Scarlett

12:12 Встала сегодня рано и занималась уборкой комнат на втором этаже. Особенно много времени мне пришлось провести в самой маленькой и самой захламленной спальне, которая почему-то разительно отличается от остальных комнат дома. Как будто в этой спальне никогда никто не жил, и хозяева даже не пытались поддерживать ее в чистоте. Хотя спальня на самом деле довольно милая. Она оформлена в сиренево-пурпурных тонах, и мне даже почудился там легкий аромат лаванды. Когда я снимала с кровати покрывало, чтобы отнести его в стирку, то обнаружила под подушкой старый конверт с вложенным внутрь письмом. Точнее, я предполагаю, что когда-то это было письмо, потому что мне не удалось разобрать ни слова – чернила расплылись от сырости, а сама бумага пожелтела. Напротив кровати в этой комнате висит очень красивое зеркало. Если честно, обычно зеркала не вызывают у меня приятных ощущений, и я стараюсь смотреть в них как можно реже… Не то чтобы я их боюсь… Хотя, кого я обманываю? Я действительно боюсь зеркал. Потому что когда мне было двадцать два года, и моя болезнь впервые проявилась, я перестала узнавать свое отражение в зеркале. Я видела там себя, но себя одиннадцатилетнюю. Это была одна из первых моих галлюцинаций, и хотя она давно не посещала меня, зеркала до сих пор вызывают у меня неприязнь и желание поскорее отвернуться, перевести взгляд в другую сторону. Но это зеркало, наоборот, приковало мое внимание. Точнее, не само зеркало, а его рама из красного дерева, украшенная такими же причудливыми завитками резьбы, как фортепиано в гостиной. Я долго рассматривала эту раму, водила по завиткам пальцем, а потом решила почистить зеркало и потратила на это не меньше получаса. Я так увлеклась протиранием рамы, что совсем забыла о своем страхе. Наоборот – теперь он казался мне совершенно глупым. Я видела в этом старом зеркальном стекле только свое отражение и больше ничего. Свое нынешнее отражение. Невольно мои мысли перенеслись на Ребекку, которая по своей значимости в моей жизни почти стала для меня реальным человеком. Говорят, что писательство можно считать разновидностью шизофрении, и я с этим могу отчасти согласиться. Когда на одном из интервью я ляпнула, что часто слышу, как персонажи разговаривают в моей голове, журналистка вдруг очень смутилась, а я не сразу поняла, почему. Она была слишком воспитанной, чтобы задать очевидный вопрос: «Но вы же, пардон, чокнутая, как вы различаете голоса своих персонажей и голос вашей шизофрении? И продолжаете ли вы слышать персонажей, когда пьете таблетки?». Конечно, ничего подобного она не спросила, но мне хотелось сгладить возникшую неловкость, и я сказала: «О, понимаю, о чем вы сейчас подумали. Но не нужно стесняться, я не скрываю свою болезнь, и все о ней знают. Да, у меня действительно бывали слуховые галлюцинации, но их несложно отличить от воображаемых голосов. Своих персонажей я могу контролировать, они – плод моего воображения. А те, другие голоса, которые я слышала, были мне не подвластны. И их приходилось заглушать медикаментозно. Но, в общем и целом, я обычный писатель. Вокруг шизофрении ходит слишком много слухов. Люди привыкли верить стереотипам, и по возможности мне бы хотелось развенчать некоторые из них». До сих пор не уверена, поняла ли меня та журналистка, или же она просто кивала из вежливости, или, может, из страха, что я вдруг выйду из себя и наброшусь на нее. Журналисты рядом со мной часто напрягались и потели, и я привыкла к тому, что могу напугать человека одним своим присутствием в комнате. Но, как бы там ни было, думать о своих персонажах и даже слышать их в своей голове – это еще не шизофрения, хотя ощущения отдаленно похожие. Но очень, очень отдаленно. А вот мои родители с этим вряд ли согласились бы. Они убеждены, что я была чокнутой с самого детства, и то, что случилось с моим дедом… здесь не при чем. Они уверены, что виной всему именно мое увлечение писательством. Я начала писать короткие рассказы еще в восемь лет, и моя мать сразу же