Точка невозврата

Блеск парадных залов Асгарда потихоньку угасал. Краски отцветали, голоса утихали и отдалялись, и все дни, что отпущены были их миру, подходили к своему завершению, предреченному когда-то. Что-то тёмное витало в воздухе, будто бы этот мир доживал последние дни, — быть может, то была темная дымка фатума, их судьбы. Королева Фригга была печальна. Она видела свой конец так же, как и конец своего супруга, неотвратимый и близящийся. Судьба многих асов была темна и неясна, и норны ещё сплетали нить их жизни, решая, что случится с ними после. Звёздные корабли в бесконечных просторах вселенной, унылый приют в Мидгарде, скрытый Хеймдаллем от смертных, и тишина. Судьба Тора была овеяна болью и чернотой. Он так и не оправился от событий, произошедших в Мидгарде. Предательство брата ранило его в самое сердце, задело только одному Тору ведомые струны и осталось кровоточащей раной на нём. Расставание со смертной разбудило в нём зачатки цинизма, а теперь ещё и Асгард начинал рушиться, и это стало той последней каплей, что переполнила чашу терпения, и больше Тор не ждал от жизни ничего нового — ему казалось, что он видел все, предательство и боль, равнодушие и ненависть, и оттого разочарование стало его спутником. Он не желал более стремиться к чему-то: ему казалось, что судьба лишь дразнит его, показывая свои дары, приманивая ими, чтобы потом вновь жестоко лишить всего. И потому Тор погружался в кокон внутреннего спокойствия и внешнего равнодушия.       Он не знал, что тем временем от многовекового сна пробудилась Хель, дочь Фригг и Одина — а когда узнал, то сражался, чтобы спасти Асгард, но и в тот миг в душе его жило убеждение, что все тщетно. Девушка была абсолютно безумна и неуправляема. Отец заточил её править миром мёртвых, но она хотела брать власть над живыми. И с ней была ее армия. Бесчисленные мёртвые легионы возрождались в старинных заброшенных залах и атаковали живых. Один пока справлялся, Тор же искал корону Сутура, чтобы зажечь её от вечного пламени Муспелля, и тогда возрождённый владыка-демон сразил бы Хель, уничтожив Асгард до основания. Эту жертву ему пришлось принести, несмотря на все нежелание — и после Тору часто казалось, что она была лишней. Слишком многое его связывало с Асгардом, слишком многого он лишился и не смог пережить. Да и гибель Одина довершила эту битву. Тор лишился всего разом и не смог смириться с этим; отец обещал ему силу, превосходящую собственную, но на деле место ее заняло опустошение. Все произошедшее тогда, на радужном мосту, Тор считал трагической случайностью. Или, наоборот, злой насмешкой заранее предрешенной судьбы. Он потерял все по их прихоти.       Но ведь в конце концов, Асгард не точка на карте. Асгард — это его люди. Но и они теряли всякую надежду и сами, в свою очередь, становились шатким основанием. Сотни и тысячи воинов в Вальхалле не пели больше своих песен; все разговоры смолкли, и одни вздохи разносились в воздухе, доносящиеся с полей скорби. Мир подходил к концу, неотвратимо и несомненно, и предчувствие нависло над Асгардом, подобное черной туче. Один предвидел собственную смерть и то, что она откроет дорогу его дочери Хеле, но не мог отвести ее. Иногда и раньше перед глазами Тора проносились картины будущих разрушений. Он видел руины залов и темноту, и мир, который забыл об Асгарде, как будто и не существовало его вовсе. И это предвидение заставляло кровь холодеть, а руки — опускаться. Что толку? Так предрешено и так будет.       Может быть, потому все и рухнуло: только из-за того, что они потеряли всякую надежду еще до того, как всё началось. Впоследствии Тор часто задумывался об этом. И часто мечтал о том, что бы было, если бы Асгард выстоял, и залы его остались бы сияющими и полными славы — и невозможность эта наполняла его еще большей горечью и ненавистью к себе. То, что случилось в ту роковую ночь, ночь огня, как позже назвали эти события, ещё долго преследовало его в кошмарах. И пусть асы снова одержали победу, славной её нельзя было назвать никак. Они лишились своего мира, многие воины, достойные Вальхаллы, погибли, спасая близких, но пришлось пожертвовать своим миром ради победы. На каким-то чудом оказавшихся в Асгарде кораблях контрабандистов они отбыли к Земле, единственному на тот момент доступному для них миру. Но здесь свирепствовала чума и никому уже не было дела до чужаков. Но все это случилось позже.       