Scarlett

18:14 Я хорошо помню прошлое Рождество. Несмотря на то, что у меня тогда было очередное помрачение, сам день Рождества отпечатался в моей памяти, как негатив на пленке. Так уж вышло, что, несмотря на мое состояние, Лиз всегда устраивала для меня праздник. И каким-то непостижимым образом ей всегда это удавалось. Всегда, кроме прошлого раза. Прошлой зимой во мне уже была сильна идея порвать с Лиз. И никакие подарки, никакие свечи и пряничные человечки в разноцветной глазури не могли это исправить. Вот только на прошлое Рождество я собиралась порвать с Лиз не потому, что хотела отпустить ее и избавить от своего жалкого присутствия в ее жизни. Тогда я была совсем больна, и мне казалось, что это Лиз во всем виновата. Я подозревала ее в каких-то диких вещах, которые сейчас не укладываются у меня в голове. Даже подозревала ее в сговоре с молочником, прости господи. И когда Лиз вернулась домой из салона, веселая, разрумянившаяся от холода, в красном колпаке и с полными сумками всевозможных вкусностей, которые мы могли бы поглощать весь вечер сочельника, ее встретила злая и чокнутая я. И больше Лиз не была веселой. Довольно долго не была. Не помню даже, когда она начала улыбаться снова. Я тут же принялась кричать на нее, осыпать ругательствами и обвинениями. Я говорила, что она спит с Ником. Да, я серьезно в это верила. Иначе с чего ей столько времени торчать в салоне? Я была уверена, что Лиз изменяет мне, даже если не с Ником, то с кем-то другим, потому что наш с ней секс как-то не складывался. От слова вообще. И я велела ей убираться, идти туда, откуда она пришла, и отмечать Рождество с теми, с кем ей хочется, потому что мне было тошно видеть жалость в ее глазах. Я кричала тогда очень громко, потому что потом у меня болело горло, и я сильно хрипела. И весь вечер, и весь следующий день я просидела, забившись в угол в мастерской Лиз (тот самый, кстати, угол, который теперь не любит Дэмиан). А еще через день я начала тихонько плакать в этом углу, потому что ко мне снова стал приходить дедушка и пугать меня, шептать у меня в ухе. И Лиз, бледная, измотанная, с темными кругами под глазами, все эти дни возилась со мной, как с ребенком. Заставляла меня пить воду и ходить в туалет. Мда… О каком вообще сексуальном желании может идти речь, когда ты тащишь по полу свою перепачканную в соплях и кое-чем похуже, девушку? Просто уму непостижимо, почему все это время она продолжала любить меня? Позднее Лиз призналась, что очень боялась тогда, что меня госпитализируют, что одна она не справится, и по ночам она все время плакала и молилась о том, чтобы этого не случилось. И этого действительно не случилось. Усиление дозы препаратов вскоре сделало из меня весьма спокойного и равнодушного овоща, который послушно ходил за Лиз хвостом и делал все, что она говорила – ел, посещал туалет, мылся без посторонней помощи. Кричать мне больше не хотелось. Как, впрочем, и жить. Мне не нравилось вспоминать обо всем этом сейчас, год спустя. Но закон всех праздников таков, что, погружаясь в их атмосферу, ты невольно погружаешься и в прошлое. Вспоминаешь то, что происходило год назад в то же время. И мне кажется, что забыть лицо Лиз в тот момент, когда я выкрикнула: «Это из-за тебя! Из-за тебя мне снова плохо! Потому что ты все время развлекаешься, и тебе плевать на меня», забыть ее лицо у меня не получится уже никогда. Боль, невыносимая острая боль, которую даже Лиз не смогла скрыть, разошлась по ее лицу, подобно кругам на зеркальной глади озера. Эта боль стерла, подмяла под себя и уничтожила сначала задорную улыбку в уголках ее губ, затем погасила волшебные огоньки в ее глазах и, наконец, легла тяжелой мраморной тяжестью на ее лицо, разом омертвив его. И та веселая, счастливая Лиз, которую я так любила, исчезла, и вместо нее пришла другая, готовая ко всему Лиз, ничего не боящаяся, справляющаяся-со-всем-сама-Лиз, которую