Scarlett

9:18 Специально заставила себя встать пораньше, чтобы сбегать проверить почтовый ящик, и черт, она уже ответила! Да когда же она успевает?! Я ничего не понимаю. В следующий раз встану в пять утра и обязательно засеку ее! «Здравствуй, Фрэнки! Вынуждена со стыдом признаться, что никогда не смотрела мексиканских сериалов, но в целом все же поняла, что ты имеешь в виду. У меня тоже есть кое-какие неприятные воспоминания, связанные с родителями, которые любили то, что мне совершенно не было близко. К моему глубокому сожалению я вообще так и не нашла взаимопонимания со своими родственниками, но это отдельная печальная тема, и я, пожалуй, не буду на ней останавливаться. О, конечно, я понимаю тебя и твое беспокойство по поводу моей анонимности. Ты имеешь полное право продолжать не доверять мне. Мне в своей жизни тоже доводилось сталкиваться с людьми, чье любопытство превосходило всякую пристойную меру, и которые распускали в высшей степени отвратительные сплетни за моей спиной. К несчастью для меня предметом их сплетен была моя внешность и… моя болезнь. Возможно, ты станешь доверять мне чуть больше, если я признаюсь тебе кое в чем поистине сокровенном, о чем мне очень тяжело говорить. Дело в том, что я родилась с весьма необычным дефектом внешности и здоровья. Таких людей, как я, называют альбиносами. У меня совершенно белые волосы, белые ресницы, очень светлая кожа и фиалкового цвета глаза. Всю жизнь я чувствовала себя белой вороной в прямом смысле. Всю жизнь я страдала от непонимания и косых взглядов. Впрочем, на одном лишь дефекте внешности природа не успокоилась. Я также родилась с редкой болезнью. В народе ее называют «болезнь бабочки». Возможно, ты когда-либо слышала о ней. Моя кожа подобна крыльям бабочки. Она столь тонкая и ранимая, что малейшее прикосновение причиняет мне боль. Не буду утомлять тебя подробностями, поскольку болезнь эта в действительности очень неприятная. И многие люди отказывались от общения со мной, когда узнавали об этой моей особенности. По той же причине я не могу путешествовать и надолго покидать дом. А также не могу находиться на открытом солнце. Ну что ж…. Вот я и рассказала тебе все и отдала себя на твой суд. Возможно, моя откровенность немного сблизит нас или, наоборот, создаст непреодолимую преграду для нашей дальнейшей переписки, в любом случае, я даже рада, что мне удалось сбросить с плеч этот груз. Для меня также явилось большим облегчением и утешением узнать, что Смитхиллс полюбился тебе. Долгие годы я ждала того, чтобы этот дом оказался в хороших руках, и, похоже, это наконец-таки случилось. Что ж, замечательно! Смитхиллс не заслуживал того, чтобы быть беспощадно забытым и никому не нужным. Возможно, я разочарую тебя, но мои познания об истории этого поместья не столь обширны, как тебе хотелось бы. Я слышала лишь, что люди неоднократно видели на территории Смитхиллса призрак молодой девушки, которая, возможно, похоронена недалеко от дома. Полагаю, ты уже обратила внимание на то, что за садом Смитхиллса расположено кладбище. Быть может, какая-то неупокоенная душа и правда прогуливается время от времени по окрестностям и заглядывает в дом. Или же такая вероятность кажется тебе совершенно неправдоподобной? Ты не веришь в существование призраков и в жизнь после смерти? О, кажется, я понимаю твое беспокойство по поводу моего возраста. Но спешу тебя уверить – беспокоиться не о чем. Мне есть шестнадцать. И даже более того – я старше тебя. Да, я действительно видела пианино в Смитхиллсе и когда-то играла на нем, в те дни оно еще пребывало в более сносном состоянии. Поистине прекрасный образчик давно ушедшей эпохи, красивый и утонченный инструмент со своей душой. О, Фрэнки, я искренне поражена тем, сколько стран ты успела посетить за свою жизнь! Конечно же, я буду невыразимо счастлива, если ты расскажешь мне что-нибудь о своих путешествиях и покажешь фотографии…. Написав тебе свое первое письмо, я даже мечтать не могла о подобном. Пожалуйста, расскажи мне что-нибудь о Франции! Ты была в Париже? Он на самом деле такой романтичный и наполненный волшебством, как все говорят? А Лиз, как я полагаю, твоя подруга? О, я полностью разделяю твои чувства, я столь же замкнута и нелюдима, как и ты. И теперь ты знаешь, почему. Моя внешность и моя болезнь отпугивает многих, но я к этому уже привыкла и не стремлюсь навязывать другим свое общество. Не стоит беспокоиться обо мне, я же писала, что живу неподалеку, поэтому меня вовсе не затруднит самостоятельно забирать письма из твоего почтового ящика. Кроме того, регулярные вечерние прогулки мне полезны. И даже если ты не сразу ответишь, ничего страшного, я все равно выхожу из дома ежедневно. Электронная почта – это мгновенный обмен сообщениями? Я никогда ей не пользовалась, кроме того, у меня нет компьютера. Ты можешь подумать, что я совершенно древнее