Scarlett

21:16 Скарлетт сдержала обещание. И когда вчера утром я открыла глаза, она уже лежала рядом. Лежала на боку с закрытыми глазами, подложив под голову руку. Она была настолько реальной, что несколько минут я лишь пялилась на нее, пытаясь сообразить, материальная она или нет. Потом я заметила, что Скарлетт не дышит. Она всегда дышала, когда принимала материальный облик, а сейчас ее грудь оставалась мертвенно неподвижной, и лицо ее тоже было застывшим – зрачки не двигались, как это бывает у спящих людей, ни одна мышца не подрагивала. И вместе с тем на труп она тоже не была похожа. Скарлетт была ни живой, ни мертвой, она словно находилась в очень глубоком летаргическом сне или коме. Где-то посередине. Я коснулась ее плеча кончиками пальцев, и как только пальцы провалились в нее, Скарлетт открыла глаза. Она не выглядела сонной или растерянной, она словно и не отключалась вовсе, и в ее взгляде была полная осмысленность, вслед за которой пришла радость, осветившая ее лицо. - Фрэнки! – прошептала она. – Ты проснулась! - А ты? – я улыбнулась ей в ответ, потому что на такую милую улыбку просто невозможно было не ответить. – Ты тоже спала? - Да. Я выключила себя до тех пор, пока ты не коснешься меня и не разбудишь. Сначала я пыталась развлечься прогулкой в прошлое и отправилась в то время, когда мне было тринадцать. У нас тогда работала дико противная горничная, и я не выдержала и в очередной раз напугала ее, появившись в зеркале за ее спиной в виде прозрачной фигуры. Бедняжка так причитала, что мне даже стало ее жалко! Но с другой стороны, так ей и надо! Эта гадина постоянно говорила обо мне мерзости за моей спиной. Мол как ее достало вытирать за мной кровь и стирать мое белье, и какая я отвратительная и как пугаю ее. Вот теперь я действительно ее напугала! – довольная улыбка ненадолго задержалась на губах Скарлетт и вскоре потускнела: - Но даже это нехитрое развлечение не помогло мне забыться. Мне так хотелось поскорее вернуться сюда, к тебе. Те часы, что ты спишь, тянутся для меня дольше, чем десятки лет одиночества в Смитхиллсе. - Ну вот я здесь. Полностью отдохнувшая. И полная сил, должна заметить. И если ты захочешь, я могу сегодня продемонстрировать тебе все, на что способна, - я подмигнула ей, а Скарлетт весело и звонко засмеялась, а затем установила связь на очередные пять минут, чтобы обнять меня. - Мне так нравится обнимать тебя по утрам… - прошептала она. – По утрам ты еще милее, чем обычно. Ты такая… теплая, уютная, такая… живая. Ты словно еще хранишь в себе частичку сонного волшебства и тех миров, где побывала. Это так чудесно, Фрэнки. «Нет, это ты чудесная, - подумала я. – Потому что, будучи мертвой, ты бываешь живее многих живых людей вместе взятых. Потому что у тебя в груди бьется сердце, горячее и настоящее, как маленькое солнце. Потому что, несмотря на сотню лет одиночества в Смитхиллсе, ты не утратила способность любить, сострадать, способность быть человечной. Потому что в глубине души ты так и осталась маленьким и ранимым существом, способным из ничего создать свою собственную реальность, мечту, крошечную вселенную в кармане, в отверстии замочной скважины, вселенную, сотканную из надежд и воспоминаний, кропотливо собранную из осколков и обрывков звуков, запахов, пожелтевших книжных страниц и пыльных корешков. Потому что ты единственный призрак, победивший смерть. Единственный человек, отказавшийся умирать и оставшийся живым несмотря на то, что его физическое тело обратилось в прах. Ты научилась быть живой всем своим существом, самой своей сутью, своим упрямым непобедимым сердцем. Ты – настоящее чудо». - Я люблю тебя, - сказала я вместо всего этого и прижала Скарлетт крепче к себе в эти последние секунды нашей связи. А потом мы провели вместе