я породила. И сейчас я очень хотела бы забыть об этом, но, наверное, уже никогда не смогу. Впрочем, какими бы тяжелыми ни были эти воспоминания, нынешнее Рождество смогло немного смягчить их горечь, потому что нынешнее Рождество было во всех отношениях просто волшебным. В конце концов, так оно обычно и бывает в жизни. Хорошее затмевает плохое и мрачное, свет настоящего заполняет собой темные уголки прошлого. Да, мы все равно не забываем ту боль, но на какое-то время радость настоящего момента, его незыблемой живой силы, дает нам уверенность в том, что теперь все будет хорошо. Пусть не навсегда. Но на какое-то время, пока мы живем и дышим в этом моменте, точно. И иногда, для того чтобы быть счастливым, этого вполне достаточно. Двадцать четвертого утром я снова съездила в Лондон, чтобы купить для Скарлетт еще один подарок. Конечно же, куклу. Теперь я могу спокойно писать об этом, потому что свою куклу Скарлетт уже получила и сейчас как раз возится с ней в комнате. Наверное, переодевает десятый раз за день. Но не буду забегать вперед. Эта поездка в Лондон далась мне не так-то легко, потому что Скарлетт очень расстроилась, что я снова уезжаю. Она думала, что я опять еду к Лиз. «Ты ведь была в Лондоне два дня назад, зачем же вновь уезжаешь?», - упрекала она меня. В ее голосе не было ни обиды, ни требовательной ревности, только страх, страх, что я могу от нее ускользнуть. «Ну… возникли кое-какие обстоятельства. И мне снова нужно в Лондон, очень нужно, но я не могу сказать тебе, зачем. Прости». «Это как-то связано с Лиз?». «Нет, никак не связано, честно». Но Скарлетт мне не верила. Я видела это недоверие в ее тревожном взгляде, когда она следила за тем, как я одеваюсь. В Лондоне меня тоже ждали неприятности. Потому что большинство магазинов с игрушками ручной работы в тот день уже позакрывались. И я, злая и уставшая, четыре часа моталась из одного конца города в другой, мокла под снегопадом и проклинала все на свете. И по дороге в самый последний магазин я уже ни на что не надеялась, но «Маэстро Кукольник» оказался открыт. Это был небольшой магазинчик с игрушками ручной работы, преимущественно фарфоровыми куклами для взрослых коллекционеров. С очень красивыми куклами. И меня даже обслужил сам Маэстро, который, по всей видимости, настолько любил свою работу, что торчал за прилавком даже в Рождественский сочельник в пять часов вечера. Пока я осматривала витрины, кукольник подошел ко мне и предложил свою помощь. У него на бейджике не было имени и фамилии, только «маэстро», и я невольно задалась вопросом: «Неужели к нему всерьез кто-то так обращается?». Я объяснила, что мне нужна особенная кукла, для особенной девушки, которая скучает по своей кукле из детства и хочет вернуть то ощущение волшебства. И желательно, чтобы у этой куклы были светлые волосы. Маэстро улыбнулся мне так, как будто сразу все понял, и больше никаких объяснений ему не требовалось. - Здесь вы не найдете то, что ищите, - сказал он. – Пойдемте в мою мастерскую. Я покажу вам одну особенную куклу. Она полностью готова, но я еще не успел ее выставить, закрутился перед праздниками. «Вау! – подумала я, следуя за мастером в темноту его святая святых. – Прямо как в каком-нибудь фильме! Главное, чтобы сейчас мне не продали проклятую куклу… За такой подарочек мне Скарлетт спасибо не скажет». Но кукла, которую собирался предложить маэстро, вовсе не выглядела проклятой. И она в самом деле была новой, только что изготовленной. Высотой приблизительно полметра, она возвышалась на подставке в центре захламленного стола и словно взирала на все окружающее ее безобразие с чувством собственного достоинства. У нее был взгляд как у Скарлетт. Не бессмысленный, расфокусированный, как у большинства кукол на витрине, а полностью осознанный, гордый и величественный взгляд существа, знающего собственную цену. На кукле была