Точка невозврата

      Удар был слишком сильный. Увы, у Локи было мало времени, чтобы придумать, куда в очередной раз сбежать, но было достаточно ловкости, чтобы опередить группу захвата и при помощи Тессаракта покинуть Мидгард, вот только путь к спасению, как оказалось, был отрезан. Что-то странное творилось с мирами.       Локи упал с большой высоты, больно ударившись спиной о какие-то острые железки, повредившие прочный доспех и исцарапавшие спину. Тессаракт, что только что был у него в руках, вдруг рассыпался пеплом, будто бы и не было его никогда, и трикстер почувствовал, что магия камня, ощущавшаяся как волна бесконечного восторга, истаяла как дым.       Ему казалось, что магический намордник съел его магию, но в глубине души появилось противное чувство, что дело вовсе не в нём. Думать долго было уже некогда, и Локи, неловко опираясь на скованные руки, перевернулся, порезав ладонь об острый край обшивки разбитого космического челнока неизвестной расы, взглянул на палящее солнце, пытаясь определить направление, но достаточного количества ориентиров так и не нашёл. Насколько видел глаз, простиралась пустыня, заваленная обломками космических кораблей, железками и прочим хламом. Он находился на огромной свалке, но вот что было нехарактерно, здесь не было вони. Весь сброшенный сюда мусор был металлическим, либо пластиковым. Никакой органики, и, похоже, никаких крыс и им подобных существ здесь не водилось. В итоге Локи пошёл в противоположную от солнца сторону — просто потому, что так меньше болели глаза от яркого света.       Он шёл уже три часа, периодически спотыкаясь, раня руки и отмечая, что раны никак не хотят заживать. Ещё большие подозрения возникли через час. Намордник, напитанный магией, с тихим щелчком соскользнул с его лица и упал под ноги. Этот мир отрицал любую магию. Мир технологий и мусора. Внутри у Локи всё увереннее обосновывалось нехорошее предчувствие — и как ни пытался он отогнать его, убеждая себя, что сумел сбежать и выживет здесь, как и в сотне других передряг, ощущение это не исчезало. Неужели провал? Новая тюрьма? Вдруг он так и погибнет здесь, оставленный всеми и забытый навечно? Локи со смехом покачал головой, отгоняя легкую панику, и упорно шел вперед, стараясь не петлять. Он цеплялся за остатки прежнего ощущения триумфа и сохранял видимое самообладание, но оно таяло с каждым часом.       Первые сутки всё было нормально, пить хоть и хотелось, но всё же было терпимо. Место оказалось не совсем покинутым: встречались иногда группы огромных великанов или похожих на них существ, которые выискивали здесь что-нибудь ценное среди мусора. Они спорили между собой низкими хриплыми голосами и ни малейшего желания выйти к ним и спросить дорогу до города не вызывали. Локи благоразумно скрывался, держась потише. От банд рейдеров на свалке он прятался среди разного хлама и старался в одиночку выбраться к более цивилизованным местам. На вопрос о том, были ли они здесь в принципе, старался не отвечать сам себе, как старался и не думать о том, что станет делать, найди тот самый город. Мир без магии не оставлял ему большого простора для действий и стоило радоваться хотя бы тому, что он вообще выжил и его не отыскали до сих пор остальные мстители… Но везение, как оказалось, было не бесконечно.       К вечеру пятого дня на него упала сеть, вылетевшая внезапно откуда-то сверху. Локи рванулся что было сил — и получил ощутимый разряд током, отбросивший его назад. Он упал на колени, наблюдая, как трое каменных великанов вышли смотреть добычу, переговариваясь между собой так буднично и равнодушно, словно он был не Локи Лафейсон, принц Асгарда, а вещь, да и то не особо ценная. — Дохловат он как-то. Что скажешь, Керн? — Да, за такое много на верхнем рынке не дадут, — каменюка задумался, — да и на нижний с ним не пустят. На рудниках он работать не сможет. Слабый слишком. Взгляд его критически скользнул по Локи, будто не замечая бешенства