А сперва Тор видел смерть отца, и ощущал, как внутри все деревенеет от боли, будто готовя его к тому, чтобы перенести ещё большее. Он был бы рад не показывать этого, но неотвратимость беды висела в воздухе — и смерть Одина стала лишь началом. И сразу после его ухода явилась Хела. По одной хищной холодной улыбке ее Тор понял, что ничего доброго не стоит и ждать. — Уже умер? Жаль, не успела проститься. Лицемерная фраза и ее усмешка любого вывели бы из себя — но сейчас Тор стоял, словно в оцепенении. Он попытался сказать что-то, представился, чем вызвал новую насмешку. — Не похож. Само собой, она не собиралась признавать в нем наследника, и хоть он был её единокровным братом, пробуждал только отвращение. Она ненавидела его с момента появления Тора на свет. Это она была правой рукой отца: почему же он убрал её от власти? Кто вообще считал жалких смертных, ванов, йотунов и слабых воинов Асгарда? Мир должен принадлежать только сильным, а Тор, да и остальные, в её понятии сильными не были. Хель была безумна, но Один не смог её убить, за что и поплатился. Она фыркнула и тут же дала понять, что шутки кончены. — На колени. Естественно, Тор не собирался подчиняться; но именно в этот миг он ясно понял, что битва неизбежна. И она началась — но как позорно! Вначале они бежали, потом скрывались, не в силах открыто противостоять, поскольку силы ее превосходили любые другие. С армией Асгарда Хель расправилась так же легко, шутя. Взмах рукой, ещё один, сотни лиц, знакомых когда-то, стёрлись, исчезли в небытие, словно их и не было. Всюду был слышен ее громкий оглушающий хохот, что походил на гром; и он тоже напоминал, что больше нет громовержца. Их атаковало полчище армии мертвых, казалось, что они неуязвимы, поскольку ни один из ударов не мог убить их; и ему казалось, что он бьётся в полсилы, и ничего не может с этим поделать. Холодный злой шепот Хель преследовал его всюду, и Тор уже не сомневался, видел в одном из возможных исходов, что стал ее рабом. И это тоже вселяло в него безнадежность, что сменяла собою храбрость. — Я никогда не преклонюсь перед тобой. «Ведь не может же быть, что нет выхода, что все закончится этим вечным царством смерти!» — взмолился он. Само собой, выход был — но и он стоил многого. Слишком многого. Нужно было всего лишь выпустить наружу Суртура, огненного демона, что уничтожил бы все на своем пути, включая Хель и воинов-эйнхериев, а после успеть покинуть разрушающийся в огне Асгард. Тогда у Тора жива ещё была та несбыточная наивная надежда, что Асгард уцелеет на прежнем месте, и они восстановят его, и все станет так, как прежде. Но этого не случилось. Хеймдалль, бившийся с Хель, пока Фригга, жертвуя собой, водружала корону Суртра в пламя вечного Муспелля, скрыл их от взоров людей. Пожалуй, та битва стала последним моментом, когда он ещё ощущал себя воином, бойцом, правителем своего народа. Он видел гибель многих и потом эти страшные картины ещё долго преследовали его в кошмарах. На несколько минут пришло и удивление от того, что он не увидел рядом с Хель Локи. С него могло и статься оказать помощь безумной сестре. И уже после боя посетили Тора сомнения в гибели брата, но были вскоре отброшены. Локи либо погиб, либо где-то отсиживался. В любом случае, думать о нём не стоило. Он всех предал. Чувства Тора двоились от ненависти до скорби, но Локи не явился и через год после падения Асгарда. Громовержец уверился, что Локи тоже мёртв.        Огненный вихрь взметнулся вдалеке, и стало ясно, Суртур выпущен на свободу. Пламя крушило все, даже то, что казалось вечным и незыблемым, и Тор понимал, что если и сможет вернуться в чертоги Асгарда обратно — то лишь в собственных мыслях. Но он не смог сдержать удовлетворенной усмешки, видя, как Хель падает под его ударами вниз и исчезает, словно жалкая смертная. — Все кончено, — зло прошептал Тор. — Всё кончено. — Бежим! — Хеймдалль ухватил его за руку и потащил за собой, а он до последнего не хотел уходить, его втащили на борт почти насильно. И часто потом он думал о том, что лучше бы остался там и погиб с нею. Потому что и та смерть не стала бы концом, и он продолжил бы жить в другом, лучшем из миров: а теперь жизнь для Тора стала страшнее смерти. Как это часто бывает со страшными потерями, он ощутил ее не сразу.       Спасшиеся из Асгарда, прибыв на землю, стали свидетелями страданий не меньших, чем пережили сами: сотни и тысячи жизней чума уносила с собой, оставляя разрушения, боль и смрад от гниющих тел, которые некому было убирать, — многие города и селения опустели полностью. Тор и его товарищи не могли им помочь, но и заразиться от них чумным мором тоже не были способны. Выбрав часть Земли в своё распоряжение и строя временную базу, они отгородились ото всех, пока вечный страж пронзал пространства всевидящим взглядом в поисках более спокойного места.       