прекрасный неторопливый день, ни разу не прикоснувшись друг к другу. И это тоже было хорошо. И даже к такому можно привыкнуть, если это твоя единственная возможность быть с человеком, которого любишь. Мы много болтали, ходили гулять в лес, а потом Скарлетт помогала мне приготовить смородиновый морс и испечь печенье. Раньше я никогда не пекла его сама, предпочитая покупное, но Скарлетт уговорила меня попробовать, и эксперимент вышел очень удачным! Печенье получилось хрустящим, с кусочками теплого шоколада внутри. Это случилось как раз когда мы ели печенье, ну, точнее, я его ела. Мы сидели на полу, расстелив поверх ковра пуховое одеяло, чтобы было удобнее. В камине потрескивали дрова, и я чувствовала исходящий от пламени жар, обнимающий и обволакивающий босые ступни и оголенные запястья. - Ты в шоколаде перепачкалась, - с задорной улыбкой сообщила Скарлетт. - Это потому, что мы слишком много его положили! – я попыталась вытереть губы. – Говорила же я, что половинки плитки хватит! - Подожди… сейчас, - она протянула руку, чтобы установить связь и помочь мне справиться с шоколадом. Улыбка еще тлела на ее губах, когда она коснулась моей щеки пальцами, но глаза ее уже были серьезными, и взгляд пристальным, застывшим. Я поставила полупустой стакан морса на журнальный столик и замерла под этим взглядом. Сердце сначала лишь слегка дернулось, потом – сильнее, почти до боли, когда Скарлетт вдруг потянулась к моим губам своими, чтобы избавиться от шоколада весьма нетрадиционным способом. Ее губы оказались горячими и чуть влажными, и поцелуй длился долго, достаточно долго, чтобы я почувствовала, что плыву куда-то, а жар от камина словно нарастает, пробирается под одежду, под кожу, в кровеносную систему, внутрь меня. И тут же навалилась слабость, такая странная слабость, неестественная и в то же время знакомая. - Скарлетт… - я с трудом оторвалась от ее рта. – Ты… ничего не делала со мной? Я… так странно себя чувствую… Я… - Ты, наверное, хочешь прилечь? – она улыбалась одними уголками губ, ярких на фоне бледного лица. - Да… Я… Мне немного жарко и… - Давай, я помогу тебе… - она протянула руки, и я сама не заметила, как она стянула мой свитер и уложила меня в мягкие объятия одеяла, прильнувшего к голой спине. - Скарлетт… Что ты делаешь? Что ты… сейчас со мной сделала? Ее темно-бордовое, почти черное платье зашуршало, когда Скарлетт забралась на меня сверху. - Ничего. Ничего такого. Не бойся, Фрэнки, - она улыбнулась и поцеловала меня в шею. - Скарлетт… - мой затуманенный и какой-то пьяный мозг все еще пытался разобраться в происходящем. Еще минуту назад я ела печеньку и ничего не подозревала, а сейчас лежу на полу, совершенно беспомощная, почти парализованная, с ощущением расползающегося по всему телу жара, находящего волнами и смывающего все посторонние мысли. – Это… опять какая-то разновидность твоего гипноза, что ли? Что ты… делаешь? - Совсем чуть-чуть, - со смешком она прикусила мочку моего уха. - Чуть-чуть гипноза?! - Не совсем гипноза. Я просто помогла тебе побыстрее расслабиться. Вынула из твоего подсознания твои желания. Вытащила их на поверхность, только и всего. - Но я… - Не спорь, Фрэнки. Я знала, что ты начнешь спорить. Захочешь продемонстрировать мне что-нибудь, как ты сегодня утром выразилась. Но знаешь… теперь моя очередь тебе кое-что продемонстрировать. И лучше тебе со мной не спорить. Но я, если бы и хотела с ней поспорить, все равно не смогла бы вымолвить ни слова. Ее мощная парализующая воля обрушилась на меня и подмяла все мои сомнения под себя. - Надеюсь, ты простишь мне эту шалость… - шепнула Скарлетт, и ее дыхание обожгло мне шею. – Я просто решила немножко сэкономить наше время. Его так мало… А я хочу быть с тобой как можно дольше. - Но я… Мне… немного