Scarlett

16:03 Вчера перед сном, когда я уже переоделась в футболку и штаны (в шортах стало совсем холодно спать, хотя вроде бы уже почти весна), Скарлетт попросила меня заглянуть к ней в комнату. Я сразу догадалась, она хочет показать мне что-то, что так и не показала в прошлый раз, когда я не прошла ее проверку. Внутренне содрогаясь в предвкушении очередного испытания, я последовала за девушкой. Закрыв за мной дверь и заметив мое напряжение, Скарлетт слегка улыбнулась и шепнула: - Не бойся, Фрэнки. Я больше не буду. Садись, пожалуйста, на кровать. Можешь забраться под одеяло, чтобы не замерзнуть. - Мне так потом уходить не захочется! - Ну и оставайся. Я не против, - она прошла к столу и продолжала наблюдать за мной с улыбкой. - Я у себя свет не потушила. - Я потушу. Потом. - Ну ладно, - и я, довольная, полезла в постель Скарлетт под теплое набивное одеяло. Мне почему-то очень нравилась ее постель. И я старалась не думать о том, что много лет назад Скарлетт в этой постели умерла. И другие, незнакомые люди, спали здесь после нее. Все это было незначительно для меня. Главное, что когда-то здесь спала Скарлетт, и эта кровать еще помнила ее сны. Когда я приняла полусидячее положение на подушках и натянула одеяло до самого подбородка, Скарлетт взяла со стола свой потрепанный личный дневник в потемневшей от времени и сырости обложке и присела рядом со мной. - На самом деле я уже очень давно хотела почитать его тебе, - сказала она, не глядя на меня и изучая завитки и выпуклости на обложке, словно видела их не в тысячный раз, а в первый. – Ведь я читала твой дневник, и это было бы справедливо, если бы ты почитала мой. - Это вовсе не обязательно, если ты не хочешь. Не нужно наказывать себя. У всех есть право на свои секреты. - Да, - она кивнула, прикрыв на мгновение глаза, и ее ресницы дрогнули. – Но сдается мне, что свои секреты я хранила слишком долго. Я заперла свои мысли, свои детские мечты на этих страницах, спрятала их от всего мира. Но знаешь, Фрэнки… В глубине души я надеялась, что однажды их прочитает кто-нибудь. Прочитает близкий человек, который сможет понять меня. Все мы, пишущие так называемые личные дневники, втайне жаждем, чтобы наши секреты кто-нибудь узнал. Но не просто кто-нибудь. Мы хотим, чтобы их узнал тот, кто не осудит нас. И я думаю, что настало время поделиться ими с тобой. Не думай, что ты узнаешь обо мне что-то невероятное. Скорее, ты посмеешься над моей наивностью. Я и сама часто смеюсь над собой, когда перечитываю эти строки… - Скарлетт, - я постаралась придать своему голосу твердость и поймать взгляд девушки. – Я не буду смеяться. Обещаю. Мне бы очень хотелось узнать о твоей жизни больше. Узнать о том, какой ты была когда-то. И не нужно стесняться, хорошо? - Хорошо, - Скарлетт, наконец, улыбнулась, и я почувствовала, что она расслабилась. – Тогда я начну… Прошу заранее простить меня за возможные запинки при переводе. Некоторые фразы идеальны по-французски, и мне непросто бывает сходу сообразить, как выразить те же мысли по-английски. - Ничего. Не спеши. Читай потихоньку, - я устроилась на подушке поудобнее и пожалела, что не могу положить голову Скарлетт на плечо. Это было бы так хорошо и уютно. Голос Скарлетт немного дрожал, когда она начала читать, но вскоре девушка успокоилась и продолжила уже со своей обычной интонацией. А я мгновенно перенеслась в девятнадцатый век, совершив, пожалуй, самое невероятное путешествие во времени, какое только доводилось совершать человеку. И я сомневаюсь, что еще хоть кто-то на этой планете может похвастаться тем, что призрак читал ему собственный личный дневник! 