Вскоре посёлок асов стал похож не на средневековый город, а на неприступную цитадель. Всё так же гордо возвышались над портами орудия, смотрящие своими стволами в небо, будто бы ожидая внезапного нападения, всё так же уцелевшие воины тренировались в боях, но надежды таяли с каждым днём. Их молодой король не справился с утратой семьи и друзей. Точно его сил и энергии хватило лишь на то, чтобы сбежать, а потом все разом кончилось, — и его желание жить дальше тоже.       Тор не желал участвовать в создании новой базы, целыми днями пил, запершись ото всех, никого не хотел ни видеть, ни слышать. Память — вот что держало его там, за стенами. Уцепившись за воспоминания, проще было пережить случившееся с ним; он не желал видеть того, что все вокруг стало иным и сам мир изменился; он не принимал этот новый мир и закрывался в чертогах памяти. Не всегда он вспоминал то доброе и светлое, что с ним было, и даже почти никогда; гораздо сильнее нравилось ему травить себя мыслями о преследующие его злом роке. Он никогда не думал, что так уж зависим от семьи, отца, матери и брата, но оставшись наедине, то и дело ловил себя на том, что беседует с ними. Голос матери был печален, голос брата доводил до бешенства — натурального, когда он мог запустить бутылкой в тень на стене, которую принял за Локи. А тот хохотал над ним. И мираж никак не желал рассеиваться. Тор и рад был бы не грезить, и отвлекал себя всем, чем мог: безумными глупыми передачами по ТВ, едой — ему нравилось есть лишь ради процесса — и всем, чем мог и что отвлекало его ото сна. А над снами он не был властен. Сон набрасывал на него чёрное покрывало и не давал освободиться от себя, заставляя смотреть картины падения Асгарда до конца. Тор видел, как все рассеивается и распадается в пыль, как мираж, их дворец, точно он и не существовал никогда. А иногда, когда снам хотелось растревожить его посильней, Тор видел самое начало медленного падения, наблюдал, как белоснежные сияющие залы окрашивает оранжевым цветом зарево огня, а потом темным красным, почти что черным, заливает кровь. И все вслед за нею тоже становится черным. Тор шел по этим залам Асгарда, видя, что ничего уже не спасти, наблюдал эту кровь и боль, видел снова и снова падение и смерть, кровь под ногами превращалась в пепел, и ее развеивал ветер, а Тор шел и шел вперёд в этом страшном сне, и не мог найти выхода. Он видел вокруг залы Асгарда после его падения, черные стены, истлевшие тела мертвых и смутно белевшие в углях под ногами кости, что усеивали под сплошным ковром. И они скрипели у него под ногами; он ненавидел этот звук и не мог избавиться от него. И когда сон подходил к концу, Тор видел кругом одну лишь смерть. Смерть властвовала над всем и восседала там в тронном зале. Но у нее было не лицо Хели, а другое, страшное, в которое он боялся даже взглянуть. Смерть смеялась над ним, говорила ему, что он жалок. Может, у нее было даже несколько лиц. И все они хохотали над ним, говорили, что он проиграл, точно в шутку, давали в руки оружие, призывая пойти поквитаться с собой — но Тор отбрасывал его, поскольку даже во сне чувствовал себя бессильным перед ней.       Тор пробуждался от этого сна в холодном поту и напивался снова, чтобы все забыть. Так что память, воспоминания и мысли эти не были целебной силой, а тянули все дальше, в отчаяние, на дно. Тор все сильнее опускался, увещевания Хеймдалля почти не действовали на него и это было страшно.Тором овладела апатия, он опускался все ниже и будто даже находил в этом особенную прелесть — в том, чтобы не отличаться от самых жалких смертных, в том, чтобы презирать свое прошлое и себя самого, чтобы забыть свою силу и власть, чтобы бросить все. Иногда он весь день проводил в немом оцепенении, сидя и смотря в одну точку, иногда не поднимался с постели — но это было сложно, поскольку он оставался наедине со своими мыслями, со своей страшной памятью, образы которой терзали его, и он пытался заглушить ее — чем угодно. Для этого подходил любой тупой голос из телевизора и любые идиотские развлекательные шоу, смысла которых он даже не понимал; они отвлекали и не давали скатиться в депрессию окончательно — не уныние, а самую черную, ту, из которой был один выход — в смерти. Тор иногда думал, что и рад был бы расстаться с ней, но тут же не решался и ненавидел себя за малодушие. Выпивка заглушала эту