страшно, - прошептала я, с трудом выпуская воздух из отяжелевшей груди. – Я… почти не могу двигаться. - Не беспокойся об этом. Тебе ведь хорошо сейчас? Это состояние тебе приятно? - Да… да… очень. Но я…. - Боишься, я чувствую. Тебе немного не по себе, я знаю, Фрэнки. Но доверься мне, хорошо? Позапрошлой ночью ты просила меня о том же, и теперь твоя очередь, идет? – ее пальцы скользнули мне под лифчик, и это отбило у меня последнее желание спорить. Я была поражена тем, как сильно Скарлетт переменилась за последние два дня, насколько более смелой и раскованной она стала. Она нисколько не смущалась, и ее поцелуи, ее прикосновения были откровенными, настойчивыми и требовательными. Были опустошающими. Мне казалось, что она не только снимает с меня одежду, но и вынимает что-то из меня, из недр моего подсознания, прикасается к чему-то запретному и глубоко спрятанному, удушливо тяжелому. Она раздевала не только мое тело. Она раздевала всю меня. - Смородина и темный шоколад… - прошептала Скарлетт, отрываясь от меня. – Твои губы хранят их аромат… Такой терпкий. Смущение захлестнуло меня волной, когда Скарлетт избавилась от последней детали моей одежды. Холод ущипнул голые бедра, но Скарлетт быстро накрыла меня своим телом. Смородина и шоколад. Это что-то напоминало мне. Этот вкус, вкус чего-то запретного, и так уже было однажды. И это было почему-то больно. Скарлетт прижалась губами к моим ключицам, и я тихонько вскрикнула. Я вспомнила. Подсознание освобождалось. Вкус смородины и крови на губах. Мне было одиннадцать, была зима, и снег шел каждый день, не прекращаясь. В школе отменили занятия, и я грохнулась с лестницы в родительском доме, когда бежала вниз, чтобы посмотреть телевизор. У меня во рту был леденец, и я раскусила его вместе с собственным языком, когда падала. И разбила коленку. Я выплюнула осколки леденца на паркет, выплюнула вместе с собственной кровью, но это было не страшно, потому что я боялась, что это не леденец, а мой зуб. И сразу немного успокоилась, когда убедилась, что зубы все на месте. Во рту щипало. Вкус смородины смешался с солоноватым привкусом крови, и я не плакала только потому, что дома никого не было, и я знала, что мне придется справляться с этой проблемой самой. Но было больно. Язык и коленка страшно болели, и я помню, что все-таки хныкала, когда поднималась в ванную, чтобы достать из шкафчика аптечку. Пальцы Скарлетт были медленными и дразнящими, я вцепилась слабыми руками в одеяло, и по телу прошла волна дрожи. Вкус смородины. Я сидела на полу в ванной и листала журнал. Я забыла про коленку и язык, потому что это был плохой журнал, запретный журнал, спрятанный между аптечкой и коробочкой с бритвенным станком. Журнал с голыми женщинами, который мне нельзя было смотреть. Но дома никого не было, и я смотрела. И я забыла про свою боль. Я смотрела на фотографию девушки с длинными пепельными волосами и в белом обтягивающем платье из прозрачного кружева. На ней не было нижнего белья, и очертания ее груди, ее розовых сосков просматривались довольно отчетливо. И почему-то эта фотография произвела на меня куда большее впечатление, чем снимки абсолютно голых женщин. Это был момент, когда я впервые испытала что-то похожее на возбуждение, неосознанное и пугающее. Я смотрела на нее долго, вкус смородины почти растаял во рту, и я забылась и испачкала журнал кровью. В ужасе, с дико колотящимся сердцем я спрятала его обратно и потом каждый день со страхом ждала, когда родители обнаружат мой проступок и отругают. Они этого так и не сделали. Если отец что-то и заметил тогда, он не подал виду. Я не знала, почему эти воспоминания, эти эмоции вынырнули из тьмы моего подсознания именно сейчас. Ощущение запретности, стыд, детский страх и недетское