Позволь мне любить тебя

      - Объявляю вас мужем и женой.       Анна застыла перед Владимиром в белом платье, ее длинные волосы крупными локонами падали на спину. Наташа, что стояла рядом, вдруг заглянула ей в лицо и тихо спросила:       - Але, невеста? Ты в сознании? Или как?       Анна подняла глаза на уже мужа и прошептала:       - И когда ты собирался мне все объяснить?       Владимир скорчил невинную рожицу и честно признался:       - Я боялся, что ты мне откажешь!       Девушка по имени Таня, с которой не спускал глаз Никита, перебросила толстую косу за плечо и утвердительно кивнула. Анна подняла одну бровь, как это постоянно делал Корф, и чуть наклонила голову в немом вопросе. Карл Модестович нервно переступил с ноги на ногу и громко заявил:       - Так, Корфы! Вы либо целуйтесь, либо Константина в общество вводите, а то малец скоро сам в категорию женихов перейдет, а вы его все никак не зарегистрируете! Вам щас еще и штраф выпишут! Танюша, вы давайте продолжайте, а то народ не дождется своей очереди.       Все повернулись к нему и увидели не только довольную физиономию доктора, но и румяное лицо Маши Дармт.       - Маша! Ты дала согласие этому несносному Карлуше? Ты ж его совсем не знаешь! - скороговоркой выпалил Владимир.       - Хм, - чуть вызывающе фыркнула Анна, - посмотрите-ка на него! Можно подумать, я тебя знала! Приволок к себе домой и все!       - Милая, без подробностей! Варя, неси Косточку!       Варвара, молча слушавшая перебранку друзей, покачала головой и тихо пробормотала себе под нос:       - М-да, тут не одна пара фруктов, а целый сад! Один другого краше!       Вскоре Константин Владимирович Корф, по случаю праздника одетый в первый в своей жизни смокинг, получил в руки документ, удостоверяющий, что родился он такого-то числа, месяца и года, а его родителями являются Анна и Владимир Корф. Торжественная церемония, правда, была прервана самим виновником торжества требованием второго завтрака. А может и третьего... Анна ушла наверх покормить сына, с ней поднялись Маша и Наташа, Никита повез Татьяну в город, а друзья собрались в тесный кружок с бокалами коньяка.       - Что теперь делать будем? – спросил Александр Христофорович Бенкендорф.       - А что делать? – пожал плечами Корф. - Свидетелей вагон, показания следователи записали. Но самое главное в другом. Я тогда в этой каше не сразу вспомнил, но потом все пригодилось. У меня в доме камеры наблюдения оставались включенными.       - А ты когда успел камеры там поставить?       - Когда... когда Аню туда перевез.       - Так... – Бенкендорф сделал удивленную паузу. - Володя, если все записано, то...       - Да, я знаю, кто зарядил ружье. Думаю, что вы все тоже догадываетесь.       Мужчины переглянулись, и Писарев угрюмо заметил:       - Она не переживет этого.       - Она сама себя наказала. Понятно, что до похорон ей никто обвинения не предъявит. Да и она сейчас в таком состоянии, что говорить там не с кем. А вот после - придется. Мне бы только Аню отговорить от посещения этого мероприятия, так сказать.       - А ей там делать нечего, - угрюмо проговорил Бенкендорф. - Она к этой семье никакого отношения не имеет, кроме того, что прожила в доме Долгорукого восемнадцать лет.       Новобрачный отпил немного из своего бокала и, прищурившись, посмотрел в лицо опустившего голову гостя.       - С этого момента поподробней, пожалуйста.       Бенкендорф откинулся назад, несколько секунд смотрел в потолок, а затем совершенно спокойно сказал:       - Я генетическую экспертизу провел, Володя.       - Не тяни, дядя, - ответил за всех Писарев.       - Анна - моя дочь.       Все ошарашенно уставились на Александра Христофоровича и только один Сергей облегченно заметил:       - Ну, слава Богу! А то я уже начал сомневаться в своей ориентации!       Корф лихорадочно переводил взгляд с дяди на племянника, а потом грозно проговорил:       - Кто-нибудь объяснит мне, что происходит в этом доме?       - Володька, я ж теперь все понимаю! Я же все думал, почему Аня у меня никаких чувств не вызывает, кроме желания заботиться и морду тебе бить! Теперь же все понятно.       Хозяин исподлобья посмотрел на друга и сквозь стиснутые зубы процедил:       - Неужели? И что?       - Так она же мне сестра! Вот я ее и не воспринимал никак по-другому!       - Володя, прости, - опять заговорил Бенкендорф. - Я и сам не знал, пока не стал рыться в вашей семье по твоей просьбе. Но потом мне стало ясно, почему Мария так к падчерице относилась, почему Петр согласился отдать тебе девочку в качестве уплаты за свои долги, почему усопший Долгорукий-младший так был уверен в своем будущем и ни в грош не ставил свою якобы сестру. Да потому, что она никогда ни дочерью, ни сестрой им не была!       