ископаемое, но это не так, я просто люблю бумажные письма, для меня они во сто крат приятнее. И если это не доставляет тебе неудобств, то я предпочла бы оставить в нашем общении все как есть. Искренне сочувствую тебе по поводу головной боли и желаю скорейшего улучшения самочувствия. Скарлетт». Собиралась сегодняшний день посвятить уборке дома и подготовке к приезду Лиз, а вместо этого уже битый час верчу в руках и перечитываю письмо Скарлетт. Хотелось ответить ей тут же, но в итоге я решила все еще раз как следует обдумать и забралась в Интернет, чтобы почитать про эту «болезнь бабочки». И, боже мой, это действительно одна из самых странных болезней, которые только существуют…. В медицине она именуется буллезный эпидермолиз, и вызвана она каким-то очень редким хромосомным нарушением. У больных даже от самого незначительного трения и легкого прикосновения на коже образуются болезненные пузыри, которые потом лопаются. Эта жуткая болезнь сопровождается постоянной непрекращающейся болью и зудом. Некоторые люди даже не могут принимать твердую пищу, потому что она вызывает повреждения слизистой оболочки. И что самое страшное…. Обычно такие люди живут очень мало и умирают от инфекции, которая в конце концов попадает в раны. Максимум до скольки человек может дожить при хорошем уходе – это тридцать – тридцать пять лет. Но Скарлетт написала, что она старше меня! Так сколько же ей? Чуть больше тридцати? Но боже мой, боже мой…. Неужели… она скоро умрет? Может, она решила завести настоящего друга перед смертью? О боже мой…. К такому я совсем не была готова! Конечно, я и сама тяжело больна, но общаться с умирающим…. Снова. Боже. Я должна поговорить с Лиз об этом…. Быть может, она убедит меня, что это все-таки розыгрыш, что Скарлетт на самом деле беспринципная журналистка, которая давит мне на жалость? Но нет. Проблема в том, что я ей уже поверила. Я поверила Скарлетт. Безоговорочно поверила. Ведь, черт возьми, такое нарочно не выдумаешь! Альбиноска с болезнью бабочки! Это же просто охренеть можно. Если бы она была журналисткой и преследовала какие-нибудь корыстные мотивы, она наверняка сочинила бы более правдоподобную историю. Мне хочется обсудить все это с Лиз, и в то же время мне кажется, что я должна сама все решить. Я почти забыла, каково это – принимать самостоятельные решения, так может… 11:01 Меня прервал телефонный звонок. Только что звонила доктор Робинсон, моя психиатр. Мы договорились созваниваться каждую неделю, а сегодня как раз неделя, как я переехала в Смитхиллс. Неделя…. Подумать только. Я даже не заметила, как она прошла. Проболтала с доктором Робинсон минут двадцать, никак не могла от нее отвязаться. Иногда мне кажется, что эту женщину вовсе не интересует моя шизофрения, ее интересует только ее бывший муж, и на этот раз я во всех подробностях выслушала рассказ о том, как вчера мистер Робинсон, напившись до свиноподобного состояния, приперся в дом своей бывшей жены и испортил ей весь вечер своими стенаниями и рыданиями. Вот такая вот у меня доктор. Я не устаю поражаться, почему ее до сих пор не уволили? Или она только передо мной изливает душу? Я что, особенная?! Или, может, она думает, что раз я лесбиянка, то с радостью поддержу ее выпады в адрес мужиков? И самое ужасное, что мне приходится безропотно ее слушать, ведь если я выскажу ей все, что думаю, она может от обиды упрятать меня в психушку! На этот раз я спаслась отговоркой о том, что ко мне пришел мастер чинить крышу. И мы договорились, что я заеду к ней на следующей неделе в офис…. Ладно, все равно я хотела навестить Лиз в Лондоне, заеду и к этой несчастной, пусть выговорится по-человечески, судя по тому, как она вопила в трубку, она дико по мне соскучилась. Желание отвечать сейчас Скарлетт окончательно улетучилось, доктор Робинсон перепутала все мысли в моей бедной, накачанной галоперидолом голове. Поэтому я, пожалуй, займусь тем, чем и собиралась заняться с самого утра – уборкой. Надо выбрать для Лиз лучшую спальню! 19:46 Сегодня просто какой-то день телефонных звонков! Вскоре после того как мне позвонила доктор Робинсон, и я ушла мыть полы, напялила перчатки и вооружилась шваброй, проклятый телефон зазвонил снова. На этот раз я понадобилась Джонни. Это мой агент. «Ну, как поживает моя шизанутая писательница?» – радостно заорал он в трубку. Господи, ну почему они все так орут? Я действительно шизанутая, но не глухая же! Джонни, как и подобает хорошему агенту, искренне переживает о том, как продвигается мой новый роман. А я, как и подобает типичному писателю, соврала о том, что хорошо продвигается, и я уже начала первую главу. На самом деле никакой необходимости во вранье не было, за все пять лет, что мы с Джонни сотрудничали, он ни разу не давил на меня и не торопил, даже если сроки поджимали. Не знаю, как он работает с другими авторами, но, похоже, ко мне у