13 октября, 1897 года Личный дневник, попытка № 2. Очень долго я не могла взять в руки перо, после того как невоспитанная и во всех отношениях отвратительная горничная (которую, к счастью, уже рассчитали) нашла мой предыдущий дневник, и я застала ее за чтением моих сокровенных мыслей. Но мне тогда было двенадцать лет, а сейчас уже четырнадцать, и больше такой оплошности я себе не позволю. Этот дневник я буду вести на французском языке, потому что горничные не слишком образованы, чтобы понять и половину того, что я намереваюсь излагать. От остальных же домочадцев (в особенности от Мэри, чья потребность совать свой длинный нос в чужие дела ничуть не слабее, чем у той позорной горничной) я собираюсь прятать сей дневник под половицей в своей спальне. Кроме того, у меня имеется смутная надежда, что Мэри больше не сможет чрезмерно интересоваться жизнью своей младшей сестры, поскольку скоро выйдет замуж и покинет Смитхиллс. Она уже шесть месяцев как помолвлена, и пышная свадьба не за горами. Мэри только об этом и болтает. И только и бредит, что о муслиновом подвенечном платье и цветах флёрдоранжа. Мнится мне, что если я прокрадусь в ее спальню посреди ночи, то услышу, как она бормочет об этом во сне. Я же никак не могу взять в толк, с чего ей так хочется поскорее отправиться под венец? Чарльз, ее жених, производит на меня поистине угнетающее впечатление. Я никак не могу отделаться от мысли, что лицо у него точь-в-точь как кофеварка. Любопытно, не продырявливает ли он своим длинным носом подушку, если вдруг ненароком засыпает на животе? А то так ведь можно и задохнуться, наглотавшись перьев. Когда я поделилась этим опасением с Мэри, сестра так сильно разобиделась, что не разговаривала со мной целых два дня. Она сказала, что я просто завидую ей, поскольку познать истинную любовь мне все равно никогда не светит. И надо заметить, что это было бы весьма обидное замечание, если бы я уже не привыкла к подобным репликам от членов своей семьи. Интересно, это нормально, что я к ним привыкла? Впрочем, обижаться мне и впрямь не на что, и сестре я нисколько не завидую, потому что связывать себя узами брака мне не хотелось бы, даже будь я здорова. Все эти любовные перипетии мне совершенно чужды. И, пожалуй, с такой же страстью, с какой моя сестра смотрит в кофеваркообразное лицо своего жениха, я смотрю на карты и атласы мира. В последний год моим кумиром стала знаменитая старая дева Мэри Кингсли. Ах, Господи, как же мне хотелось бы вырасти похожей на эту отважную и прекрасную женщину! В тридцать один год мисс Кингсли сбежала в Африку, имея с собой лишь один саквояж и чемоданчик с книгами. Я так и вижу, как она стоит на пристани, под неистовым лондонским ветром, с гордо поднятой головой и ожидает свой паром, который увезет ее навстречу опасностям черного континента. Мне кажется, что Мэри – самая смелая женщина на всей Земле. Чего она только ни сделала! И спускалась по реке в каноэ, и шлепала крокодилов зонтиком по голове, и вытаскивала из капкана дикого леопарда и (Господи Боже!) общалась с каннибалами из племени фанг! Даже Киплинг сказал о Мэри: «Поскольку она все-таки человек, то должна бояться хотя бы чего-то, но я так и не выяснил, чего именно». И я так долго хохотала над этой фразой, что в спальню ко мне прибежала маменька и прочла целое нравоучение о том, с какой громкостью допустимо смеяться настоящей леди. Но мне совсем не хочется быть леди! Я хочу быть как Мэри Кингсли, хочу уплыть в Африку и увидеть аборигенов. Интересно, они и правда такие же черные, как на картинках в альбомах? Словно угольки с глазами. Ах, если бы я только могла покинуть тюрьму своего дома и отправиться куда-нибудь далеко-далеко…. Родители до сих пор говорят мне, что однажды я поправлюсь и стану обычной девушкой. Я не