ополчилась на меня из-за этого хобби. Отец, который сперва эти рассказы даже читал (как мне казалось, с интересом) в итоге сдался под давлением матери и предложил научить меня играть в шахматы. Это хобби, по его мнению, было куда более увлекательным и полезным. Но я точно знаю, что моя болезнь и моя любовь к придумыванию историй никак не связаны. Иначе все писатели лечились бы в психушках. Впрочем, моя мать наверняка считает, что им там самое место. Наверное, единственная книга, которую она прочитала за всю свою жизнь, это «100 простых и быстрых рецептов на каждый день». Ладно… Не буду больше об этом. Лиз не велит мне вспоминать о родителях, чтобы не раздражаться, и тут я с ней согласна. Пойду запишу все, что придумала о Ребекке, пока мыла зеркало. А может… мне повесить зеркало в своей комнате? Возможно, это стало бы шагом вперед, подтверждением того, что я смогла преодолеть свой страх. Ну и… просто оно действительно мне нравится. 21:12 Боже мой, как же я устала сегодня… Драила дом весь день, а ближе к вечеру сходила в кафе, где поужинала и зарядила телефон. На него тут же позвонила Лиз, и мне пришлось соврать, что я просто забыла подзарядить мобильный. Неприятно обманывать Лиз, меня от этого коробит, но не могу же я допустить, чтобы она узнала, что все это время я живу без электричества! К счастью, завтра это прекратится: и мой обман, и сидение при свечах по вечерам. Хотя, чем-то мне это даже нравилось. По голосу Лиз, слегка взвинченному, я поняла, что она снова очень устала на работе. Про Пеппи никто из нас не заикался, но я почему-то уверена, что она тоже о ней думала. Ведь она так ничего и не ответила на то мое письмо. Не сказала что-нибудь вроде: «О, ну раз ты не против, то я, пожалуй, займусь поисками новой девушки». Или: «О, ну что ты, прошло еще слишком мало времени, мне нужно подождать, прежде чем решиться на это». Но нет. Лиз ничего не сказала. И мне это не нравится. А еще я все-таки перенесла зеркало в свою комнату. Повесила его рядом с кроватью вместо картины с осенним пейзажем, которая мне не очень нравилась. И, возможно, мне стоило бы насторожиться после этого, ведь я как человек, который пишет мистические истории, сама перечитала этих историй бессчетное количество и посмотрела уйму фильмов, в которых все самое страшное начинается с того момента, когда туповатый главный герой приносит в свой дом или в свою спальню какую-нибудь странную вещь, вроде старинной книги, механической винтажной игрушки, доски уиджи или вот такого вот зеркала. Но я не насторожилась. Вместо этого я выпила галоперидола и собираюсь лечь спать. 9 октября, 2016 года, понедельник 9:30 Святые выдры!!! Сегодня со мной случилось нечто очень странное! И это не зеркало, нет. Ночью из него никто не вылез, если что. Ночь прошла, как всегда, спокойно, а утром из окна я увидела, как приехал почтальон и что-то запихнул в мой почтовый ящик за воротами. Я не торопилась спускаться вниз, была уверена, что это всего лишь счет за услуги, который мне обещал прислать мистер Грин. И да, это действительно оказался счет от мистера Грина. Но не только счет. В почтовом ящике лежало кое-что еще, а именно – небольшой коричневый конверт, точно такой же, какой я обнаружила вчера в пурпурной спальне под подушкой. Конверт был весь грязный, а бумага пошла волнами от влаги, словно почтальон, перед тем как положить его в ящик, уронил конверт в лужу, а потом еще и потоптался по нему грязными башмаками. И это было довольно странно, ведь счет от мистера Грина выглядел новеньким, свежим и чистым. Мне в голову даже закралось подозрение, что этот конверт валялся в ящике уже давно, ведь когда я только въехала сюда в четверг, мне и в голову не пришло проверить почту. На конверте не было ни обратного адреса, ни печатей различных обществ, ни каких-либо других опознавательных признаков. Только аккуратно прописанный черной ручкой адрес Смитхиллса и… мое имя. Франческе Фаррел. А внутри… и это самое странное и интересное – небольшой лист желтоватой бумаги, сложенный вдвое, с одним единственным словом «Здравствуй». 