него какой-то особый подход. Как-то раз я даже спросила у него: «Ты всегда такой милый со мной только потому, что я шизофреничка? Боишься, что я тебя покусаю?». Но он лишь рассмеялся, похлопал меня по плечу и заявил: «Нет, Фрэнки, я милый с тобой потому, что ты этого заслуживаешь. Ты сильный духом, замечательный человек и трудолюбивый талантливый писатель. Ты продолжаешь писать, несмотря на тяжелую болезнь, и пишешь ты охрененно круто. Это восхищает меня в тебе». Джонни был одним из тех немногих людей, который не шугался от моей шизофрении. И чего уж там…. Я тоже им восхищалась. И не хотела расстраивать и подводить, поэтому и соврала. Надеюсь только, что моя ложь не затянется надолго, и на этой неделе я и правда начну писать. В погоне за вдохновением я даже занялась сегодня оформлением своего кабинета в библиотеке на втором этаже. Хотела положить на письменный стол свои уже изданные книги, чтобы они мотивировали меня творить, но нашла только одну, хотя была уверена, что привезла с собой обе…. Даже помню, как клала их в сумку на серые джинсы. Странно. А еще мне сегодня звонила Лиз, извинилась, что не отвечает на письмо, потому что совсем забегалась. Я сказала, что ничего страшного, ведь завтра мы с ней все равно увидимся и все обсудим. Господи, скорей бы уже наступило завтра…. Я приготовила для Лиз ту самую миленькую пурпурную спальню. Думаю, ей понравится цветовая гамма. Спальня находится через одну комнату от меня, не слишком близко, чтобы быть намеком на что-то такое, но и не слишком далеко, чтобы не отгораживать Лиз от себя. А теперь пойду, пожалуй, приготовлю себе легкий ужин и лягу спать пораньше. Отвечать на письмо Скарлетт сегодня совсем нет сил. Тем более, она сама сказала, что ничего страшного, если я вдруг не отвечу, она все равно выходит погулять. Вот и ладно тогда, думаю, она не обидится. Не обидится, ведь? В конце концов, если я вдруг начну относиться к ней как к умирающей и чрезмерно любезничать, это тоже может ее задеть. Во всяком случае, меня такое отношение к себе всегда задевало. 13 октября, 2016 года, пятница 23:48 Обожаю это ощущение. Все мы, наверное, с ним знакомы. Когда очень-очень ждешь какого-то события или встречи, и когда это наконец случается, ты как будто выпадаешь из реальности на несколько часов или на целые сутки. Твой мир, твой привычный распорядок дня и даже образ мыслей полностью меняется, все, абсолютно все становится каким-то другим. Словно ты ныряешь прямо из скучного буднего дня в праздничный. Сегодня был именно такой день. Прекрасный день, каких у меня уже давно не бывало. В самом деле давно. Я думала…. что нам сегодня будет тяжело. Но все оказалось совсем наоборот. Так легко и весело нам с Лиз давно не было. Я готова описывать этот день остаток ночи, но не успею, потому что Лиз сейчас в ванной, и она скоро вернется. Мы хотели еще поболтать перед сном и выпить чаю с корицей, поэтому я запишу то, что успею. Утром я встретила Лиз на железнодорожной станции, и мы прогулялись до Смитхиллса пешком. Лиз все время прикалывалась по поводу того, что сегодня пятница 13-е, и она приехала в дом с привидениями. А я и забыла, что сегодня пятница 13-е. С тех пор как я заболела, я почти перестала обращать внимание на Хэллоуин, и подобное, потому что у меня каждый день был и Хэллоуином, и пятницей 13-го. Лиз немного изменилась. Едва заметно, но за прошедшую неделю она стала чуточку другой. Мне показалось, что, несмотря на тяжелый рабочий график, она выглядит более свежей и отдохнувшей. Мда…. Все-таки отдых от меня на нее хорошо влияет, как ни печально это признавать, но это факт. Без меня Лиз лучше. На ней был новый шарф, большой и мягкий, ярко-голубой, под цвет волос. Обычно я не очень внимательна к деталям одежды, и Лиз много раз дулась на меня из-за того, что я не замечала ее новое платье или украшение. Но этот шарф вдруг совершенно неожиданно приковал мое внимание. Мне нравилось смотреть, как пряди волос Лиз теряются в складках его ткани, сливаются с ними, словно вплетаясь в них. Лиз это заметила и спросила: - Что, нравится? - Угу, - говорю. – Цвет красивый, - и тут же, как это часто со мной бывало, когда я смущалась, я выпалила первый же глупый вопрос, который пришел мне в голову: - Ну что, сосок-то проколола? Лиз расхохоталась и хлопнула меня по плечу. - Конечно проколола! Сейчас придем домой, и я тебе покажу! - Вот уж спасибо, - говорю. – Держи свои соски подальше от моих глаз, пожалуйста. Она снова засмеялась, и, как ни странно, мое смущение прошло. Несмотря на, скажем так, весьма интимный предмет нашего разговора, мне было легко, радостно и просто хорошо от того, что Лиз снова была рядом, и я могла слышать ее живой смех. Смитхиллс произвел на Лиз как раз то впечатление, на которое я надеялась. Она надолго застыла перед воротами и задрала голову, вглядываясь в чердачное окно, а потом сказала: «Да…. Я конечно видела, какой он внушительный на фотографиях, но даже представить себе не могла, насколько. Это сильно, Фрэнки. По-настоящему атмосферный дом…. Даже как-то обидно, что здесь не водятся призраки! В таком месте они просто обязаны быть!». А потом Лиз достала айфон и сделала пару кадров Смитхиллса из-за ворот. Я сказала, что лучше бы она подождала, пока я проявлю свои фотки, и что никакой айфон никогда не передаст во всей полноте атмосферу этого места. Лиз снова упрекнула меня в ретроградности и сказала, что сегодня людям не интересно ждать, когда ты проявишь пленку, им нужно увидеть фотографию в тот же день и желательно в тот же час. Это был наш вечный спор о технике, который обычно заканчивался тем, что Лиз начинала еще более демонстративно все фоткать и буквально трясти айфоном перед моим носом, а я делала вид, что в упор ее не вижу и мне все равно. В тот момент мне невольно вспомнилось письмо Скарлетт. Неужели она правда никогда не пользовалась электронной почтой? Неужели такие люди вообще бывают? И правда ли у нее нет компьютера? С одной стороны меня это настораживало и даже пугало, а с другой не могло не восхищать. Одно время в порыве своего ретроградного помешательства я даже пыталась набирать рукописи на печатной машинке, но быстро сдалась. Мне пришлось признать, что ноутбук для этого в миллион раз удобнее, и к черту атмосферу. Может, и у Лиз было такое же отношение к фотографии? После того как Лиз сфотографировала каждый куст во дворе дома, мы прошли внутрь, оставили там увесистый рюкзак Лиз и отправились гулять по саду. Мне хотелось, чтобы Лиз увидела Смитхиллс со всех сторон, а также оценила часовню. Единственное, что я ей показывать совсем не хотела, так это – неизвестную могилку и целое кладбище за воротами. Когда мы огибали дом и шли в направлении часовни, Лиз спросила: - Ну что, как там поживает твоя Скарлетт? Ты узнала о ней что-нибудь новое? - Она альбиноска с болезнью бабочки, - ляпнула я. Лиз остановилась и уставилась на меня своими большими синими глазами. Когда-то я просто с ума сходила от этого выражения удивления на ее лице. Мне нравилось, когда я могла впечатлить ее. - Альбиноска… - повторила Лиз. – С болезнью бабочки. Ты это серьезно? - Намного серьезнее, чем ты со своим соском. - Господи! – она коснулась указательным пальцем нижней губы. – А болезнь бабочки это же какие-то проблемы с кожей, да? Я объяснила ей, что такое болезнь бабочки, и Лиз побледнела и спрятала айфон в карман куртки. До часовни мы дошли в полном молчании, остановились и долго смотрели на ее мрачные контуры, проступающие из-за оголившихся верхушек деревьев. Никогда еще эта часовня не казалась мне такой зловещей, как в тот момент. - Ты все еще думаешь, что она может оказаться журналисткой? – спросила я. - Нет. По правде говоря… я уже не знаю, что и думать, - вздохнула Лиз, не отрывая взгляда от черных башен, прорезающих тучи. – А как… как ты сама к этому относишься? - Не знаю. Если это все правда, то мне очень жаль ее. И мне немного не по себе. - Но ты будешь продолжать с ней общаться? - Ну да, наверное. Она кажется интересным человеком. Лиз повернула голову и пристально взглянула мне в лицо. - Ты уверена, что сможешь? Общаться с тяжелобольным человеком…. Снова. Уверена, что справишься? И, что, Господи, я могла ей ответить? Конечно же, я сомневалась, что справлюсь, я уже давно себе не доверяла, но мне очень хотелось успокоить ее, погасить этот огонек страха за меня в ее таких красивых глазах. - Конечно справлюсь. К тому же, если она действительно тяжело больна и хочет найти друга, будет просто чудовищно с моей стороны бросить ее после такого признания. Лиз кивнула, молча соглашаясь со мной. … А вот и Лиз из настоящего. Вернулась из ванной и спрашивает, про нее ли я пишу в своем дневнике. Пожалуй, пора закругляться, пока она не отобрала у меня блокнот и не прочитала все мои секретики. Боже, я пишу, как двенадцатилетняя девочка! 14 октября, 2016 года, суббота 12:14 Проводила Лиз на поезд и недавно вернулась. Не знаю теперь, чем себя занять. В доме так тихо…. Странно, почему я раньше этого не замечала? Я жила здесь целую неделю в оглушительной тишине и обратила на нее внимание только после того, как Лиз уехала. Нет…. Мне нужно сосредоточиться. Нужно записать вчерашний день, потому что он не заслуживает того, чтобы просто исчезнуть. Когда у меня еще будет такой день? Неизвестно. Итак, после того как я показала Лиз часовню снаружи и изнутри, и после того как Лиз сделала не меньше сотни кадров для своей будущей картины, а я замерзла до стука зубов, мы вернулись в дом, чтобы выпить кофе и посмотреть эскизы Ребекки. Я была счастлива наконец-то увезти Лиз из сада, потому что боялась, что мы наткнемся на ту могилу. Признаться, я плохо запомнила ее точное местонахождение, помнила лишь, что за кусты можжевельника возле часовни