в его глазах. — Может, на Арену его? — Грандмастеру такой точно не нужен, и… — Меня зовут Локи из Асгарда. Я его принц, за меня могут дать выкуп, — драться трикстер не видел смысла. Эти трое были сильнее, и сейчас нужно было убедить их доставить его к более высокопоставленным лицам. Увы, попытка не увенчалась успехом. Один из каменюк подошёл к нему и хлопнул по шее — тут же всё тело Локи пронзила крайне болезненная судорога, лишая возможности шевелиться. Великан остановился и долго рассматривал Локи как диковинную зверушку, а потом снова заговорил: — Он вообще красивый. Я знаю, куда мы его денем, только не изуродуйте его.       Локи взяли и перенесли в летательный аппарат — обращались не грубо, памятуя о пожелании не изуродовать, но не более того. Невозможность двигаться и сказать хоть слово выводила из себя, но выбора не было, и Локи выжидал более подходящего момента обернуть дела в свою сторону. Флаер тяжело оторвался от свалки и взмыл в воздух. Лететь пришлось долго, у Локи успели сильно затечь руки и ноги, чего с ним раньше не случалось. Ещё два раза он пытался заговорить, тут же получал разряд тока и замолкал. В итоге он решил благоразумно ждать, пока его довезут до места назначения. Посадочный катер, чихая и кашляя, непонятно как не наворачиваясь, вихляя из стороны в сторону, приземлился на бетонной площадке перед большим ухоженным и хорошо охраняемым зданием. Сразу несколько воинов кинулись к только что выбравшемуся из кабинки командиру корабля. — У вас тридцать секунд, чтобы покинуть стартовую площадку, в противном случае вы будете аннигилированы. — Командир, мы доставили товар. Красивый товар. — Покиньте площадку, — повторил охранник, разглядывая утлый катер. — Вы хоть посмотрите. Гуманоид. Красивый гуманоид. Три дня его выслеживали. Офицер поморщился, но взглянул на монитор. В клетке сидел стройный брюнет с длинными волосами. Кожа его, светлая до бледности, будто бы светилась изнутри, фигура была крепкая и ладная. Волевой подбородок и зло сверкавшие серые глаза, правда, ясно давали понять, что хлопот с таким товаром не оберёшься, но если справятся, то и каждый гил окупится сторицей. — Хорошо. Я забираю его. Отгоните свой флаер на заднюю площадку. Сколько? — Семьсот тысяч гил, — запросил Керн. Такой раб стоил раза в три больше, но каменный великан не был глуп. Если семьсот тысяч заплатят наверняка, то за большие аппетиты просто выгонят и заберут товар даром. — Ладно, проходите на первый этаж. Вход со двора, оплата после того, как хозяин удостоверится в том, что раб здоров и пригоден к работе.       Бывшего асгардского принца отвели в выложенную белым кафелем комнату, отсоединили от шеи «модуль покорности» и покинули. Прошёл уже час, но до сих пор никто не явился. Оставалось только ждать, благо Локи был терпелив и проигрывал в уме варианты сценариев того, как пойдёт разговор: странно, но впервые он даже мысленно не сумел уболтать пленивших его отпустить себя. Разве что за него и впрямь дадут большой выкуп… но в этом были сомнения. Дверь открылась и на пороге появился толстяк с азиатскими чертами лица. Чёрные глаза на фоне пронизанных кроваво-красными прожилками белков глаз почему-то резко напомнили смородину. Глазки скользили по нему; и даже когда Локи шагнул было вперёд, чтобы начать разговор, толстяк отступил назад, оглядывая его снова и снова. Лицо его оставалось бесстрастно, и разве что в уголках рта появилось подобие удовлетворённой улыбки. Он точно кивнул сам себе. Локи решил повторить попытку диалога: — Я Локи из Асгарда. И я могу научить вас многим вещам, дать власть и… — Это совершенно неважно, — толстяк подозвал к себе ещё охрану и, как предполагалось по белому халату, врача. — Осмотрите товар, и если серьёзных повреждений или болезней нет, то я, пожалуй, куплю его. Даже выплачу миллион гил. Врач, не церемонясь, подошёл к Локи и положил руку на его плечо, подталкивая его в появившуюся в стене дверь.       