надета бордовая шляпка с белыми лентами и что-то наподобие белой кружевной ночнушки. Такие же белые длинные волосы, скрученные в мягкие локоны, спускались по плечам. - Разрешите представить вам Селену. Она еще не одета, но не беспокойтесь об этом, у меня уже готовы четыре дополнительных наряда для нее. Ведь у такой леди просто не может быть всего одно платье, правда? – улыбнулся маэстро, и я могла лишь согласиться с ним. - В процессе изготовления этой куклы я вдохновлялся работами старых мастеров викторианской школы. Мне хотелось вложить в нее весь дух эпохи. И вместе с тем усовершенствовать. Современные материалы позволяют сделать куклу более прочной и более качественной. Ну, что скажете? И я, взглянув на длинные, чуть загнутые, густые ресницы Селены, оттеняющие ее сапфирово-синие глаза, сказала «Да». Конечно, да! Я была уверена, что куклы красивее мне не доводилось видеть за всю свою жизнь. В Ричмонд я вернулась только в восьмом часу вечера, и снегопад к тому времени настолько разбушевался, что я довольно сильно промокла и тысячу раз пожалела, что надела пальто, а не куртку. Кроме того, у меня дико устали руки тащить огромную коробку с Селеной. Свет в доме не горел, и гостиная освещалась только гирляндой на елке. Какое-то время я возилась с шарфом и шапкой, отряхивая их от налипшего снега и пытаясь отдышаться, а потом заметила выплывшую из темноты фигуру Скарлетт, которая встретила меня холодным взглядом. У меня не было сил сказать ей ни слова, поэтому я продолжала раздеваться и тяжело дышать, оглушенная теплом и плохо соображающая. Мрачный взгляд Скарлетт сменился озадаченным, когда она заметила прислоненную к стене коробку. - Что это? – спросила она. - То… зачем я ездила… в город, - выдохнула я, сбросив осточертевшие сапоги. И снова взяв в руки коробку, я сказала: - Пойдем за мной. Скарлетт пошла. Уже не поплыла, а пошла ногами, и это значило, что настроение у нее улучшилось. Думаю, она начала понимать, что к чему, ведь коробка была упакована в подарочную бумагу, и на свету это было особенно хорошо видно. Я положила коробку под елку и сказала: - Вообще-то подарки нельзя открывать раньше времени. Но на завтрашнее утро у меня есть для тебя и другие сюрпризы, поэтому, думаю, ничего страшного, если один ты все-таки откроешь сегодня. - Это для меня? Правда? Подарок? – Скарлетт продолжала недоверчиво смотреть то на меня, то под елку. - Правда. Открывай. Только сначала… - я ткнула пальцем в область своего солнечного сплетения. – Возьми у меня кое-что. Я хочу, чтобы при тебе были все твои ощущения в этот момент. Несколько секунд Скарлетт медлила в нерешительности, но потом, очевидно, купилась на мою улыбку, шагнула ко мне и установила связь. Затем мы вместе присели на мягкий ковер под елкой, и я помогла Скарлетт справиться с упаковочной бумагой, которой маэстро чересчур добросовестно обернул коробку. Остатки бумаги я позволила Скарлетт снять самостоятельно, а сама наблюдала за ее реакцией. Когда девушка увидела куклу под слоем прозрачной пленки, ее губы приоткрылись, а глаза расширились от изумления. - Поверить не могу… - прошептала она. – Фрэнки… ты… не может этого быть. - Конечно, твою Мирабэллу из детства она вряд ли заменит. Но зато имя у нее тоже весьма необычное – Селена. Нравится? - Да! – Скарлетт заулыбалась, а еще через секунду счастливо рассмеялась и воскликнула: - Да! Да! Очень нравится! Я никогда, никогда не видела таких прекрасных кукол! Да простит меня Мирабелла, но это правда! - Это еще что, вот распакуешь ее, а там еще четыре дополнительных платья, просто шикарных, надо сказать! Даже я оценила… Но Скарлетт, кажется, не спешила оценивать роскошные платья Селены, потому что отложила коробку и порывисто, с такой страстью, которую она раньше себе никогда не позволяла, обняла меня за шею. Да, если честно, я мечтала об этом. Можно сказать, ради одного этого мгновения я и