лучше не соваться. Но, к счастью, мне повезло, и Лиз, видя мои посиневшие губы, согласилась закончить экскурсию. «Ох, Фрэнки, но ведь тепло же на улице! – сказала она. – У меня вообще под курткой одна футболка, а ты как всегда в трех кофтах!». У Лиз не только была одна футболка под курткой, она еще и расстегнула эту свою куртку, и мне стало холодно на нее даже смотреть. Определенно, у Лиз всегда была какая-то нечеловеческая терморегуляция. В доме мы разожгли камин, от которого Лиз пришла в полный восторг. «Черт, ну какой же он обалденный! Я как будто в кино попала! – ее глаза сверкнули, и она улыбнулась мне так, что у меня сердце чуть не выскочило от своей задушенной любви к ней. – Признаюсь честно, Фрэнки, когда я ехала сюда, я мечтала найти повод, чтобы в очередной раз отругать тебя за эту безрассудную покупку и переезд. Но я не могу найти таких поводов, как бы ни старалась! Я полностью признаю свое поражение. Ты была права. Смитхиллс – волшебное место!». Она присела на диван с чашкой кофе и закинула ногу на ногу. На ней были надеты очень узкие обтягивающие черные джинсы, и я сделала все возможное, чтобы не впиться в ее ноги глазами. Господи. Я даже не подозревала, что это будет так тяжело. Не подозревала, что так сильно соскучусь по ней. Лиз велела мне достать из ее рюкзака зеленую папку с эскизами, и я повиновалась. - Открывай, не стесняйся. А, и печенье еще не забудь вытащить! Я тебе пять пачек прикупила. Пять пачек моего любимого печенья. Господь точно создал эту женщину идеальной на мою погибель. А эскизы Ребекки превзошли все мои ожидания. Лиз сделала их черной тушью, а волосы и некоторые детали одежды моей героини залила оранжевой краской. Я снова ощутила тот благоговейный восторг, который ощущала всякий раз, когда видела своих оживших под рукой Лиз персонажей. Никто другой не умел рисовать их так. Именно так, как я их видела. У Ребекки было настороженное выражение лица и острый взгляд умной и повидавшей многое девушки. Ее нельзя было назвать смазливой, ее черты лица скорее были нестандартными, и все же она была красивой. Своей самодостаточностью она немного напоминала Гермиону Грейнджер. Она была идеальной. У меня перехватило дыхание. И сразу мучительно захотелось схватить Лиз в охапку и обнять. За то, что она делала для меня. Вдохновение пронзило мне кончики пальцев, ударило в грудь и заплясало искрами перед глазами. Я отчетливо услышала первую фразу в своей голове, а еще через секунду Лиз протянула мне карандаш и сказала: «Давай. Тебе надо что-то записать, не стесняйся». И я смотрела на нее, на карандаш в ее руке, на понимающую улыбку на ее губах и думала: «Господи, как же я буду жить без нее?». Но, к счастью, эта мысль мучила меня не слишком долго, и за первой фразой тут же пришла вторая, и я поспешила записать их на оборотной стороне эскиза. Я очнулась только когда исписала мелким почерком весь лист А4. Лиз уже допила свой кофе и просто держала в руках пустую чашку, вытянув ноги и глядя на огонь. Я смутилась и извинилась, но Лиз только улыбнулась и сказала: «Ну что ты, я счастлива, что мои рисунки вдохновили тебя. Можешь еще пописать, если хочешь, я сделаю вид, что меня здесь нет». Но меня уже отпустило, писать больше не хотелось, и я налила нам еще кофе, и мы выпили его с печеньем. А Лиз рассказала мне одну удивительную историю. - А знаешь, кто еще любил раньше лазать в твой Амитивиль? – спросила она, чуть наклоняясь ко мне. - Кто? – спросила я, ожидая услышать очередную дурацкую сплетню про привидений. - Ты ни за что не поверишь! – она довольно ухмылялась. - Ну, Лиз! Кто?! - Твоя любимая Чарли Брайтли, вот кто! Моя рука, которая как раз в тот злополучный момент потянулась за печеньем, едва не уронила пачку на пол. Чарли Брайтли была вокалисткой известной готической группы The Four of Spades, моей любимой группы. Несколько лет назад Чарли покончила с собой по весьма загадочным причинам. - Не может быть! Откуда ты знаешь об этом?! Опять Ник насочинял? - Нет, это чистая правда, можешь быть уверена, - Лиз продолжала самодовольно улыбаться.– Мне рассказал об этом Роб Тернер, который у нас недавно работает, толстый такой мужик, здоровенный… помнишь его? Я быстро закивала. Я жаждала услышать продолжение. - Так вот, Роб знаком с самим Льюисом из The Four of Spades. Они раньше в одном салоне работали, когда Льюис был еще татуировщиком, представляешь? Они до сих пор общаются. И когда я сказала, что ты купила Смитхиллс, Роб заявил, что это просто отличный дом, и что он видел фотки, которые ему показывал Льюис, а фотки были сделаны Чарли и ее маленькой рыжей подружкой. - Тэсс, - подсказала я. - Вот именно, Тэсс. Роб давно увлекается заброшками, и Смитхиллс – один из его любимых заброшенных домов. И особенно он полюбился ему по тем фотографиям. - Не может быть…. Неужели это действительно правда? Чарли и Тэсс были