Последовавший осмотр был унизителен; Локи послал бы врача с его требованием раздеться к дьяволу, но возникшие тут же охранники и шокер умерили его пыл. Вскоре он лежал, обнаженный, морщась от прикосновений холодных рук в латексе. Осмотр был скорым, даже, пожалуй, поверхностным, но оттого не менее унизительным: врач заглянул ему в рот, проверил зубы, посветил в глаза, осмотрел тело, проверяя, чистая ли кожа, ощупал плоский живот, заставил перевернуться и встать на четвереньки; неприятная сухая боль в анусе заставила его сдаться и возмущённо выкрикнуть что-то, но на этом осмотр был окончен. Неприятное жгущее ощущение оставалось, и Локи никак не мог понять, физическая ли это больше, стыд или ненависть к самому себе.       Но худшее было лишь впереди, и по сравнению с этим осмотр у врача был действием деликатным и почти ласковым — потому что Локи попал в подобие местного публичного дома. Ни крики, ни мольбы, ни обещания дорогого выкупа, ни просьбы связаться хоть с кем-то не действовали на них; единственное, чего он добивался — так это того, что его снова лишали голоса на пару дней. Потом возвращали: посетителям нравилось, как он стонет под ними.

***

      Сперва с ним обращались хорошо — гости борделя любили его, и содержатели с ним обращались бережно, не позволяли бить или хотя бы оставлять отметины на лице и руках. Кормили неплохо, хоть Локи и было всё совершенно неважно. Сперва он еще надеялся найти выход отсюда. Увы, вся ловкость и изворотливость несильно помогали в отсутствие магии. Недолгие побеги ничего не приносили: Локи удавалось скрыться на пару суток, а затем его неминуемо настигали и, не скупясь на удары шокером и резиновыми дубинками, не оставляющими следов, возвращали назад. Локи сдирал электронный ошейник, но его находили и так — он даже начал подозревать, что вшили под кожу что-нибудь. А может, колония, куда он попал, была слишком мала и окружена той безразмерной свалкой, куда ему никак не удавалось выбраться. Собаки выслеживали его и вытаскивали из любых укрытий. Со временем и силы, и надежды на эти попытки выбраться таяли.       Локи лежал, в комнатке не более шести метров площадью, прикованный к широкому занимающему половину комнаты ложу, не в силах даже поднять голову, внимая пульсирующей боли в низу живота, и начинал сопротивляться лишь тогда, когда дверь отворялась и входил очередной клиент. Глазки местных работников и офицеров скользили по нему, полураздетому, в одних и контурам его тела, с плотским интересом. Женщин тут почти не было, и Локи, стройный и миловидный, составлял им достойную замену. Его одевали красиво и украшали парой блестящих побрякушек — он позволял и вообще привык относиться к себе и собственному телу равнодушно. «Средство, всего лишь средство выжить здесь, — уговаривал он себя, — Локи, терпи». О том, ищут ли его и с какими целями, он предпочитал не думать. Если мстители и разыскивали его, то явно не с тем, чтобы поздравить. Там его тоже отправят в заключение, и кто сказал, что одна тюрьме станет хуже другой? Но он с трудом заставлял себя верить, что тут не хуже, пока им пользовались, без долгих прелюдий перевернув на живот и навалившись сзади. В комнате была мазь-любрикант, но немногие утруждались использовать его.       Первый же раз заставил его выть от боли и вырываться всеми силами. Его порвали — может, не разрыв кишки, но неприятная трещина, что потом еще долго беспокоила его едва успела зажить, когда его снова отправили обслуживать клиентов. Гордый и заносчивый полубог лежал, уткнувшись лицом в одеяло, ощущая, как стекает кровь по внутренней стороне бедер и бьется особенно болезненно какая-то жилка в области ануса, напоминая, как грубо его лапал только что какой-то огромный потный детина. Довершая унижение, в номер вошел смотритель в по-восточному длинных одеждах. Должно быть, пришел на крик и попытки вырваться. Локи подавил всхлипы, хоть для этого и пришлось прикусить кончик языка. — Что это? — спросил