вытерпела все эти жуткие скитания по Лондону и кошмарную погоду. Ради того, чтобы потом, когда все это закончится, Скарлетт просто радостно обняла меня. - Фрэнки… - прошептала она мне в ухо. – У меня сердце бьется. Я его чувствую. Совсем как в детстве. И это так хорошо, Фрэнки, так хорошо… Ты знаешь… - она с улыбкой чуть отстранилась и посмотрела мне в глаза. – Это так прекрасно – снова получать что-то в подарок. Когда ты живой, ты привыкаешь к этому ощущению – обладания вещами. А когда умираешь, вдруг понимаешь, что твоих вещей у тебя больше нет. Есть только память о них. И постепенно ты привыкаешь, что больше ничего не можешь получить, ни одну вещь не можешь больше назвать своей. Но теперь… эта кукла. Она действительно моя. - Да, - я улыбнулась и погладила ее щеку кончиками пальцев. – Только твоя. Как и я. Она тут же вспыхнула, смутилась, но улыбаться не перестала. - Спасибо тебе, Фрэнки. Никто никогда не делал для меня ничего подобного. И прости, что я так… холодно тебя встретила и… не хотела отпускать в Лондон. - Ничего. Это пустяки. Больше я в Лондон в ближайшие дни не поеду. И проведу это праздничное время только с тобой. Поддавшись порыву, Скарлетт быстро чмокнула меня в щеку. И это было уже кое-что! Я подумала, что еще немножко, и она совсем осмелеет. - Я тебе ужин приготовила, - шепнула девушка. – Правда, он уже остыл, пока я ждала тебя…. Но я сейчас его разогрею и покормлю тебя, хорошо? А еще разожгу камин, потому что ты совсем продрогла. Могу еще ванну сделать… хочешь? - Не стоит беспокоиться, - я погладила ее волосы, пользуясь последними мгновениями нашей физической близости. – Камина будет вполне достаточно. И если честно, я умираю с голоду. - Отлично! – и Скарлетт, оборвав связь, отправилась разжигать огонь, а я поднялась наверх, чтобы переодеться в сухой теплый свитер. Когда я вернулась, на журнальном столике меня уже ждала запеканка, и исходящий от нее запах базилика и пряностей просто сводил с ума. А Скарлетт сидела на полу и возилась с куклой, которую она вынула из коробки и разложила вокруг нее запасные платья. На ее лице было выражение абсолютного беспечного счастья. Пока я ужинала, Скарлетт переодевала Селену, перемерив на нее все наряды и каждый показав мне. Больше всего нам понравилось бордовое платье и бархатное темно-синее с кружевными рукавами. Также к каждому платью шло свое нижнее белье, своя шляпка и обувь. После ужина, когда я наконец-то наелась, а Скарлетт наигралась, я сходила на кухню и подогрела купленный в прошлую поездку в Лондон глёг. Безалкогольный, разумеется. Мне очень хотелось, чтобы Скарлетт тоже попробовала этот замечательный напиток, поэтому я разлила его в два небольших бокала и отнесла в гостиную. Также я захватила с собой немного имбирного печенья. Мы устроились на полу, прислонившись спиной к дивану, и Скарлетт снова установила связь. Я протянула ей бокал, и с любопытством она сделала первый глоток. - Боже… Потрясающе! Фрэнки, что это такое? Из чего это? - Брусничный сок с миндалем, апельсиновыми цукатами, корицей, имбирем и кардамоном. Традиционный скандинавский напиток. Разновидность глинтвейна, можно сказать. Я впервые попробовала его в Швеции и просто влюбилась. Конечно, тот глёг был намного вкуснее, но и этот тоже весьма неплох… - Послушай, Фрэнки… Я должна рассказать тебе кое-что, - Скарлетт вдруг посерьезнела и сделала большой глоток глёга, словно набираясь смелости. - Что именно? – я сразу напряглась и начала молиться о том, чтобы Скарлетт в очередной раз не решила сбежать от меня. - Это касается… того, что произошло со мной тогда. Когда Роджер Страйтон и Эстер Финли посещали Смитхиллс. - Но, Скарлетт… Тебе не обязательно рассказывать об этом прямо сейчас. Я ведь ничего от тебя не требую… - Нет, Фрэнки. Я сама хочу рассказать. Это важно. Ты… наверняка уже кое-что знаешь. И я не хочу, чтобы ты думала обо мне бог знает