12:14 Электрик в поте лица возится с проводкой, и, проходя мимо, я пару раз слышала, как он матерится. Очевидно, работы у него сегодня будет много. А я продолжаю вертеть в руках конверт и записку из него. Ловлю себя на мысли, что мне очень не хватает Лиз с ее здравыми рассуждениями. Она обязательно расставила бы все по местам и объяснила бы мне, что это значит. У меня же есть только одно объяснение. Кто-то из местных жителей решил разыграть меня. Возможно, кто-то из детей, или из молодежи, в недавнем прошлом лазивших в Смитхиллс. Единственное, что меня смущает, так это почерк отправителя. Уж слишком он красивый. Точно не детский. Я, конечно, не почерковед, но… Буквы такие маленькие, округлые, аккуратненькие и ровные, они словно элегантно опираются одна на другую. Этот почерк мне что-то напоминает, и после долгих размышлений я вспомнила, что он похож на один из рукописных шрифтов из Майкрософт Ворд. Завитки букв «у», «д» и «в» такие крупные, что заползают на верхние и нижние строчки. И кем бы ни был отправитель, навык каллиграфии у него развит до совершенства. Я даже начала думать, что шрифт напечатан на принтере, но при более близком рассмотрении убедилась, что буквы все-таки написаны вручную. Это было заметно по давлению пера, и одни и те же буквы, например буква «а» все же едва заметно отличалась от остальных «а». Как не бывает в природе двух одинаковых снежинок, так и человеческая рука не может абсолютно идентично написать одну и ту же букву. Все равно где-то линия получится потолще, а где-то потоньше, где-то хвостик круглее, а где-то чуть острее. От нечего делать я даже попыталась скопировать почерк на чистом листе бумаги, но у меня ничего не получилось. Отчасти… я сделала это для своего успокоения. Мне надо было убедиться, что я не могу писать так же. Потому что… Ну, мало ли. Вдруг я в каком-нибудь бредовом замутнении рассудка написала сама себе письмо и положила его в почтовый ящик? За годы жизни с собой я поняла, что может случиться всякое, а потому никакой вариант исключать нельзя. Но я не понимаю одного. Даже если меня в самом деле решили разыграть, то чего ждет от меня этот приколист-каллиграф? Чего он хочет? Чтобы я ответила? Но я не могу этого сделать, потому что не знаю обратного адреса. Может, он просто хочет, чтобы я испугалась? Но что такого страшного в конверте со словом «Здравствуй»? Можно ведь было и что-нибудь пострашнее придумать! Уж я как автор мистических романов точно знаю, о чем говорю. 20:22 Ну вот. Возможно, я совершила глупость, но теперь уже ничего не поделаешь. Мне не привыкать совершать глупости, в конце концов. Сначала я показала письмо электрику, просто на всякий случай, просто чтобы убедиться, что не только я одна его вижу. Это действие уже стало для меня привычным ритуалом, и всякий раз, когда в поле моего зрения оказывается странный предмет или человек в странной одежде, я на всякий случай спрашиваю у находящихся рядом здоровых людей, видят ли они то же, что и я. Обычно роль здорового человека брала на себя Лиз, но так как теперь ее со мной рядом нет, я обратилась к электрику. Просто передала ему конверт и записку и попросила прочитать то, что он там видит. Мужик оказался без комплексов. Когда он сделал то, что я просила, то посмотрел на меня озадаченно и поинтересовался: «Это из-за того, что вы, дамочка… немного того? Думаете, там написано что-то другое?». Я улыбнулась со всем обаянием, на какое была способна. «Иногда лучше лишний раз убедиться, особенно, когда ты “немного того” и не доверяешь своим глазам». «И правда! – согласился электрик. – Но там написано именно это. Довольно странное письмо, где вы его нашли?». «В своем почтовом ящике, - говорю. – Кажется, почтальон принес его сегодня утром. И теперь я гадаю, что бы это значило». «Не берите в голову! – посоветовал электрик, махнув рукой и возвращаясь на свою стремянку. – Наверняка, кто-то из ребятишек балуется! Ваш дом, честно говоря, оброс кучей