здесь? - Да. Были. И я пошла немного дальше, чтобы убедиться в этом. Смотри сама, - и Лиз взяла со столика телефон, чтобы что-то показать мне. – Вот… - она открыла браузер, и я увидела несколько черно-белых фотографий, на которых без сомнения узнавался Смитхиллс. – Эти снимки выложила некая особа под ником Eva99. И это самые лучшие фотографии Смитхиллса, все любители заброшки по ним просто тащатся. - Eva99? – переспросила я, мысленно делая в голове подсчеты. - Я уже все посчитала, - Лиз улыбнулась. – Все сходится. Фамилия Тэсс была Эванс, а год рождения 1999-й. И снимала она, по слухам, на пленочный черно-белый Никон, так что… все сходится. Она действительно бывала в этом доме вместе с Чарли. Какое-то время я молча разглядывала фотографии. Я не стала говорить Лиз, что уже видела их. Когда искала в интернете информацию о Смитхиллсе перед покупкой. Не стала говорить, что влюбившись в эти фотографии, я еще больше укрепилась в решении купить этот дом. Правда, тогда я понятия не имела, кем они были сделаны. Боже… подумать только! История жизни Чарли Брайтли всегда меня очень интересовала, ведь я была ее большой поклонницей. Вокруг ее дружбы с тринадцатилетней Тэсс Эванс давно ходит много слухов, и большинство журналистов убеждены, что за этой дружбой крылось что-то намного большее, потому что через четыре месяца после трагической гибели девочки Чарли Брайтли тоже покончила с собой. - Ты только представь…. – шепнула Лиз. – Эти двое когда-то лазили по Смитхиллсу, и его стены помнят все их секреты. Они знают то, что нам никогда не узнать… - Да ну тебя, извращенка! – я махнула на нее рукой. – Ты тоже все знаешь! Ты всегда была убеждена, что Чарли и Тэсс тайком встречались! Она усмехнулась. - Да, это правда. На месте Чарли я бы тоже тайком встречалась с этой рыженькой нимфеточкой. Не девочка, а просто чудо. - Фу на тебя, Лиз! Фу! – я пихнула ее локтем. - Ревнуешь? – она пристально посмотрела на меня. Я ревновала. Но сказала: - Нет! Я просто не хочу, чтобы ты стала педофилом! Хватит и того, что я шизофреник, хорошо? - Хорошо! - она расхохоталась. И отсмеявшись, добавила: - Надеюсь только, что это не Смитхиллс навлек на них все эти несчастья. Если они регулярно лазили сюда, а потом обе умерли… то это как-то пугающе. - Но ты знаешь, что они умерли не из-за этого. С ними случилось нечто… похуже, чем привидения. - Это уж точно, - Лиз вздохнула, немного погрустнела, и мне захотелось отвлечь ее от мрачных мыслей. Я решила показать ей дом. Мы начали с подвала и двинулись вверх по этажам, дольше всего времени проведя на чердаке, где я сама еще толком не бывала, потому что берегла это место для Лиз. А чердак…. Он оказался просто битком набит всевозможным хламом. Большинство из хранящихся там вещей уже пришли в полную негодность, и их оставалось только выбросить, но встречались и по-настоящему интересные находки. Лиз очень понравилась серебристая птичья клетка, а я пришла в восторг от печатной машинки фирмы Remington. Она была такой старой, что больше походила на квадратный ящик с кнопками. Я попыталась нажать пару клавиш, но они поддавались с таким трудом, что мне это быстро надоело. Впрочем, машинку я все же решила перетащить в свой кабинет для вдохновения. Также мы откопали внушительную подшивку пожелтевших газет, самые древние из которых датировались (страшно представить!) аж 1894-м годом. Лиз сказала, чтобы я была с ними осторожна. «А то вдохнешь какого-нибудь столетнего микроба и заболеешь страшной болезнью». Ее лицо сразу становится таким серьезным, когда она начинает беспокоится за меня…. И мне это до сих пор нравится. Вот, что плохо. Также мы нашли несколько альбомов с фотографиями, снимки в них были еще более старыми, чем те, что я находила до этого. Это были настоящие викторианские фотографии. И когда я сообщила об этом Лиз, она сразу выдрала у меня альбом из рук и быстро пролистала. А на мой возмущенный возглас ответила: «Не хочу, чтобы ты увидела тут каких-нибудь покойничков, которые потом явятся к тебе среди ночи». К счастью, модных в то время фотографий мертвых в альбоме не оказалось. Признаюсь, я испытала облегчение. После всего, что мне уже довелось пережить, фотографии мертвых – это далеко не самое страшное, но все равно мне не хотелось бы вспоминать о них, когда я в следующий раз лягу спать. Несколько раз меня так и подмывало спросить у Лиз, действительно ли она верит, что в Смитхиллсе могут жить призраки. Чего она боится, что я увижу настоящее привидение или что у меня снова начнутся галлюцинации? Верит ли она в призраков вообще или за ее бесконечными шутками кроется лишь страх обострения моей болезни? Я не стала ничего спрашивать. В тот вечер мне хотелось поверить в ту ложь, которую я сама для себя выдумала. Словно бы мы с Лиз – обычная пара друзей, которые проводят время на чердаке старинного викторианского особняка, боятся