что. Конечно, я не думала о ней бог знает что. И даже история из той газеты меня не смущала. Я была уверена, что если Скарлетт и причинила кому-то физический вред, то у нее имелись на то серьезные причины. Но мне было приятно, что она внезапно решила довериться мне, поэтому я больше не стала ее отговаривать и просто выслушала, слегка поглаживая ее волосы, чтобы подбодрить. - Это началось в 1995-м году. В то время в Смитхиллсе жила предпоследняя семья, а после дом некоторое время находился в полузаброшенном состоянии и постепенно приходил в упадок. Это была семья Степфордов. Они уже никак не были связаны с моими дальними родственниками, они просто купили этот дом. И именно их… Именно эту семью я возненавидела. По-настоящему возненавидела и поклялась себе изгнать их из дома. - Но почему? – я начинала нервничать и запихнула в рот целую печеньку. – Чем они тебе так не понравились? - О… они были просто отвратительны… - Скарлетт поморщилась. – Все четверо. Муж изменял жене с горничной, а жена спала с садовником, пока мужа не было дома. Они оба просто ненавидели друг друга и орали друг на друга практически каждый божий день. В таких случаях обычно жалко детей, но только не на этот раз. Их дети, двое отвратительных мальчишек-близнецов, постоянно носились по дому и крушили все, что попадалось на их пути. Они разбили, уничтожили много ценных антикварных предметов из моей эпохи, которые были мне дороги. Они без конца смотрели все эти ужасные тупые телешоу по телевизору… Телевизор работал в доме без преувеличения круглосуточно. А родителям, занятым собственными плотскими утехами, было совершенно наплевать на воспитание отпрысков, и те творили абсолютно все, что хотели. Поначалу я долго терпела их и старалась не показываться. К тому моменту я уже привыкла к сменяющим друг друга семьям и осознавала, что это не навсегда, и этих людей тоже скоро смоет беспощадным потоком времени. Но в какой-то момент мое терпение просто закончилось. Я ведь никогда не отличалась ангельским темпераментом. И я решила выселить Степфордов запугиванием. Чего я только ни делала… И играла на фортепиано по ночам, и швыряла предметы, устраивая полтергейст, и являлась к каждому из них в самых своих ужасных обличиях. И моя затея возымела эффект – Степфорды переехали. Но своим отъездом они привлекли к Смитхиллсу столько внимания, что об этом стали трубить все газеты. Эти идиоты даже воспользовались случаем и на волне славы выступили в одном из тех туповатых телешоу, которые они так любили. И тогда Смитхиллсом заинтересовались многие исследователи паранормального. В том числе и Эстер Финли с мужем, которого она привлекла к делу в качестве помощника. - Но неужели эта Эстер в самом деле имела какую-то власть над тобой? Неужели тебя можно было просто взять и изгнать отсюда? - Да, на самом деле это возможно, если медиум очень сильный, а призрак слабый. И Эстер была очень сильным медиумом. Вот только призрак ей попался неслабый, совсем неслабый. Впрочем… поначалу Эстер не пыталась меня изгнать. Она не была каким-то там охотником за призраками, и методы у нее были не столь топорными. Эстер действовала изящно, вкрадчиво. Она умела завоевывать доверие духов. Ведь все мы, призраки, очень одиноки, и когда встречается живой человек, способный понять наше одиночество, мы невольно начинаем ему доверять. И я… тоже не избежала этой ошибки. И Эстер сразу меня поняла, сразу почувствовала, с первого посещения Смитхиллса. Она была по-настоящему сильным, талантливым эмпатом. Она осталась в Смитхиллсе совсем одна. Даже Роджера не привлекала. Она стремилась доказать мне, что она безоружна. Что она ничего не может мне сделать. И она знала, что я ей ничего не сделаю. - Но откуда она это знала? Как ей удавалось так хорошо чувствовать тебя? Скарлетт вздохнула. На ее лицо словно наползла тень, губы приоткрылись, а потом крепко сжались. - Медиумы – это особый сорт людей, Фрэнки. Далеко не у каждого человека есть подобные таланты. Начать хотя бы с того, что Эстер могла видеть меня даже если я того не хотела. От любого обычного человека я могла спрятаться, могла стать невидимой на какое-то время, но с Эстер такой фокус не проходил. Как бы сильно я ни старалась, она все равно меня чувствовала, даже если не видела. Она всегда знала, что я рядом. Она с легкостью настраивалась на мою волну и принимала на себя мои эмоции и ощущения. Она чувствовала мое одиночество, мою боль, мое отчаяние и страх. Ни перед кем я не была так уязвима, как перед Эстер. И я ничего не могла с этим поделать. Эстер… буквально читала каждую мою мысль. Вот только я ее мыслей прочесть не могла. - И ты все равно доверилась ей? – удивилась я. - Да, - Скарлетт сделала медленный задумчивый глоток, и глёг оставил темно-вишневый отпечаток на ее губах. – Тогда я была намного наивнее, чем сейчас, Фрэнки. А ей… Эстер удалось убедить меня, что она не причинит мне зла. Казалось, что она искренне мне сочувствует. Она прожила в Смитхиллсе месяц или даже чуть больше. Мы с ней подолгу разговаривали каждый день. О Боге, о моей болезни, о жизни и смерти. Она во всем понимала меня. Так мне казалось. У нее было прекрасное чувство юмора, и главное – она нисколько не боялась меня. Она относилась ко мне как к живой. Словно я была просто ее другом. Но знаешь, в чем опасность эмпатии? В том, что эмпат полностью подстраивается под тебя. И ты не знаешь, какой он на самом деле, и что у него на уме. Эстер начала ненавязчиво объяснять мне, что я поступаю неправильно, оставаясь здесь. Что я совершаю большой грех, и что мне нужно найти в своем сердце место для Бога. Я спрашивала ее: «Как могу я найти в своем сердце место для Бога, если Он сам не нашел в своем сердце место для меня?». Но она говорила, что это все моя гордыня. Эстер… была очень религиозным человеком. И я поняла это слишком поздно. А кроме того, она была очень амбициозна. И в какой-то страшный момент я вдруг осознала, что ее вовсе не волнует мое «счастливое упокоение», как она выражалась. Ее волновал только успех этого дела, очередная ступенька в ее блестящей карьере медиума, который всегда добивается своего. Скарлетт замолчала ненадолго, допила глёг. Я поняла, что она перешла к самой тяжелой части своего рассказа. Мне не хотелось, чтобы она погружалась в неприятные подробности, и я спросила в надежде сократить ее историю: - Они причинили тебе боль? Роджер и Эстер? Пытались сделать с тобой что-то плохое? - Да. Плохое. Поначалу Эстер начала убеждать меня в том, чтобы уйти. Я сказала, что не хочу. А даже если бы хотела, то не знаю, как это сделать. Она мне не поверила. Сказала, что каждый призрак знает, как уйти, нужно просто этого захотеть. Она говорила, что мне не место на Земле. Что я отравляю жизнь людям. Хотя, по-моему, это скорее они отравляли жизнь мне. Особенно Степфорды. Когда же Эстер поняла, что по-хорошему я не сдамся, она решила действовать по-плохому. «Тяжелая артиллерия», - подумала я, а Скарлетт продолжила: - Тогда-то она и привлекла Роджера. И его оборудование, - слово «оборудование» Скарлетт произнесла с таким нажимом, словно это было что-то поистине ужасное. – Я не очень разбираюсь в технических устройствах. Но назначение того устройства Эстер и Роджер мне доходчиво объяснили. Это была особая машина, злая машина. Она находила в помещении следы вещества, из которого было соткано астральное тело призрака, и уничтожала его. - Уничтожала?! – я собственным ушам не поверила. – Вот прямо уничтожала? И что же происходило после этого с призраком, с душой? Она переставала существовать? - Точно не уверена, но не думаю. Эстер уверяла, что после того как мое астральное тело будет уничтожено, я просто вернусь в свое эфирное тело где-то на Небесах. А на Землю уже больше никогда не смогу попасть. А еще она сказала, что