слухов, вот местные и решили припугнуть вас. И это еще довольно безобидная шутка, между прочим. На вашем месте я бы обзавелся каким-нибудь орудием самозащиты, все-таки дом стоит на окраине, кругом никого… А вы тут совсем одна. Люди разные бывают. Пострашнее призраков». Я заверила его, что орудие самозащиты у меня есть и даже не одно (и это было правдой, Лиз настояла на том, чтобы я взяла с собой целый арсенал всевозможных средств, начиная от перцового спрея и заканчивая карманным ножом). Когда мастер наконец ушел, а в Смитхиллсе впервые за долгие годы загорелся электрический свет, я сделала то, чего делать вовсе не собиралась. Я написала на чистом листе: «Ну здравствуй. Может, представишься? Терпеть не могу анонимные письма. И если ты продолжишь в том же духе, я не буду тебе отвечать». Закончив, я сунула лист в конверт и отнесла его обратно к почтовому ящику. Я была уверена, что отправитель придет за ним сам, когда я отлучусь куда-нибудь, и решила проверить свою теорию, отправившись в кофейню. Но когда я вернулась обратно приблизительно через полтора часа, мое письмо по-прежнему было в ящике. Я подавила в себе желание забрать его и выбросить. Не хочу, чтобы эти анонимы, кем бы они ни были, думали, что я испугалась и спряталась в свою раковину. Ну, нет. Это они должны бояться меня. В конце концов, я же чокнутая. Лиз еще не звонила и не писала мне. Интересно, что она сейчас делает? Наверняка прокалывает себе сосок или болтает с какой-нибудь рыжеволосой Пеппи. 10 октября, 2016 года, вторник 9:44 О боже мой, боже мой, боже мой!!! Мой анонимщик ответил! Точнее «ответила». И вообще это уже не анонимщик. Хотя насчет того, настоящее ли она назвала имя или нет, у меня есть сомнения… Но, как бы там ни было, сегодня утром я обнаружила в своем почтовом ящике новый конверт. Он был не менее страшным, грязным и потрепанным, чем первый. И на этот раз на нем не было вообще никаких опознавательных признаков, только приписка «Франческе Фаррел» в правом верхнем углу. Это лишь подтверждает теорию о том, что мой шутник-каллиграф, а точнее шутница, кладет послания в почтовый ящик собственноручно, и почтальон тут не причем. Значит, она приходила либо ночью, либо рано утром, когда я еще спала. Господи, так и хочется установить камеру видеонаблюдения на воротах! А кстати… неплохая ведь мысль! Если письма продолжат приходить, пожалуй, я так и сделаю. Потому что… в этих письмах есть что-то странное. Нет, они вовсе не враждебные, я не чувствую исходящей от них угрозы. Но есть тут что-то… одним словом, странное! «Здравствуй, Франческа. Ты, безусловно, права, очень невежливо с моей стороны присылать тебе анонимные письма. В свое оправдание могу сказать лишь, что я немного стушевалась. Мне очень хотелось вступить с тобой в контакт, но я не знала, как это сделать. В итоге я выбрала переписку, поскольку этот вариант наилучшим образом подходит моей натуре. Насколько я могу судить, ты тоже любишь писать, и я уповаю на то, что мы найдем общий язык. И, конечно же, я представлюсь. Меня зовут Скарлетт Монтгомери. Я живу недалеко от тебя, но указывать точный адрес мне бы не хотелось. Надеюсь, ты извинишь мне эту маленькую прихоть, ведь я назвала имя, как ты и просила, верно? Искренне надеюсь, что мы с тобой найдем интересные нам обеим темы для разговоров. Если, конечно, ты сможешь выделить время на переписку со мной. Сразу оговорюсь, что общение – это единственное, что мне нужно, поскольку человек я очень одинокий. И поскольку друзей по переписке у меня никогда не было, я подумала, что это могло бы быть очень увлекательно. Поэтому не нужно страшиться меня, я не душевнобольная и не собираюсь причинять тебе вред. Надеюсь, ты найдешь время, чтобы чиркнуть мне пару строк и точно так же бросить их в почтовый ящик. Заранее спасибо. С искренним уважением, Скарлетт». Ну что, все еще нужно уточнять, почему ее письмо показалось мне странным?! Эта Скарлетт, кем бы она ни была, использует какие-то странные речевые обороты, странные слова… Как писатель