желание, огнем горящая ссадина на коленке и жар внизу живота. То давнее возбуждение словно наложилось на нынешнее, и оттого стало во много раз сильнее. - Скарлетт… Скарлетт… - я слышала собственный умоляющий хриплый голос. – Пожалуйста… хватит гипноза, пожалуйста… мое тело как будто чужое, Скарлетт, мне так тяжело… - Считай, что это моя маленькая месть тебе. За то, что ты творила со мной позавчера. Без моего согласия, позволь заметить, - она ухмыльнулась, и глаза ее стали совсем темными, словно залитыми чернилами. - Скарлетт, прошу тебя… пожалуйста… Освободи меня, я не буду сопротивляться, клянусь, пожалуйста… - я почувствовала, как слезы щиплют уголки глаз. Такого ужаса и такого желания я не испытывала ни разу прежде. - Хорошо, - она поцеловала меня в губы, и вместе с этим поцелуем пришло освобождение, и тягостное наваждение, сковавшее меня, отпустило, ушло, но желание, навеянное им, безумное, почти животное, первобытное, осталось, и я помню, что громко кричала, когда почувствовала ее пальцы. В какой-то момент она остановилась и смотрела на меня пристально, слушая мое срывающееся дыхание. - Тебе не больно? Я не слишком резкая? Ты была со мной нежнее и осторожнее, но почему-то мне показалось, что самой тебе сейчас хочется не этого. Я не знала, откуда она это знает. Возможно ли, что она не только влияет на подсознание, но и проникает в него мысленно? Возможно ли, что с годами у нее развился еще и дар эмпатии? Или, быть может, одиночество просто научило ее читать желания и мысли людей без слов и лишних просьб, и она знала, просто чувствовала, что мне уже не до нежностей, и хочется быстрее и сильнее, и все равно, даже если больно. - Не больно… - прошептала я. – Пожалуйста, пожалуйста… - больше я ничего не могла сказать, да ей ничего от меня и не требовалось. А потом я лежала на боку, прижавшись к ней, и Скарлетт крепко обнимала меня, чтобы я не замерзла. - Твое сердце еще так колотится…. – шепнула она с легкой улыбкой. – Я боялась, что оно остановится. Вы, живые люди, такие хрупкие. Я и сама была удивлена, что мое сердце выдержало эту невыносимую пытку наслаждением и не остановилось. И я вдруг начала жалеть, что оно еще бьется. Если бы я умерла, я могла бы быть сейчас со Скарлетт, остаться с ней навсегда. И не было бы этих мучительных последних минут. Она дала мне немного отдышаться, а потом попыталась отодвинуться. - Ну все, Фрэнки. Пора. Пусти же меня… Но я не пустила. Я прижалась к ней крепче, чувствуя себя уязвимой и потерянной как никогда. - Нет, Господи, нет, пожалуйста, Скарлетт, не уходи! – я кричала и мяла ее прекрасное платье, которое через несколько минут снова станет идеальным, застывшим и мертвым, неизменным. - Фрэнки, милая, пожалуйста, отпусти… Я ведь никуда не денусь, я буду рядом с тобой, просто ты не сможешь меня обнять… Но я не уйду. - Нет! – и тут я не выдержала и расплакалась, почти навзрыд, как ребенок. Мне хотелось обнимать ее, чувствовать ее тепло, заснуть рядом с ней, и я ненавидела все проклятое человечество, все живое человечество, которому такая роскошь была доступна в отличие от меня. Я не могла прекратить и плакала, и Скарлетт знала, что я не успокоюсь. Она осталась со мной еще на несколько минут, она гладила мою спину, и стоило мне чуть расслабиться, как она снова взяла мое подсознание под свой контроль, почти полностью обездвижив меня, и отодвинулась, наконец, разорвав связь и не глядя мне в глаза. Я снова заплакала. А она укрыла мое дрожащее тело одеялом и легла рядом и заговорила тихонько, как будто баюкала меня: - Как-то поздней осенью, в конце ноября, я нашла в снегу живую бабочку. Было воскресное утро, и вся моя семья ушла в церковь. А меня с собой не взяли, потому что у меня образовались жуткие кровоподтеки на правой щеке. Мне было