Scarlett

12:00 Иногда у меня появляются идеи, которые потом очень долго не дают мне покоя. Даже не знаю, возможно, это просто особенность моего характера, или же особенность всех больных параноидной шизофренией. Я скорее склоняюсь ко второму варианту, ну да ладно. Лиз всегда считала эту мою «помешанность» на чем-то даже плюсом, потому что именно она помогала мне заканчивать все книги, которые я начинала писать. Помешательство на какой-то идее, которую мне до смерти хотелось выразить, помешательство на персонажах, через которых мне хотелось донести свои мысли, избавиться от своих страхов, выплеснув их, как выплескивают ведро с грязной водой. Все это делало меня той, кто я есть. Но, к сожалению, или к счастью, я помешивалась в своей жизни далеко не только на собственных книгах. В периоды тяжелых обострений это была одержимость какой-то бредовой идеей, вроде идеи о том, что Лиз передает тайные послания молочнику и как-то странно прощается с Ником, уходя из салона, словно передает ему некий шифр о следующей встрече. Эти идеи, кажущиеся мне сейчас абсолютно дикими, внезапно и совершенно незаметно становятся вдруг логичными и ясными, точно последовательность простых чисел или теорема Пифагора. Мое перевернувшееся с ног на голову сознание принимает их с огромным энтузиазмом. И я начинаю искренне недоумевать, почему не додумалась до этого раньше. Ведь это было прямо перед моим носом! Поэтому сейчас я отношусь с некой осторожностью и опасением к любым посетившим меня озарениям. Ибо в большинстве случаев это не озарения, а просто бред, который мой распухший мозг выдает за действительность. Не знаю, к какой категории можно причислить озарение, посетившее меня вчера. Скарлетт относится к нему скептически, а мне это кажется отличной, даже гениальной идеей! Она пришла мне в голову, когда я была в астрале. Мы со Скарлетт планировали погулять по ночному лесу и насладиться его мистической тишиной и сонным покоем. Я выбралась из тела и как всегда посмотрела на него с некоторой долей страха, словно это было вовсе не мое тело, а враждебный двойник, который вот-вот откроет глаза и схватит меня мертвой хваткой за запястье. Я никак не могла поверить, что это лишь тело, пустая оболочка. Пустая. Но если она пустая, это значит, что ее можно заполнить. Причем… заполнить не только мной. В голове сразу вспыхнул вопрос, которым Лиз доставала меня несколько месяцев назад, когда я только познакомилась со Скарлетт. Лиз все спрашивала, не может ли Скарлетт завладеть моим телом, вселившись в него. Я так и постеснялась задать Скарлетт этот вопрос, но сейчас, когда я сама увлеклась всеми этими астральными путешествиями, вопрос вернулся сам собой и встал острой костью в горле. Скарлетт уже двигалась к окну, чтобы покинуть комнату, когда я окликнула ее и спросила, может ли она вселиться в мое тело, пока я отсутствую. Скарлетт замерла и как-то странно посмотрела на меня. Я не могла растолковать ее взгляд, но глаза ее потемнели, а губы напряглись и сжались. - Нет, Фрэнки, я не могу этого сделать, - отозвалась она после секундного замешательства. – Если я попытаюсь вселиться в твое тело вместо тебя, твоя душа тут же вернется обратно. В одном теле не могут существовать две души. - Но если я не стану возвращаться обратно? Ну, в смысле, моя душа не станет. Если я позволю тебе это сделать? Она покачала головой, ее глаза еще больше потемнели. И что-то начало подсказывать мне, что этот разговор ей как-то не очень нравится. - Это произойдет независимо от твоего желания, Фрэнки. Твоя душа запрограммирована возвращаться обратно, как только твое тело подвергнется чужеродному воздействию. Ты просто проснешься в своем теле, как будто тебя что-то разбудило и все. Я не стала спрашивать у Скарлетт, откуда она это знает. Ответ был очевиден, и мне не хотелось лишний раз злить ее. Скарлетт уже пыталась вселиться в тела спящих людей. - Ну хорошо, - я почесала затылок, поразившись тому, что у меня может что-то чесаться в астрале. – Душа автоматически возвращается в свое тело. Но что если душа покинула его навсегда? Что если она уже ушла на Небеса? Ну, не знаю, например, человек только что умер, или лежит в коме, и его души больше нет на Земле. В таком случае ты могла бы вселиться в его тело? Скарлетт задумалась и снова ответила не сразу. Мне показалось, я различила в ее чуть приоткрывшихся губах и приподнявшихся бровях растерянность. - Не знаю, Фрэнки. Я никогда не пыталась сделать ничего