привидений и постоянно подкалывают друг друга для остроты ощущений. И словно между нами не было никогда никакой шизофрении. Словно это не я будила ее посреди ночи, тыча пальцем в темный угол и крича: «Он там, он там стоит! Он смотрит на меня!». И Лиз столько раз приходилось обнимать меня, закрывать мне глаза и говорить, что моего деда в углу нет. И никогда не было. Столько всего произошло между нами, что хотелось бы забыть… Когда мы устали и спустились вниз со своими находками, чтобы сделать перерыв и приготовить ужин, Лиз спросила меня: - Я заметила, что в твоей спальне висит зеркало…. Ты… уверена, что это ничего? Мы могли бы снять его. Я объяснила ей, что сама повесила туда зеркало, и что оно мне очень понравилось. Я видела – Лиз насторожилась, потому что ей хотелось с позитивом отнестись к изменениям моего самочувствия, и в то же время она боялась, что радоваться слишком рано. Она улыбалась, но как-то напряженно, и эту улыбку я знала слишком хорошо, до слез хорошо, до боли в подреберье. Так Лиз улыбалась мне на утро после тяжелой бессонной ночи, полной бессвязных видений. Так она улыбалась мне, когда я пыталась убедить ее и заодно себя, что теперь все прошло, что все в порядке, и в углу действительно никого нет и не было. Ее ободряющая улыбка, которая в действительности была напряженной улыбкой, говорила: «Нет, Фрэнки, на самом деле он там был, и мы обе это знаем. В твоей реальности он там был. И он еще вернется. И в один прекрасный день наши реальности станут настолько разными, что просто перестанут пересекаться». Но не это было для меня самым страшным. Самым страшным было то, что я знала – Лиз уже никогда не поверит, если я скажу, что со мной все в порядке. Да и сама-то я могу в это поверить? На ужин мы приготовили спагетти и открыли банку консервов, потому что больше ничего не умели. Также я угостила Лиз купленным специально для нее пивом. Она обрадовалась. Мы уже давно не чувствовали неловкости по поводу того, что она пила спиртное, а я – нет. И устроившись перед камином в гостиной, мы болтали обо всем на свете – о моей новой книге, о Смитхиллсе и о том, как здесь здорово, о новых идеях Лиз для картин и татуировок, а также о Скарлетт и о том, кем она на самом деле может оказаться. У Лиз на этот счет было несколько догадок – одна страшнее другой. - Сумасшедшая. Психопатка. Еще более чокнутая, чем ты, - размышляла Лиз, по очереди снимая кольца с пальцев. У Лиз всегда было по два-три кольца на каждом пальце, и когда она начинала их переодевать, это превращалось в целое представление. – Выдумала всю эту историю с болезнью бабочки по одной только ей ведомой безумной причине. - Как сумасшедшая, говорю, что это маловероятно…. Не думаю, что она чокнутая, - постаралась я возразить, впрочем, без особой уверенности. - Ну ладно, допустим, она нормальная. Но знает, что ты чокнутая. И решила поиграть с тобой. Есть такие люди. Им каждый день острые ощущения подавай. - Это ты по себе судишь? Лиз неопределенно пожала плечами. - Почему ты никак не хочешь признать, что она говорит правду? Что вся эта история слишком странная для выдумки. И что Скарлетт действительно больной и одинокий человек, который хочет найти единомышленника? - Не знаю, Фрэнки, мне сложно судить, не я же с ней переписываюсь. Я могу сказать только одно – мне что-то не нравится во всем этом, - она напялила все десять колец на один указательный палец и вздохнула так, словно не знала, что еще со своим пальцем сотворить. – У меня какое-то предчувствие… дурацкое. Не знаю, Фрэнки, правда…. Просто вся эта история кажется мне какой-то мутной. Я попыталась поймать ее взгляд и спросила: - Лиз…. Уж не ревнуешь ли ты часом? Лиз снова пожала плечами. Она была уже достаточно пьяна, чтобы не пытаться отшутиться от моего вопроса. - Может и ревную, - сказала она и перевернула палец так, что все кольца посыпались ей на колени. – Ты только переехала, а уже нашла подружку, которая горит желанием с тобой общаться. И у которой нереально красивый почерк! Мне до ужаса захотелось обнять ее и поцеловать, но я не стала. - Она мне не подружка, - возразила я. – Я едва ее знаю. И ты права, она странная. Альбиноска с болезнью бабочки. Это еще более необычно, чем шизофреничка. В кои-то веки я познакомилась с человеком более странным, чем я сама. Разве это не здорово? Лиз усмехнулась. Надела кольца на свои места. - Да. Это здорово. Прости, Фрэнки…. Я говорю глупости. Не обращай внимания. Но все же постарайся выследить эту Скарлетт, хорошо? Я умру от любопытства, если не узнаю, когда она умудряется складывать новые письма в твой ящик! - Я сама умру. Так что выслежу ее обязательно, не беспокойся. - Ну и отлично! Давай тогда… фотки, что ль, посмотрим? Мы перетащили на диван все альбомы с фотографиями, которые нашли в доме. Разумеется, предварительно мы протерли их от столетних микробов, которых Лиз так