я просто не могла не обратить на это внимание. Что это за «вступить в контакт»?! Или «уповать»?! Кто сейчас вообще так выражается? Может эта Скарлетт какая-нибудь одинокая старушка лет под девяносто? Нет. Здесь что-то другое. В ее письме есть что-то чопорное, но я все же сомневаюсь, что она намного старше меня. Может, она просто книжная барышня, которая работает в местной библиотеке и которая читала мои книги и прознала, что я поселилась в Смитхиллсе? Я решила не мучить себя и задать ей все эти вопросы в ответном письме. Я не успела даже опомниться, как накатала ответ. Намного длиннее, чем мне хотелось… «Здравствуй, Скарлетт. Спасибо за то, что представилась! Мне очень лестно, что ты проявила ко мне интерес, но все же, пойми меня правильно, мне хочется знать, чем этот интерес вызван? Откуда ты узнала обо мне и почему выбрала в качестве друга по переписке именно меня? Буду очень рада, если ты расскажешь мне что-нибудь о себе. Ведь ты тоже знаешь кое-что обо мне, поэтому моя просьба вполне справедлива. Сколько тебе лет? Чем ты занимаешься? Думаю, ты уже знаешь, что я пишу книги. И я приехала в Смитхиллс, чтобы поработать над новым романом в спокойной обстановке. И еще кое-что. Ты ведь знаешь о моей болезни? Я лучше спрошу об этом сразу, чтобы потом не было никаких недоразумений. Ты пишешь, что ты не душевнобольная, и это замечательно. Вот только я не могу сказать о себе того же. К сожалению. Поэтому мне важно знать, что ты думаешь об этом. Всего наилучшего, Фрэнки. P.S. Кстати, ты тоже можешь называть меня Фрэнки. Мое полное имя уж слишком официальное, и я не очень люблю его». 15:27 Весь день я не покидаю гостиную, потому что именно из окна гостиной лучше всего видно почтовый ящик. Правда, в кафешку я все-таки сходила, надеялась, что письма уже не будет, когда я вернусь. Но оно по-прежнему лежало на месте. Возможно, Скарлетт по какой-то причине не может забирать его днем? Боится, что я ее засеку. Или может, она просто торчит на работе… Как бы там ни было, вся эта ерунда с письмами настолько взволновала меня, что я не выдержала и решила поделиться ею с Лиз. За почти пятнадцать лет, что мы с Лиз общались, мы настолько привыкли делиться друг с другом любыми сомнениями, что теперь мне было не по себе от того, что я не могу услышать ее голос, бархатистый и мягкий, успокаивающий и обволакивающий. Лиз всегда удавалось утешить меня и убедить, что все будет хорошо. Ну… почти всегда. Но только я открыла ноутбук и собралась напечатать нормальное электронное письмо, как звуковой сигнал оповестил меня о новом сообщении. Оно было от Лиз. Она написала мне первой. «Тема: Re: Ты там живая? Элизабет Флай <lizzy_yournightmare@gmail.com> Кому: francesca_farrell1987@gmail.com 10 октября, 14:21 Прости, что так и не ответила на твое письмо, совсем закрутилась. Как ты там? Твой голос вчера по телефону показался мне каким-то… странным. И как там твой ремонт? У меня в пятницу наконец-то будет выходной (совершенно точно будет, я сказала Нику, что если он не выйдет вместо меня, то я вытатуирую слова «ослиная башка» у него на заднице). Вот я и подумала, что может, мне напроситься к тебе в гости? Как ты на это смотришь? Мне уже не терпится увидеть твой Амитивилль. То есть Смитхиллс. Конечно, я хотела сказать Смитхиллс XD Слазить на чердак и посмотреть старинные фотки – просто крышесносная идея! Я вдохновляюсь от одной только мысли об этом. Кстати, я закончила вторую картину с Красавицей. Прицеплю тебе фотку к письму. А еще я добавила Ребекке пластырь на шею. Вроде получилось неплохо. Фотки присылать не буду, ты скоро и сама увидишь эскизы живьем. И я действительно рада, что предыдущие владельцы Смитхиллса были обычной пожилой парой. Не хотелось бы мне, чтобы ты жила в доме с дурной репутацией, пятнами крови на стенах и трупами, зарытыми в саду. Насчет Пеппи… Возможно, я еще и по этой причине не смогла сразу ответить на письмо. На самом деле… Одна девушка действительно позвала меня на свидание несколько дней назад. Я отказалась. Не