Глубоко вдохнув, Бенкендорф продолжил:       - Поверь, Андрей действительно сын Долгорукого. Они с Марией давно знакомы, но она все лучший вариант искала. Как мы видим, не зря. Она и замуж вышла за его партнера, но недолго женой тому была. Когда поняла, что ошиблась еще больше, начала опять Петра окучивать, но он уже был женат. А я, болван, в порыве ревности и обиды не остановил ее.       - Кого?       - Анину маму, Марфу Платонову. Не знал я тогда, что она моим малышом беременна была, это потом я и Елену свою встретил, и счастлив был. И сейчас счастлив. Я Аленке все рассказал, она и ругала, и жалела меня, только вот уже ничего не вернешь! Вот такая она жизнь, сынки!       - Тогда, в ресторане, вы об этом знали? - Шуллер смотрел на Бенкендорфа и нервно сжимал пальцы.       - Нет. Это я потом догадался, когда в Аниной жизни копаться начал. Меня ее фамилия ковырнула под самое сердце. Я и дело о той автокатастрофе повторно поднимал. Там ничего криминального. Только после этого Петр быстро женился на Марии, а Аня лишней оказалась. До поры до времени Долгорукий сопротивлялся всем попыткам Марии убрать девочку из дома. Но видимо всему конец приходит.       Бенкендорф поднял голову и честно глянул на Корфа:       - Я все понимаю, я виноват. Поэтому и залог за тебя я внес, Володя. Чтобы хоть так дочь поддержать. О том, что ты невиновен, мне мои парни рассказали. Поэтому... я прошу тебя, не пускай ее туда. Мало ли что Долгорукой в голову взбредет, она себя не контролирует, всю жизнь она Аню ненавидела, а теперь еще и обвинит ее в смерти сына. А потом делай, что хочешь. Можешь все ей рассказать, можешь скрыть, можешь мне морду набить.       Владимир покачал головой и честно сказал:       - Не знаю. Я и так за нее боюсь все время, все кажется, что она в один прекрасный момент уйдет и Костю заберет, а тут такое!       - Не уйдет, Володя, - тихо усмехнулся Шуллер. - Если бы захотела, прогнала еще в роддоме, поверь. А она тогда только плакала и ждала тебя.       Писарев громко хлопнул себя по коленям:       - Решено! Девчонок не берем! Только мужики. А что дальше делать - на местности сориентируемся! А теперь, Корф, о главном! Давай за твою жену выпьем, что ли? Все-таки ты у нас женатик с сегодняшнего дня!       Мужчины соединили свои бокалы и молча выпили. Молодожен опустил голову - да, не так он представлял себе их свадьбу. Но даже в таком виде это был счастливый день. Потому что наконец-то Анна стала по закону его женой, его женщиной. Любимой и желанной. А будущее все расставит по своим местам.

***

      - Здравствуй, мама. Привет, пап.       Владимир присел и положил на могильный камень букет роз. Белых, как любила мама. И ароматных, как любил папа. Кругом стояла тишина, даже деревья в таких местах шумят как-то по-особенному. Не поют птицы, только вороны каркают так противно и мерзко, будто отгоняют живых от места вечного покоя.       - Мам, пап, а я женился. Теперь у меня есть семья. Жена и сынишка. Жаль, что вы не можете с ними встретиться. Я уверен, что вы бы полюбили их. И ты, мама, и ты, пап. А еще у меня новый дом, новые друзья. Вы простите меня, но я не могу возвращаться в наш старый дом. Слишком много плохих воспоминаний. Вот еще и Андрей... Вы не подумайте, я все наше перевез к себе. И часы дедушкины, и твоих балерин, мам, они теперь в отдельной комнате живут вместе с твоими гусарами, пап. Там же и ваша с дедом коллекция. Правда, «Баярдъ» пока в прокуратуре. Но думаю, что скоро и он будет дома. Мам, пап... мне очень вас не хватало. Очень... Но Аня помогла мне и научила жить. По-новому, будто с нуля. А теперь мне пора. Я должен быть там... хотя не хочу.       Владимир встал и мягко провел рукой по полированной поверхности черного гранита. Десять лет... как будто вчера... Покореженный автомобиль, оторванные двери и люди вокруг... с какими-то вопросами, бумаги, чемоданы с пробирками и мешками, тихие фразы... И мама, сидящая с закрытыми глазами, будто сильно устала. Были ли приступы у отца, какие лекарства он принимал, когда был у врача, жаловался ли на здоровье... Какие жалобы? Крепкий мужчина за пятьдесят, который любил жизнь, бренди, веселые песни и театр, обожавший свою семью, свое дело, розыгрыши и шахматы! И в итоге разговоры о передозировке сердечных препаратов, отравление, уснул за рулем. Всё, конец. Глупо и странно.       