боялась. Самым интересным оказался альбом, найденный на чердаке. Самый старый альбом. Он был обтянут темно-синей тканью в золотой цветочек и перевязан пыльной золотой лентой. Мы попытались найти на обложке или на форзаце какую-нибудь информацию о приблизительных годах, когда были сделаны снимки, но ничего не нашли. Лиз предположила, что это конец девятнадцатого века, но еще не начало двадцатого. И она оказалась права. Когда Лиз аккуратно вынула из альбома одну из первых фотографий с младенцем, на обратной стороне мы смогли прочесть полувыцветшую чернильную надпись «Мэри. 1881». Любопытство заставило нас пойти дальше, и мы начали вынимать каждую фотографию по очереди, заодно протирая их от пыли. Подписи были далеко не на всех снимках, кроме того, все эти имена и даты не значили для нас ровным счетом ничего. Но одна фотография и одно имя заставило нас надолго умолкнуть и призадуматься. Особенно меня. На снимке была изображена юная девочка, лет десяти-одиннадцати. С очень светлой кожей и очень светлыми, можно сказать, белыми волосами, уложенными в высокую прическу с помощью заколок-бабочек. На руках девочка держала огромную фарфоровую куклу с такими же светлыми, как у нее самой, волосами и пустыми ничего не выражающими глазами, которые то ли из-за дефекта пленки, то ли из-за плохого освещения походили на черные зияющие провалы. Надпись на оборотной стороне фотографии гласила: «Скарлетт. 1893». - Господи… до чего жуткая девочка…. И кукла, - прошептала Лиз. - Не то слово, - мне хотелось поскорее спрятать снимок обратно в альбом, но пальцы как будто онемели, и я никак не могла оторвать взгляда от мрачного личика девочки, глядящей исподлобья прямо на меня. - Она блондинка… или? Волосы такие светлые, - пробормотала Лиз. Я почувствовала, что она придвинулась ко мне чуть ближе. - Конечно блондинка! – я попыталась усмехнуться, но, по-моему, скорее каркнула. – А ты думаешь, альбиноска? Это было бы слишком странное совпадение… - Мда… - она тряхнула головой, словно отгоняя пугающее видение. – Но давай поищем другие ее фотографии…. Может, на них будет яснее. Мы пролистали альбом до конца, но больше никаких снимков светловолосой девочки не нашли. Никаких больше Скарлетт. Альбом заканчивался общей семейной фотографией, датированной 1902-м годом. Мать, отец и мальчик Джонатан. Скарлетт с ними не было. - Может, она не из их семьи, - предположила Лиз. – Какая-нибудь кузина или подруга детей. - Да…. Скорее всего, - согласилась я, и мы нехотя отложили альбом, приступив к другому, более новому и менее интересному. К тому моменту, как мы закончили, был уже одиннадцатый час вечера, и мы ощутили первую усталость. Я предложила Лиз сходить в душ, а потом выпить еще чаю в моей комнате. Так мы и сделали. Впрочем, одним лишь чаепитием перед сном дело не ограничилось, и мы проболтали до трех часов ночи. Сегодня я уже с трудом вспоминаю, о чем мы говорили, помню только, что темы наших отношений мы так и не коснулись. И думаю, это к лучшему. Мы не стали обсуждать наши сомнения, а точнее сомнения Лиз (потому что я-то не сомневалась, что нам давно следовало расстаться). Прощание и пожелание доброй ночи вышло немного неловким – нам все еще странно было расходиться по разным комнатам. Лиз всегда любила спать, обняв меня. И в первую неделю после расставания мне всё казалось по ночам, что у меня ампутировали какую-то конечность. А то и вовсе половину тела. Прощание сегодня на вокзале тоже получилось неловким, и, обнимаясь, мы слишком быстро отстранились друг от друга, словно боялись, что долгое объятие выдаст наши чувства. Да…. Это будет тяжело. Все это…. Тяжело… дается мне. Я пообещала Лиз, что приеду к ней в гости на следующей неделе, а потом она села в поезд и помахала мне из окна. Она казалась такой недосягаемо далекой через это пыльное стекло, что мне хотелось запрыгнуть в вагон вслед за ней, чтобы убедиться в реальности ее существования, в том, что вчерашний день мне не привиделся в бреду. Но вместо этого я растянула губы в улыбке и махала Лиз рукой, пока поезд не тронулся, скрывшись в туманной дымке пасмурного горизонта. Я слонялась по перрону еще какое-то время, купила газету и банку газировки (сама не знаю, зачем, я ведь ее ненавижу) и только потом пошла в Смитхиллс. То есть… домой. Я устала…. Правда, очень устала. Вчерашний день, ночь и эта моя запись были очень длинными. Думаю, мне придется лечь поспать, потому что это ощущение спутанности мыслей мне не очень нравится. Оно чревато проблемами. Чревато очередной порцией галлюцинаций, которые часто навещали меня из-за переутомления. Я знаю, что когда проснусь, ощущение реальности вчерашнего дня еще больше истончится, и даже наше утреннее объятие на вокзале будет казаться просто сном. Вся моя жизнь по большей части кажется мне сном. Интересно, это даже у здоровых людей так или только у меня? Пошел дождь.