потому, что она не рыжеволосая.)) Я просто поняла, что не смогу. Как бы там ни было, еще слишком рано. Пока мне странно даже думать о чем-то подобном. Но мне приятно, что ты поддерживаешь меня. И все же… когда я общаюсь с какой-нибудь другой девушкой, которая явно интересуется мной, у меня такое чувство, словно я тебе изменяю. И я ничего не могу с этим поделать. Знаю, что это глупо… Но как уж есть. Ладно… Мой перерыв на обед уже заканчивается, пора бежать, иначе Ник тоже решит заняться моей задницей. Буду ждать ответа. Скучаю по тебе». Я перечитала ее письмо три раза, а потом перечитала и в четвертый раз, для верности. Мысли о Скарлетт и ее странных посланиях обухом выбило из моей головы. Я даже забыла, что собиралась написать Лиз об этом. Я долго смотрела на ее письмо, размышляя о том, что она отказалась от свидания из-за меня. Когда я очнулась, у меня снова болела нижняя губа. Я коснулась ее кончиками пальцев и заметила на них крошечную каплю крови. Такое бывает со мной иногда, когда я сильно нервничаю, когда думаю о чем-то мучительном или тревожном, я начинаю кусать нижнюю губу до крови. Эта дурацкая привычка у меня еще со школы. Я даже Лиз заразила ей, и часто мы ловили себя на том, что обе одновременно грызли губы, а потом смеялись над этим, что сразу же снимало напряжение. Но на этот раз снять напряжение у меня не вышло. Я положила указательный палец между губами, чтобы снова не начать их кусать, и открыла прикрепленное к письму изображение. Фотографию последней картины Лиз. Викторианской красотки, как я ее называла. На картине была по пояс изображена печальная девушка в старинном бардовом платье, таком же винно-бордовом, как та роза у чудовища. За спиной девушки находилось витражное окно, из которого разноцветными полосами лился слабый свет и освещал половину лица Красавицы. Я долго вглядывалась в ее лицо, силясь прочесть его выражение, но как это часто бывало с картинами Лиз, у меня ничего не получилось. В ее глазах, на первый взгляд, печально-кротких, тем не менее, застыло что-то тяжелое, напряженное и жесткое. Лиз всегда говорила, что передать какую-нибудь эмоцию, будь то печаль, гнев или радость на картине – очень просто. «Достаточно лишь знать анатомию и особенности человеческой мимики, - говорила она. – А вот нарисовать человека, который притворяется кем-то другим, который пытается изобразить то, чего на самом деле не чувствует, – это уже задачка посложнее». И Лиз всегда с этой задачкой справлялась на отлично. Возможно, поэтому ее картины пользовались такой популярностью. Каждый мог увидеть в них то, чего хотел. Кому нужно было увидеть радость за беспечной улыбкой, тот ее видел. А более внимательный наблюдатель мог заметить легкое выражение презрения в сгибе бровей, или застывшую как насекомое в смоле, боль в якобы радостных глазах. И девушка на новой картине Лиз словно говорила: «Я могу казаться милой скромницей, но на самом деле я не так проста. И я могу убить всякого, кто посмеет причинить боль тому, кого я люблю». Я открыла в разных окнах две фотографии – новую картину и картину с Чудовищем и розой. Вместе, рядом друг с другом, они смотрелись просто потрясающе, словно были единым целым. Словно девушка в бардовом платье шагнула со своего холста на соседний и превратилась в розу в огромной лапе чудовища. В розу, которую он так боялся повредить. Я жалела, что не могу увидеть эти картины живьем, в мастерской Лиз, в нашей квартире. Нет… В ее квартире. Я должна уже привыкнуть к этому. Та квартира больше не моя. Мой дом теперь – Смитхиллс. Что ж. Пора написать Лиз ответ. Боже мой… Она скучает по мне! «Тема: Re: Ты там живая? Франческа Фаррел <francesca_farrell1987@gmail.com> Кому: lizzy_yournightmare@gmail.com 10 октября, 16:05 Привет! У меня, в общем-то, все нормально, а мой голос, возможно, показался тебе странным, потому что со мной недавно действительно случилось кое-что странное. И так как я обещала с тобой всем делиться, то… В общем, вчера утром я обнаружила в своем почтовом