помню, в какой момент перестала им верить. Любопытно, что делала бы на моем месте Мэри Кингсли? Остановила бы ее болезнь, или она не испугалась бы и этого? Как жаль, что я совсем не похожа на нее. 19 октября, 1887 года Еще немного, и из-за этой предсвадебной болтовни Мэри я лишусь рассудка и стану похожей на нашу покойную (да простит меня Господь) тетушку Луизу, которая на старости лет впадала в истерику при виде свадебных нарядов. Боюсь, что скоро Мэри окончательно доведет меня до исступления, а спрятаться мне совершенно негде, ведь я даже из дому уйти не могу. Сейчас Мэри носится со своим приданным, она так горда им, что показала мне свои платья уже дюжину раз. Вынуждена сознаться, что я испытала ничто иное как зависть при виде таких нарядов, которые я не смогла бы носить, даже если бы имела их в своем гардеробе. Мэри обзавелась пятью осенними платьями – из синего шелка с отделкой из черного бархата, из зеленого шелка с пышными очаровательными воланами, бордовым шелковым платьем с более темной отделкой из лент, прелестнейшем платьем из китайского шелка и юбкой коричневого цвета с корсажем. Кроме того, Мэри стала счастливой обладательницей нескольких легких кисейных платьев, одного вечернего платья из белого муара и белого тюлевого бального наряда, расшитого алыми цветами. Когда я хотела дотронуться до последнего платья, сраженная его необычайной красотой, Мэри в ужасе потянула платье на себя и выкрикнула: «Нет! Испачкаешь!». Меня это задело, поскольку Мэри прекрасно знала, что моя рука абсолютно чистая, и все раны на ней затянулись еще месяц назад. Однако должна заметить, моя старшая сестра, хоть и являет собой до крайности самодовольную особу, все же не лишена природной чуткости и единственная из всей семьи поддерживает со мной приятельские отношения. Поэтому она тотчас же ощутила смущение от собственной грубости и с виноватым видом предложила мне: «Если хочешь, то я могу прикинуть к тебе это платье. Ты встань перед зеркалом, а я встану сзади и подержу платье за плечики, чтобы оно не касалось тебя». И в тот момент мне бы вспомнить про собственную гордость, но я не смогла. Мне было до боли и горечи в животе стыдно, но я не смогла отказаться. Это платье было таким красивым, словно его создали ангелы. И стоя перед зеркалом, и глядя на свое отражение, я представляла, что этот роскошный наряд принадлежит мне. И что настанет день, когда я явлюсь в нем на пышное торжество, и все будут шептаться: «Смотрите, какая красивая юная леди! Как она изящна и легка!». О да, я понимаю, что мой удел – это свободные сорочки немарких цветов, и что в такой наряд я смогу облачиться разве что в самых прекрасных снах. Но в тот момент перед зеркалом я ощутила необъяснимый, идущий откуда-то из глубин моего существа прилив счастья. У меня были лишь пустые мечты, но они принадлежали только мне, и в своих мечтах я всегда была и всегда буду королевой. И даже когда я увидела в отражении за спиной ухмыляющееся лицо своей сестрицы, это не омрачило моего счастья. Я даже подумала, что буду скучать по Мэри, когда она покинет наш дом. 8 ноября, 1897 года Сегодня наша матушка о чем-то очень долго говорила с Мэри в ее спальне. Когда матушка ушла, а я проникла в комнату сестры, та выглядела перепуганной и бледной. Но стоило мне начать задавать вопросы, как Мэри тут же раздулась от гордости, точно мыльный пузырь. Мне удалось добиться от нее, что матушка рассказывала ей о том, какие супружеские обязанности ей предстоит выполнять после свадьбы. Вот уж никогда бы не подумала, что наша добропорядочная матушка поднимет эту запретную тему! Но как бы там ни было, теперь Мэри ведет себя как посвященная в какую-то страшную и древнюю тайну. Она словно