Владимир еще раз провел пальцами по фотографиям родителей, прощаясь и жалея, что они не могут разделить с ним радость его теперешней жизни. Но надо идти к Долгоруким.       Он не стал подходить близко, наблюдая за церемонией издали, внимательно рассматривая людей, что собрались вокруг. Едва ли наберется человек двадцать. Все в черном, в очках. Почему люди надевают очки в такие моменты? Что они прячут за темными стеклами? Слезы? Пустоту? Равнодушие? Зачем прятать слезы по близкому или родному человеку? Что в этом постыдного? Владимир поправил воротник куртки - уже прохладно, осень.       - Привет, - тихо поздоровался Сергей, неслышно подошедший к Корфу. - Ну как ты?       Владимир пожал плечами. Каким бы он ни был, Андрей был ему братом. И пусть они уже давно не общались, не перезванивались, будто вычеркнули друг друга из своей жизни, но они не перестали быть родными по крови.       - Смотри, Володя, твой следак тоже здесь.       - Оно и понятно, это его работа. Пойдем? Надо хотя бы попрощаться по-человечески, - и они вместе шагнули на дорожку между могилами.       Что-то говорил приглашенный священник, собравшиеся люди молча слушали его и бормотания Долгорукой, что стояла перед гробом сына и поглаживала его по рукам. Вдруг она сделала шаг назад и сквозь слезы быстро заговорила:       - Прости меня, сынок. Я не думала, что это будешь ты… Это… это была случайность…       Владимир продвинулся вперед и впился взглядом в следователя, что стоял напротив бормочущей женщины и внимательно смотрел ей в лицо. Люди вокруг начинали перешептываться, кто-то перекрестился. Священник тоже замер и повернулся к Долгорукому, что стоял рядом с женой и что-то ей шептал на ухо.       - Сыночек мой! - простонала обезумевшая мать. - Там должны были оказаться Корф, отец… не ты… не ты… Прости меня, прости меня! Я зарядила то проклятое ружье… Но я не ожидала, никак не ожидала, что оно выстрелит в тебя… Прости меня, Андрюшенька… сыночек мой… Я бы все отдала, лишь бы вернуть тебя… лишь бы…       Корф сжал ладонь в кулак и поднес его к губам, стараясь не единым звуком не прервать исповедь своей тетушки.        - Андрюша… Ты не должен был умереть… Кто угодно, но не ты… не ты… Ты должен был жить, потому что теперь всё было твоим. И для тебя. Я смогла убрать с дороги Ивана и Веру, и если бы умер Владимир, то все бы принадлежало тебе, сыночек. Ты бы никогда не нуждался, ты бы жил, мой мальчик...       - Маша, что ты говоришь?! Ты зарядила ружье?! Ты убила нашего сына?! - глухой крик Долгорукого раздался как тот выстрел, но Мария Алексеевна уже не слышала никого, все глубже и глубже погружаясь в темноту безумия. - Опомнись, Маша! Неужели то, что ты сказала, правда?       Писарев схватил друга за локоть и кивнул на следователя, что сделал несколько шагов и что-то тихо сказал врачу «скорой помощи», что стояла неподалеку. Тот кивнул и вскоре увел несопротивляющуюся женщину с собой. Заурчал мотор и машина медленно выехала за ворота. Люди, стоящие у свежей могилы, вдруг разом зашевелились, заговорили, Петр Михайлович махнул рукой и через несколько минут Владимир услышал глухой звук падающей земли. Всё было кончено. Он резко повернулся и пошел прочь. К Анне, к Косте. В свой дом, к своей семье. Он подошел к машине и вдруг остановился.       «Я смогла убрать с дороги Ивана и Веру, и если бы умер Владимир, то все бы принадлежало тебе, сыночек». Что это значит? Она убила их? Но как? И тут он понял - чай! Термос с каркаде, что всегда был в машине! Все знали, что отец любил этот напиток, и только его пил, сидя за рулем. Он говорил, что его необычный вкус не позволял ему расслабиться и всегда держал в тонусе. Значит, вот о каком отравлении говорил тогда эксперт! В любимый напиток отца был добавлен какой-то препарат, что и явилось причиной аварии и смерти его родителей.       Корф открыл дверцу машины и сел за руль. Руки дрожали, голова болела, будто там внутри кто-то бил в огромный латунный колокол, а он звенел и раскалывал череп на кусочки. Как она могла? Ведь мама ее родная сестра! Мама! Убить! Маму, отца ради денег, ради богатства! Убить, чтобы обеспечить будущее своему ребенку! И Долгорукий знал об этом! Поэтому и отказался помогать ему, молодому, неопытному, дожидаясь его банкротства! Боже мой, спасибо тебе! Спасибо! За то, что в моей Ане нет ни капли от этого человека, что она не дочь ему, что не унаследовала от него ничего! Даже маленькой частички, волоска, ничего!       Он завел мотор и помчался домой. Только там он сможет почувствовать, что он живет, что его ждут, что любят. И что любит он!