ящике анонимное письмо. Там было всего одно слово «Здравствуй». Я прицепила тебе фотки письма и конверта. От нечего делать или сама не знаю, почему, я взяла и ответила на это письмо. Попросила своего анонима представиться и бросила конверт в тот же почтовый ящик. И сегодня я получила ответ. Мне пишет какая-то странная девушка, говорит, что ее зовут Скарлетт Монтгомери. Она хочет быть моим другом по переписке. Но не хочет называть свой настоящий адрес и просит меня оставлять письма в моем собственном почтовом ящике. Я спросила ее, почему она хочет общаться именно со мной, и кто она вообще такая. Ответа пока не получила. Не знаю… возможно, мне стоило проигнорировать это. Возможно, это просто кто-то из местных решил разыграть меня. Все это как-то странно… Другого слова я не могу подобрать. У этой девушки странный почерк, странная манера выражаться, и довольно странная потребность в общении именно со мной. Что думаешь обо всем этом? Похоже ли это на розыгрыш, как считаешь? Мой ремонт, во всяком случае, основная его часть, пока закончен. Поклейкой обоев и сменой полов я займусь, скорее всего, уже весной. Еще заказала несколько недорогих, но полезных вещей для дома в Уоллмарте, жду, когда их доставят. Мне осталось только закончить уборку, но к пятнице я точно с этим справлюсь, поэтому, конечно же, приезжай! Я могла бы встретить тебя на станции, ты ведь поедешь десятичасовым поездом? Мне очень понравилась твоя новая картина, Лиз. Очень. В очередной раз ты превзошла саму себя, заставила меня зависнуть в невесомости собственных мыслей на несколько долгих минут. Не помню, рассказывала ли я тебе или нет… Наверняка рассказывала, но все же. Тем летом… тем самым летом, когда я жила у своего деда, я часто сбегала, чтобы искупаться на озере за его домом. Я не очень-то хорошо плавала, поэтому купания мои длились недолго. А потом, пока я сохла, я забиралась на пригорок, где росла дикая яблоня. Я залазила на эту яблоню, грызла кислые ранетки и смотрела вниз, на озеро. В то время я еще понятия не имела про Ницше, но это ощущение, которое испытываешь, глядя в бездну, уже было знакомо мне. Я смотрела на темную воду, я боялась упасть, потому что плохо плавала, но в то же время мне хотелось упасть. Я слышала, что вода зовет меня, гипнотизирует меня, я знала, она смотрит на меня. И тоже слышит все мои мысли и чувства. Это пугало, но и завораживало, и после смерти деда, когда он в первый раз пришел ко мне во сне, я была очень близка к тому, чтобы в эту воду, в эту бездну прыгнуть. Возможно, меня остановила только выпавшая из моих рук ранетка. Она падала так бесконечно долго, что я вдруг испытала сильнейший ужас и вцепились в ветви яблони так крепко, как только могла. Я почти забыла об этом ощущении. А сегодня, когда посмотрела в глаза твоей Красавицы, вдруг отчетливо вспомнила и снова ощутила его. Сама не знаю, почему. Ты просто гений, Лиз. Но я столько раз тебе это повторяла, что, наверное, уже достала.) Мне жаль, что ты отказалась от свидания из-за меня. Ты знаешь, мне в самом деле очень хочется, чтобы ты была счастлива. И, пожалуйста, не нужно думать, что ты изменяешь мне, не нужно оправдываться передо мной. Ни сейчас, ни потом, когда ты действительно встретишь «ту самую», неважно, рыжую или нет. Нам все равно придется отпустить друг друга, Лиз. Да, мы были очень счастливы вместе, но наше время прошло. И да, я тоже скучаю по тебе, но ты уверена, что нам в самом деле стоит видеться сейчас? Если вдруг наши встречи станут для тебя помехой на пути к поискам Пеппи, мы можем их отменить на время. Потому что… если тебе тяжело видеть меня, но ты идешь на это только потому, что беспокоишься за меня, то не нужно. Со мной, как видишь, все в порядке, призраки еще не растерзали меня, да и глюки больше не преследуют. И я не обижусь, если ты начнешь наконец-то жить для себя. В общем… подумай об этом, Лиз. А я пойду, наконец, попробую начать свою новую книгу (так и не придумала рабочего названия). Навеки твоя и навеки чокнутая, Фрэнки».