брезгливо он, косясь на Локи, а в особенности — на темное пятно крови между ног, что проявлялось всё отчетливее на белой простыне. Раздался голос недовольного клиента: — Он не смог принять меня… вырывался, царапался, как кошка. Ну, пришлось успокоить… — Ты его порвал. Они оба ушли, торгуясь за то, что клиент испортил его. Тот ворчал, что его могли бы предупредить, смотритель упирал на то, что теперь Локи выбыл из строя на пару недель, пока разрыв не подживет…       Он кривил душой: отдыхать ему никто не позволил бы, и это время Локи провел в общем зале с десятком других проституток, отсасывая тем, кто не наскреб денег на личное уединение. Здесь вырваться было еще сложнее: спали пленники в углу, на матрасах, почти вповалку, днем они сидели без возможности даже распрямиться, прикованные за шею короткой цепью к поручню по периметру полутемного зала… Голова была как раз на уровне пояса очередного клиента. Они появлялись вечером, когда в зале включали медленную на восточный манер музыку. Локи и остальных поднимали, заставляли хоть немного привести себя в порядок, насильно одевали во что-то полупрозрачное, убирали волосы… Новое лицо привлекало к себе внимание, и Локи часто выбирали — очередной подвыпивший и разомлевший вояка подходил к нему, брал за подбородок, вглядывался в блестевшие от гнева глаза, проходился пальцем по губам, заставляя приоткрыть рот. — О, все зубы, и к тому же свои. Жаль… Хотел бы, чтобы тебе их все выбили. Тогда ты бы стал получше меня облизывать, — констатировал очередной клиент.       Локи с его острым языком нашел бы, что ответить на это. Он не побоялся бы и впиться и может, даже отгрызть своему клиенту его тошнотворно пропахшее мочой хозяйство, но постоянно овладевавшее им в последнее время равнодушие к себе самому и слабость… Голова была как в дурмане, и он равнодушно выполнял просьбы, лишь изредка облизываясь и думая, как хотелось сплюнуть горькую слюну, — но клиентам нравилось смотреть, как он послушно сглатывал их семя. Наверное, в питье добавляли наркотики, но ему и это было безразлично. Ему казалось, что со всех сторон его жизнь представляла собой череду провалов, и он закономерно оканчивает жизнь там, где и должен. Там, где ему и предрекали отец и брат…       Локи ощущал, как докторские перчатки касаются его ануса, припухшего, но уже меньше беспокоившего его, чувствовал прохладные капли какой-то бактерицидной жидкости, но теперь почти не противился и давал просунуть два пальца спокойно. Сильные и уверенные жесты доктора были утилитарны; они не ставили унижение целью, и от этого было легче. — Расслабься, — это было обращено к нему, пока ладонь в латексе лежала на его пояснице. — Тебя постоянно будут рвать, если не приучишься расслабляться. Пальцы прошлись вдоль сфинктера, чуть растягивая его и нажимая — Локи сжимался не столько от страха, сколько от неприятного холода. Доктор не стал долго возиться и констатировал: — Трещина почти зажила. — Стоило ее зашить? — осведомился смотритель. — Нет, она не так велика. Просто не пускай к нему великанов, — коротко рассмеялся врач. Когда после очередного осмотра местный доктор заявил, что Локи снова может принимать клиентов, если те, конечно, будут хоть сколько-то бережны, его вернули назад, в отдельный номер.       И со временем он и правда привык заставлять себя расслабляться, чтобы полностью впустить в себя член очередного клиента, выгибался, выискивая наиболее безболезненное положение, пока тот, кто трахал его, думал, что шлюха показывает свой норов или выгибается для его удовольствия, и гладил его по бокам, обещая даже иногда забрать его. Локи их обещания были безразличны.       