ненависть и помогала погрузиться в спокойствие. Он расслаблялся, проводя дни так, даже не поднимался — только спал и ел, чаще второе, поскольку во вне вновь приходили жестокие образы всех ушедших. Они корили его во всем, и Тор отвлекал себя ото сна, как мог. Ему было безразлично всё, он не стал разбивать зеркал и находил даже некое жестокое удовлетворение в том, во что превращался медленно и неотвратимо; боль телесная заглушала душевную. Он ненавидел себя, но тут же утешал: что же, вряд ли ему вновь придется надевать костюм или брать в руки молот. Он опустился, отвратительно разжирел, но тем самым надеялся отвести от себя дальнейшие беды — может, эта жизнь и судьба решат наконец, что ему и так перепало достаточно. Он хотел скрыться ото всего и всех.       В конце концов у него это получилось. После очередного просмотра глупого шоу по телевизору и хорошего возлияния крепкого сидра, он просто встал и пошёл к единственному уцелевшему звездолёту. Хеймдалль, как ни странно, находился тут же: — Ваше величество, — коротко поприветствовал он Тора, — вы в дальнюю дорогу? — Я ухожу, Хеймдалль. Какой из меня правитель? Прощай. — А ваши люди? — Я не могу им помочь. Позаботься о них, прошу тебя. Он даже не обернулся и не видел, или просто старался не замечать обращённого ему во след взгляда, и уж конечно же не слышал тихих слов: — И всё же, король, вы вернетёсь и Асгард снова поднимется в блеске своей славы.       Корабль раздражал Тора своей неповоротливостью, тихой скоростью и отсутствием на борту спиртного и развлечений. Он решил продать его в первом же порту и наняться куда-нибудь, лишь бы больше самому не принимать никаких решений. Первым портом оказался комплекс обслуживания планетарных кораблей и малых катеров «Обслуживание-16», именно там Тор и познакомился со Звёздным Лордом, а в миру Питером Квиллом. Тот, как оказалось, был выходцем с Земли, но к своей альма матер не стремился вовсе. Это был бесшабашый весёлый контрабандист, который быстро оценил габариты Тора и понял, что он станет ценным приобретением для корабля, а уж в сочетании с пронырливостью Ракеты, который не считал себя енотом, да и похоже, всё же был плодом чьего-то чудовищного эксперимента, экипаж становился самым эффективным хоть и маленьким. Тор, не привыкший быть на вторых ролях, часто спорил с Питером, не до драк дело не доходило. Зато на корабле всегда был запас спиртного и сладостей, что никого в общем не удивляло.       Последняя операция была не особо удачной, хотя добыча была хороша и судно двигалось на Сакаар, где можно было продать любую контрабанду, а заодно и найти запчасти. Модули ракетной тяги барахлили и корабль то и дело давал крен, хоть и гипердвижки ещё работали, правда через раз. — Три метра до силового барьера, — бездушная система корабля вела отсчёт движения. Тор было встал к управлению, но Питер одёрнул его. — Не стоит. Здесь шутить не любят. Заденем и нас просто аннигилируют и всё. — Иногда мне кажется, что это хорошая перспектива, — пробурчал Тор. — Хочешь погибнуть? Валяй! Я тебя здесь тогда и оставлю и… — корабль тряхнуло, но всё же его удалось довести до посадочной площадки, — и похоже останусь здесь с тобой. Последний модуль регулирования тяги сдох только что, а новый нам купить не на что. — Тогда я в бар, — философски заявил Тор. — Если не выиграю денег, то поучаствую в боях и напьюсь. — Да мы и не сомневались в этом, — вставил Ракета выпрыгивая на площадку через нижний люк и разминая лапы. Естественно Тор выиграл, если бы Локи видел, как он играет в карты, то живо бы удивился. Тор не показывает эмоций?! Это нонсенс. Вот только вид Тора не указывал на то, что он ещё и опасный противник в бою. Эдакий толстяк и балагур. Вот и сейчас выигрыш отдавать не захотели. Тор медленно встал: — Повтори, что ты сейчас сказал? — почти ласково спросил Тор. — Уходи, — Тора стали обступать с трёх сторон. Ничего серьёзного. Пару каменных великанов, ещё какой-то клешнястый гуманоид и незадачливый какрточный катала, показавший ему бластер. Громовержец хмыкнул и неуловимо быстро ударил по руке с бластером. Затем перехватил игрока за горло и слегка приподнял над полом. Тот захрипел задыхаясь, а Тор так же спокойно заговорил: — Нехорошо так поступать, когда кто-то в беду попал. Очень нехорошо. Мне нужны модули ракетной тяги. Можно самые дешёвые. И да, деньги тоже нужны. — П-пусти, — прошипел задыхаясь мужчина. Его маленькие водянистые глазки наполнились кровавыми прожилками, из носа уже текло. — П-пусти. Я всё отдам и я знаю где найти старые модули.