысла изменится. словно кошмары. каждый цикл ранит по-новому, изгибает по-новому, выворачивает новую тайну. о них знает только сам рид. только он успел перебежать дорогу. о них не стоит знать только ему. забыть. похоронить. пеплом пустить, откачать и заменить пустотой. пепел восстанет детройтом. из пустоты не восстанет ничего. каждый цикл отличается от другого лишь логическим слоем. вот и всё. каждое заменяемо и забываемо. разочарование — на этот раз в том, что нечем разочаровать. потеря — в невозможности потерять. разочарование. потеря. рвота, липнущая к нёбу кислым привкусом. не открывать глаза. не вспоминать имена. не оборачиваться. бесполезно. сжать в ладони полицейский значок. пока не останется ничего, кроме боли. кроме металлического запаха. тяжёлого тепла. новые сколы кровоподтёков на ладони. успокоение. успокоение. успокоение. — вы боитесь замкнутого пространства? — ты боишься высоты? — вы боитесь замкнутого пространства? — а ты? — вы боитесь? — не боюсь. всего лишь в лифте стретфорда стены из стекла. — это не страх. это неприязнь от ощущения того, что заперт. что не сможешь выбраться. — мы всегда замкнуты в чём-то гораздо более тесном, чем комнаты. у него просто стеклянные стены. «по какую ты сторону?» «и по какую сторону я?» поэтому всё заменяемо. не смог гэвин рид — сможет маркус манфред. ушёл лайдж — придёт коннор. стоит успокоиться этой мыслью. насытиться. или — сдохнуть, подавившись. вместо этого рид спрашивает. садится в угол лифта, протягивает ноги так, будто им некуда спешить. будто где-то за его стеклянными стенами не развергается акт тихой войны. будто он не мечтает оказаться там. по другую сторону. куда так и не попал, потому что спустя столько лет сумел разбить лишь стёкла нескольких фоторамок. и то день назад. — кем тебе приходится этот э-лайджа камски? потому что никто не считает от нуля. считает от нуля рид. потому что никто не замечает цикличности, он же привык замечать её слишком, отчаянно, бессмысленно хорошо. — папашей. доу не ухмыляется. как в машине, украв у рида кривой осклаб. за который хотелось набить ему лицо. сейчас его лицо уже набито. за треснувшие стёкла собственных мыслей. а осклаба нет. лучше бы был. вместо этого бессильного понимания, пустоты, смешливым нисходящим глиссандо интонации на последнем слоге, которая на поверку отдаёт каким-то отчаянием опустившего руки. пусть ему это всё только кажется. пусть ему всё это только кажется. тогда, в ноябре сна, который дрожал затопившим воздух стеклом, кто его разбил? рид ли? или тот, кому принадлежали коснувшиеся запястья пальцы? тот, кто единственный остался лежать изломанный на дороге, единственный не исчезнувший пепельно в искусстве отсутствия? пятьдесят первый. правило или исключение? в безвыходной, искусно переплетённой замкнутости и цикличности коннор, лицо элайджи, замена, единственный, кто возвращается и возвращается сам, осыпается родинками, счётом этих возвращений, правило? или всё же исключение? (раз его почти страшно ещё потерять?) — что значит твоя фамилия? — технически, мы с манфредом — братья. — конечно. кузены. братья — ваши папаши. карл ненавидел индику. — родные по отцу. нас приняли в разные семьи с промежутком в два месяца. он сменил фамилию, я — нет. — потому что не удалось бы воротить дела за папашу с одной с ним фамилией? — это было бы значительно сложнее. — доу — это щель. — тогда не бойтесь замкнутого пространства, когда я рядом. и мир опрокидывается, закладывает уши звоном стекла, когда они взмывают вверх.