вступила в некий религиозный орден и своим серьезным лицом теперь пугает меня. Что же такого страшного могла ей сообщить матушка? Неужели она поведала Мэри, что той придется предстать перед Чарльзом нагишом? Я слышала, мужья могут попросить своих жен раздеться, если им того хочется. Бедняжка Мэри! Но главное, чтобы ей самой не пришлось лицезреть своего суженого без исподнего. Кошмар, одним словом. И какой вообще в этом толк – разглядывать друг друга в чем мать родила? Не понимаю. Наверное, Мэри Кингсли была бы со мной солидарна. Когда мы вдоволь насмеялись над кофеваркообразным лицом жениха Мэри, Скарлетт сначала погрустнела, предаваясь воспоминаниям о шикарном приданном сестры, а затем сильно смутилась от собственной непросвещенности в сексуальных вопросах и бросила читать, закрыв лицо дневником. - О Господи, какой позор, - выдавила она глухо. – Я уже и забыла, что писала здесь такие позорные вещи! Моя наивность граничит с глупостью! Я не выдержала и рассмеялась, хотя обещала этого не делать. - Но ведь это правда, Скарлетт, - давясь смехом, прохрипела я. – Если честно, я тоже не понимаю, какой толк в том, чтобы смотреть на голого мужчину. Лесбиянкам никогда не оценить всю прелесть этого занятия! Она отодвинула дневник от лица и слабо улыбнулась мне. - Тебе смешно, Фрэнки, а ведь я в самом деле думала, что дети появляются только если мужчина и женщина женятся и живут вместе. Не от каких-то конкретных физиологических действий, а просто по факту брака. - Но не забывай, что тебе было всего четырнадцать! И ты жила в такое время, когда все так думали. Я помню, даже слышала поразительную историю про викторианскую эпоху. Супружеская пара не могла завести детей, и когда женщина пошла к врачу, выяснилось, что она… как бы это сказать… не совсем женщина. А ее муж даже не понял, что женился на гермафродите. - Ох! – Скарлетт удивленно выдохнула и тут же расслабилась еще больше, рассмеялась. – Ну тогда я, получается, еще не самое отсталое создание на этой планете. - Определенно. Ты самое милое создание на этой планете. Больше мы не говорили на тему викторианского секса и плавно перешли от разговоров к действиям. Скарлетт установила связь, бросила дневник на столик и обняла меня за шею. После нескольких минут поцелуев она замерзла и забралась ко мне под одеяло. А еще через несколько минут мои руки уже вовсю блуждали у нее под юбкой. В этот раз мы решили не снимать одежду, чтобы не тратить на это время. Да и Скарлетт явно не терпелось показать, что ее пуританская отсталость теперь в далеком прошлом. И когда все закончилось, и Скарлетт разорвала связь, пристроившись рядом на боку, я, борясь со сном и усталостью, пробормотала, боясь, что утром эта мысль уже ускользнет: - Как жаль, что я никогда не была в Африке. Сейчас мне было бы, что рассказать тебе. Я даже не знала, что тебя так интересовала эта страна в юности… - В те годы Африканский континент был в моде, - Скарлетт улыбнулась, снова погружаясь в воспоминания. – Англичан манила экзотика этой удивительной страны. Лондон казался мне таким серым и мрачным по сравнению с залитыми солнцем саваннами. А мистические истории о таинственных ритуалах аборигенов и их черной магии заставляли нас с сестрой дрожать под одеялом по ночам. Я все мечтала о том, чтобы наш отец побывал в Африке и привез нам какие-нибудь сувениры. Какие-нибудь маски или зубы на веревке. Поразительно, не правда ли? Современные дети мечтают о том, чтобы родители подарили им айфоны, а я мечтала о зубах на веревочке. Но как бы там ни было, наш отец не увлекался путешествиями и наукой. Он был крупным промышленником, и ничего кроме дел его не интересовало. А ведь если бы он только захотел отправиться в