это будет больно. И что лучше мне все-таки уйти по-хорошему. Но я не очень-то ей поверила. Решила, что это очередной блеф, чтобы запугать меня. Но потом Роджер включил свою машину. И мне действительно стало больно, очень больно. И это явилось для меня шоком, потому что я была уверена, что испытывать боль в моем нынешнем состоянии просто невозможно. Но эта была другая боль, другой уровень, куда более мощный и глубинный по сравнению с болью физической. Это ощущалось так… так… словно кто-то разрывал каждую частичку моего существа на миллионы осколков. - О, Господи, Скарлетт… это ужасно… - я обняла ее за плечи, и Скарлетт приникла ко мне, опустила голову и продолжила с усилием: - Да. Это было ужасно. Но я боролась. Они оба недооценили мою силу, накопленную за сто лет одиночества. И кроме того… я все же была привычна к боли, и еще при жизни научилась ее терпеть. Поэтому мне удалось взять контроль над ситуацией. Это было адски тяжело, но мне удалось парализовать их волю. И заставить Роджера выключить устройство. После чего я смогла разбить его до того, как Роджер попытался включить его снова. Я швырнула устройство прямо в него, и Роджер получил серьезные травмы. Эстер отделалась лишь несколькими ссадинами, когда я сбросила ее с крыльца Смитхиллса. Больше я… никогда их не видела. Они уже не совались в Смитхиллс ни разу. - Скарлетт… мне очень жаль, - я погладила ее плечо. – Тебе пришлось столкнуться с ужасными людьми. Но не все люди такие… - Да, не все, - она подняла голову, и я заметила на ее губах слабую улыбку. – Ты не такая. Прости меня, Фрэнки. За то, что я не доверяла тебе до конца. - Ничего. Тебя можно понять. В жизни, да и после смерти ты видела слишком мало хорошего, чтобы безоговорочно довериться кому-либо. Кто бы мог подумать… Этот Роджер Страйтон мне сразу не очень понравился, а оказалось, что он еще хуже, чем я могла представить. - Роджер… - Скарлетт покачала головой. – На самом деле он был не так уж плох. Он просто во всем подчинялся своей жене. Но перед тем как они собирались показать мне свое оборудование, я подслушала их разговор. И Роджер намекнул Эстер на то, что, возможно, лучше просто оставить меня в покое, поскольку я не деструктивный призрак. Деструктивный – это значит, пытающийся убить живых людей. Но, очевидно, Эстер все же считала меня достаточно деструктивной. Кроме того… спустя столько лет Роджер починил для меня фортепиано. Возможно, это стоит расценивать как своеобразное извинение. - Кто знает… Может, после смерти своей кошмарной жены он и правда изменил отношение к призракам. - «Кошмарной жены», - Скарлетт хихикнула. – Вот уж правда! - Скарлетт… извини меня за этот вопрос, но… что ты чувствовала к Эстер? Скарлетт облизнула губы, выдохнула, посмотрела на меня испуганно: - В каком смысле? - Во всех смыслах. Она была тебе как подруга… или что-то большее? - Ты думаешь… что я могла быть влюблена в нее? – испуг во взгляде Скарлетт стал еще отчетливее, и я на всякий случай снова погладила ее плечо. - Да я так просто, уточняю. А то мало ли, - я постаралась улыбнуться, чтобы развеять напряжение. - Ты ревнуешь? – испуг сменился удивлением. - Пожалуй. Немного, - честно призналась я. - Не стоит, - Скарлетт тряхнула головой, и ее волосы волной упали на грудь. – Я не думаю, что чувствовала к Эстер что-то такое. Не знаю. Да, она очень нравилась мне. И все же… это было что-то другое. И то… что я… чувствую к тебе… я не чувствовала больше ни к кому. И я смотрела в ее темно-фиолетовые глаза, аметистами горящие в свете гирлянды, и верила ей. Она была ко мне так близко, так непривычно близко, и я чувствовала аромат брусники от ее губ, все еще немного темных после глёга. И это был тот самый момент. Я осознала, что нестерпимо хочу поцеловать ее. И я знала, что она не будет против. Скарлетт прочла это желание в моих глазах, и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Мое