тринадцать. Я помню, что не расстроилась, оставшись одна. Я воспользовалась этой возможностью, чтобы выбраться из дома и погулять в саду. Голос Скарлетт был таким успокаивающим, что мои всхлипы понемногу начали затихать. Мне хотелось ее послушать. И я закрыла глаза. - На улице уже лежал местами снег, и пахло морозами. И немного смертью, - продолжала девушка. – Столько листьев, цветов и травинок, столько живых существ погибло, уснуло вечным сном. Я прогуливалась по саду, и из моего рта вырывались облачка пара, и мне казалось, что это призраки, крохотные души лесных обитателей. А потом я увидела ее… Ее ярко-красные, с черным кружевом, крылья пылали на снегу, точно россыпь рубинов, точно капли крови. Я никогда не видела такой красоты. Я думала, что она мертвая. Позднее я узнала из энциклопедии, что эта бабочка называется Scarlet Peacock. По-латински Anartia amathea или Алый павлин. Я подошла к ней поближе и присела на корточки. Когда бабочка шевельнула крыльями, мне показалось, что они просто трепещут от ветра. Но когда она сложила крылья вместе и снова медленно расправила, я поняла, что она все-таки живая. Она просто засыпала. Холод настиг ее, и она не успела найти укрытие на зиму. Она погружалась в глубокий летаргический сон, чтобы стать маленьким бесплотным призраком, облачком пара в морозном воздухе. Мне стало ее жалко. Я понимала, что не смогу принести ее домой, но и оставить ее умирать на снегу я тоже не могла. И тогда я отнесла бабочку в часовню. Осторожно, чтобы не прикоснуться пальцами к ее крыльям и не нанести им непоправимый вред, я заставила бабочку переползти на сухой лист дерева и унесла в часовню, чтобы спрятать за алтарем. Я подумала, что когда придет весна, и снова станет тепло, бабочка проснется и сможет улететь. А еще я подумала, что тоже хочу дожить до весны, как и она. Я несла ее в ладонях и гадала, кто из нас проживет дольше. Нам обеим в этом мире было отмерено так мало. И я чувствовала, что она в чем-то похожа на меня. - И что… что… что же было дальше? – я окончательно перестала плакать. Усталость после связи брала свое, мне хотелось просто лежать в теплом коконе из одеяла и слушать голос Скарлетт. – Весной… бабочка улетела? - Да, улетела, - Скарлетт улыбнулась мне. – Я проверяла ее всю зиму, всякий раз, когда мне выпадала возможность выйти в сад. И она была на месте. И как-то, в один из по-настоящему теплых воскресных дней я снова навестила ее и не обнаружила бабочку на прежнем месте. Она сидела на алтаре, и ее алые крылья трепетали. Я видела, как она улетела в распахнутую дверь. Она снова была свободна. И мы обе пережили ту зиму, обе увидели новую весну. Мое сознание уже почти отключилось, но на грани сна и яви я вдруг подумала, что Скарлетт лжет. Я не знала, откуда во мне эта мысль, ведь бабочка и вправду могла выжить и улететь. Мне хотелось бы верить в это. И Скарлетт, наверное, тоже хотелось. Возможно, часть ее сознания поверила в эту красивую выдумку, в это маленькое чудо торжества жизни над смертью. Но была в ее голосе и скрытая боль, которая заставила меня усомниться в ее словах. Мне казалось, что Скарлетт лжет, чтобы утешить меня. Оберегает меня, чтобы не причинить мне лишнюю боль. А свою боль она уже пережила много лет назад, когда ей было тринадцать, и эту боль она загнала поглубже, внутрь своего такого слабого и такого сильного сердца, и придумала красивую историю, в которой никто не умер. Я подумала, как сильно люблю ее. Люблю ту тринадцатилетнюю добрую девочку, какой она была при жизни, люблю ее нынешнюю, настоящую, чье мертвое сердце еще полнится теплом и верой. Люблю ее, рассказывающую мне эту сказку, правдивую или нет, не важно. Потому что сказки нужны нам не для правды, они нужны для того, чтобы верить. А потом я уснула.