Африку, это не стало бы для него проблемой. Наша семья могла себе позволить практически что угодно. Наш годовой доход составлял более пятисот фунтов, а в те времена это было весьма неплохо. Я улыбнулась, представляя, как четырнадцатилетняя Скарлетт вешает на шею зубы вместо ожерелья. Почему-то представить это оказалось совсем не сложно. - А эта Мэри Кингсли, я смотрю, была твоим кумиром. Ты постоянно про нее пишешь. Уж не была ли ты влюблена в нее, часом? - Влюблена?! – Скарлетт снова повысила голос до визга. – Ничего подобного! Я просто уважала ее! И преклонялась перед ее храбростью! И мечтала встретиться с ней лично! И отправиться с ней в Африку… - Ну, короче, ты была влюблена в нее, - я зевнула. - Ну, разве что совсем чуть-чуть, - Скарлетт вдруг перестала дуться и улыбнулась мне. - Короче, после того, как мы с тобой отправимся в рай, и я найду свою Чарли Брайтли, ты тоже найдешь Мэри Кингсли и возьмешь у нее автограф. Наши кумиры ждут нас на Небесах. - Договорились! – обрадовалась Скарлетт. – Если хочешь, я еще немного почитаю тебе, чтоб ты скорее уснула. Я согласилась, молясь лишь о том, чтобы не отрубиться сразу, и Скарлетт начала читать. 2 декабря, 1897 года Эта зима выдалась такой холодной, что я даже не могу выглянуть в сад и полюбоваться деревьями, небом и уходящим вдаль лесным массивом. Окна в доме покрылись толстой коркой инея, испещренной прекрасными узорами. Я словно сижу в некой изысканной тюрьме, у которой вместо решеток ледяная паутина. Однако… тюрьма от этого не перестает быть тюрьмой. Впрочем, как и всегда, от грустных мыслей этой зимой меня спасает чтение. И сейчас я совершаю поистине удивительное и невероятное путешествие вместе с героями книги «Двадцать тысяч льё под водой» Жюля Верна. Я была просто поражена, когда морское чудовище оказалось на самом деле огромной подводной лодкой! И когда профессор Аронакс встретился с капитаном Немо, этим таинственным отшельником, у меня чуть сердце из груди не выскочило! Капитан Немо очень неоднозначный персонаж, и этим он понравился мне. Он удалился от всего мира, потому что возненавидел общество и ушел жить в морские глубины. Вот это я понимаю, сила духа! Он мог бы убить профессора и его команду, чтобы те не раскрывали его тайну, но сохранил им жизнь, предложив путешествовать вместе с ним. И я искренне не понимаю, почему герои считают себя его пленниками! Ведь это же редкая удача – отправиться в кругосветное путешествие на огромной подводной лодке! Уж я бы точно не отказалась, если бы за мной приплыл капитан Немо и забрал из этого проклятого дома подальше (причем, желательно, чтобы он сделал это до свадьбы Мэри, чтобы я больше не слышала ее восторженного мышиного писка). А еще мне очень хочется есть. Я пишу и ощущаю льющиеся из кухни запахи еды – слуги уже готовят ужин. Но боюсь, сегодня мне придется обойтись простой водой, ибо даже ее мне пить больно. Вчера я съела печенье и ободрала им горло, поэтому глотать теперь просто невыносимо. Зима – всегда непростое время для моей кожи, она сильно сохнет, и появляется больше трещин. И мне так хочется сейчас просто устроиться на теплой мягкой постели, в каком-то одном положении, в котором у меня ничего не болит, и погрузиться в мир Жюля Верна. Узнать дальнейшую судьбу профессора Аронакса, и читать, читать так долго, что глаза начнут слипаться, и я забуду про голод и неприятное жжение в горле, и смогу, наконец, уснуть. Уснуть в любом положении. И возможно, если я очень захочу, и если мне очень-очень повезет, то во сне я даже увижу капитана Немо. И он пригласит меня на борт своего железного морского чудовища, которое унесет меня в черные недра океана. Далеко-далеко, от всего этого мира. И от Мэри. Аминь.