сердце билось о ребра как пойманный стриж, мне было немного страшно, потому что кроме Лиз я никогда ни с кем не целовалась, да и с Лиз не помнила, когда в последний раз целовалась. Но мысль о том, что Скарлетт будет еще страшнее, придала мне уверенности, и я все-таки решилась. Как я и думала, Скарлетт не отстранилась. Лишь чуть сжалась, напряглась вначале, но потом сама подалась мне навстречу. Я оставила на ее губах осторожный поцелуй, потом еще один, и еще, пока ее губы наконец не разомкнулись. Ягодно-сладкие, терпкие и пьянящие, податливые. Мне так нравилось чувствовать ее робость и неуверенность, но еще больше мне нравилось ощущать, как Скарлетт смелеет, постепенно смелеет, осознавая, что нужно делать и как. Я старалась быть осторожной, чтобы не испугать ее своей внезапно проснувшейся страстью, но в конце концов дыхание Скарлетт все же сбилось, и с тяжелым вздохом она отстранилась и прошептала: - Я… так трудно дышать… сердце вот-вот разорвется, Фрэнки… Я знаю, это глупость, ведь я давно мертва, но эти ощущения такие… реальные, что я просто… Я оборвала ее смущенное бормотание решительным объятием, запустила пальцы в ее мягкие волосы и оставила легкий поцелуй на ее шее. Она прижалась ко мне, обвила мою шею руками и прошептала: - Ты так… хорошо целуешься, Фрэнки. Я даже не думала, что это… так приятно. - Да ладно, - я улыбнулась. – Ты просто ни с кем не сравнивала. - А мне и не нужно. Я и так знаю, что с тобой будет лучше всех. Надеюсь… ты простишь мне мою неопытность в таких делах. - Прощу. Если ты дашь мне поцеловать себя еще разок. Она хихикнула и поцеловала меня уже сама. Мы целовались долго. Краем сознания я слышала завывающий за стенами ветер, швыряющий хлопья ледяного мокрого снега в окна. В камине потрескивали дрова, мои пальцы блуждали по спине Скарлетт, снова путаясь в лентах ее корсета, мысль, огромная мысль о том, что я целуюсь с девушкой, погибшей более ста лет назад, пыталась достучаться до моего расплавленного мозга, но я с трудом осознавала даже свое собственное существование. Может, и я уже давно умерла? Может, меня давно стерло из потока жизни, и теперь так будет всегда, всегда я буду обнимать Скарлетт, ощущать ее мягкие губы на своих губах, и это станет моей вечностью, как самое сладкое проклятие на Земле. Но это не стало моей вечностью. И Скарлетт все-таки оторвалась от меня, напомнив о том, что мы с ней два отдельных существа: - Ну что, уже лучше получается? – спросила она, смущенная, раскрасневшаяся, такая красивая. - Лучше… Намного… - глухо выдохнула я, внезапно ощутив дикую слабость, накатившую беспощадной волной на все тело. - Это хорошо, - она улыбнулась. – Но мне уже пора, Фрэнки. Прости меня, я сегодня и так взяла слишком много твоей энергии. Я не успела возразить, не успела выпросить у нее последнее объятие, но, может, это и к лучшему, потому что Скарлетт сделала наше расставание быстрым и не таким болезненным. Она разорвала связь, и я мгновенно ощутила еще большую слабость. И это никак невозможно было скрыть, как бы я ни старалась. - Давай. Приляг на диван, - произнесла Скарлетт. – Полежи немного здесь, прежде чем подниматься в спальню. Скоро тебе станет лучше. Только полежи немного. Мне хотелось прилечь прямо на пол, а точнее упасть на пол, но я не хотела тревожить и пугать Скарлетт, а потому послушно переползла на диван. Она накрыла меня пледом, а сама пошла убирать посуду. Какое-то время я смотрела на пляшущие в камине языки пламени, но они быстро слились в одно пятно, и мое сознание упало во мрак. И это было хорошо. Потому что мое одиночество и последствия разрыва связи не успели стать слишком болезненными. Я не успела осознать, что тот прекрасный мир, в котором я могу вечно обнимать Скарлетт, был всего лишь иллюзией, а реальность здесь, сейчас, и мои руки могут объять лишь пустоту и холод. И все же. В ту ночь я уснула счастливой.