Сфинктер расслаблялся все легче, и саднящая боль в области заднего прохода не тревожила его. Он даже ощущал смутное и постыдное удовольствие, когда толчки стимулировали простату, и сам неосознанно потирался головкой собственного члена о ткань простыни, снимая собственное возбуждение и не решаясь коснуться себя руками — не всем это нравилось. Но гораздо чаще с ним бывали грубы, часто приходили пьяными, оставляя о себе память в виде расплывавшихся на скулах и в углах рта синяков. Ссадины почти не проходили и резко выделялись на бледной коже. Заживали ссадины и кровоподтеки медленно. Света тут почти не было, кормили впроголодь — может, думая, что шлюхи и так почти не поднимаются с постели — и Локи всё чаще ощущал себя разбитым.       Он стал замечать, что к нему относятся все хуже. Очередной номер не имел совсем никакого окна, даже такого, что выходило бы в полутемный внутренний двор, и походил на чулан. Очередной клиент, видя потрепанный его вид и порванную одежду, смотрел на него с презрением и не гнушался добавить еще немного. Вколачиваясь в худое тело сильными резкими толчками, он слышал то, чего никто из соратников не услышал бы от Локи — и всхлипы, и проглоченные слезы, и просьбы пощадить. Но слезы проститутки мало кого трогали.       Если бы он только знал, что это время — чуть ли не самое лучшее для побега, пока он еще готов бороться и жить, — но эти первые месяцы прошли для него как в тумане. Когда вид его стал чересчур непригляден для этого постоялого двора, его продали в другой — еще неприметнее и хуже, там, где хозяева даже не утруждали себя тем, чтобы следить за здоровьем «девок». В итоге он зацепил срамную болезнь и единственное что «радовало», к клиентам его больше не таскали, но в штаны постоянно капало, склеивая плоть с несвежим бельём, всё зудело, и ночами он неистово расчёсывал пах. Когда он покинул и тот очередной, то почти постоянно прикованный к постели, ослаб настолько, что едва мог подняться и выполнять простую работу, которую ему поручали. Почти всё время хотелось спать.

***

      Полы, полы, полы. Кругом были каменные заплёванные полы, которые он оттирал вместе с другими рабами. Руки были в кровавых трещинах и жутко болели. Всё началось не сразу. Ослабленный пытками и изнасилованиями, он не мог работать во дворах, откуда можно было попытаться сбежать, и в итоге попал на склады. Охрана часто награждала его тычками и плетьми, можно было, конечно, навесить и «модуль покорности», но здесь, в этом скучном месте не было развлечений, кроме редких трансляций гладиаторских боёв, поэтому доставалось рабам. Локи было уже всё равно. Апатия и отупение давно вытеснили злость и ничто не вызывало в нём отклика. Ему не давали спать в помещении, он отмывал полы щёлочью не имея никакой защиты: кашлял, задыхаясь от ядовитых паров, по-долгу отмывал вечером руки в воде со слабой кислотой, но в отсутствии магии это не спасало. Постепенно кожа на руках покраснела и начала отекать, доставляя тупую, сводящую с ума боль. Присоединившийся страшный зуд лишил сна. Локи почти каждую ночь расчёсывал руки, воспалившиеся уже до пузырей. Кровь спекалась с образовавшимся гноем, образуя неприятные корки и сводила с ума, настолько, что даже слизь, капавшая в штаны, ночные боли в паху и почках и невозможность безболезненно мочиться, меркли перед этим, поскольку симптомы срамной болезни, которой его специально наградили перед продажей сюда, хоть иногда ослабевали, а зуд в раздражённых руках не покидал ни на минуту. Иногда ранки подсыхали, образуя грубые струпья, но потом снова мокли и чесалось всё ещё сильнее.

***

      Локи очнулся от удара кнута. По спине сразу полилась кровь, попадая в гноящиеся язвы и вызывая дикий зуд. Он поднялся с трудом и кашляя отправился к стене, взялся за обушок и медленно начал колупать пористую породу, задыхаясь от кислотного запаха, выделяемого ей. Ноги, скованные недлинной цепью и покрытые коркой спёкшегося гноя и крови, подламывались, но останавливаться было нельзя. Лечь, сдаться и умереть он не мог, за это карали и карали жестоко. Последнего, пытавшегося покончить с собой, посадили на кол. Остальные немногочисленные узники были вынуждены почти сутки смотреть, как он умирает. Зрелище было премерзкое.