подобного. - Но как ты думаешь, это могло бы сработать? - Возможно. Такая вероятность есть, - ее глаза снова сузились, и я поняла, что больше говорить об этом она не будет. – Так что же, может, мы все-таки прекратим тратить время на пустую болтовню и отправимся погулять? Или ты так и собираешься любоваться своим спящим телом? Может, тебе лучше вернуться? А то я начинаю подозревать, что ты соскучилась по нему. - О, нет, нет! Конечно, нет, - и, натянув улыбку, я последовала за Скарлетт. – Все в порядке. Идем. Мы больше не говорили об этом, но я не переставала об этом думать, снова и снова. И я знала, что Скарлетт об этом тоже думает. Моя идея заронила в ее сознании мысль, которую ей, возможно, хотелось бы отогнать, но она не в состоянии это сделать, поскольку ей самой интересен результат. Я решила больше не поднимать эту тему первой и дать Скарлетт время подумать. Я уверена, что когда мысли о жизни в новом теле улягутся у Скарлетт в голове, она сама заговорит об этом. Я так хотела вернуть свою жизнь, но вернула лишь наполовину, понимаешь? Я не смогла вернуть своих ощущений, своих снов, своих простых человеческих желаний, будь то желание посидеть в прохладной тени деревьев или выпить клюквенный чай. Я забыла об этих желаниях, потому что больше не была живой. И в итоге вместо того чтобы продолжать жить, как мне хотелось, я лишь смотрела на жизнь других людей, проходящую мимо меня, словно старый фильм на экране телевизора. Мой опыт позволяет сказать – в этой жизни нам не дано коснуться всего, к чему тянется сердце. Нет, Скарлетт, я с тобой категорически не согласна. И я уверена, что подумав, ты тоже изменишь свое мнение. Вопрос лишь в том, хватит ли у тебя смелости попробовать? Прекратить, наконец, быть всего лишь наблюдателем по ту сторону экрана, и начать проживать свою жизнь. Пусть и в чужом теле, но все же. Возможно… мы сдаемся слишком рано, Скарлетт? Возможно, мы смогли бы быть вместе в полном смысле этого слова не только на Небесах. Клюквенный чай и яркие волшебные сны? Почему бы и нет? Это то, чего ты заслуживаешь, Скарлетт. То, чего заслуживает маленькая девочка, которая мечтала покорить Африку и морские глубины вместе с капитаном Немо. Ту девочку ты не имеешь права предать. 4 января, 1888 года Мирабелла. Когда я нашла ее сегодня в ящике комода, под ворохом ночных сорочек, я была несказанно поражена тому, что еще год назад буквально не расставалась с этой куклой. У меня где-то даже лежат все ее платья. Кажется, в шляпной коробке на шкафу… Мирабелла. Глупое и бесполезное создание. Лучше бы я вела дневник вместо бесконечных бесед с ней. Мне хочется запрятать ее куда-нибудь, чтобы никогда больше не видеть, ибо эта кукла теперь – лишнее напоминание о моей былой наивности, колющее глаз. Чувствую себя очень плохо в последнее время, даже пишу с трудом. Кожа на пальцах вздулась и в некоторых местах порвалась, словно старая ткань. Менять повязки приходится очень часто, ведь я до ужаса боюсь заражения крови, поскольку знаю, какой мучительной может быть подобная смерть. Я не боюсь боли, да и сколько можно ее бояться? Вряд ли меня ждет что-то более болезненное, чем огромная трещина по всей спине, которую я заработала в прошлом году, неудачно повернувшись во сне. Тогда я плакала, наверное, в последний раз. И в последний раз говорила с Мирабеллой. Но я боюсь утратить связь с реальностью, боюсь впасть в лихорадку, в беспамятство и больше не очнуться. Боюсь потерять свои мысли, свои мечты, забыть миры, живущие в моей голове. Если меня не станет, то что будет с тем маленьким садиком, в котором я люблю гулять в своих мыслях? Наверное, там наступит вечная осень, и сухая мертвая листва засыплет заброшенную беседку. А прудик зарастет камышами и вязкой бурой тиной. Тот мир, который я выдумала и в котором могу свободно передвигаться, исчезнет вместе со мной. И мне страшно. Я не хочу, чтобы он умирал. Слышала вчера разговор Мэри с матушкой. Мэри причитала, что боится рожать детей, потому что у них может быть та же болезнь, что и у меня. «Пусть лучше они умрут родами, чем будут жить такими!» – восклицала она. Больше я не стала подслушивать и ушла в свою комнату. Я заперла дверь и долго, очень долго перевязывала свои раны на пальцах, мечтая о том, чтобы у Мэри родились дети с моим недугом. Хотя бы один. Пусть будет такой же, как я. Почему лишь я одна должна страдать? Иногда мне кажется, что я одна на всем земном шаре с этой проклятой болезнью, и мне очень хочется, чтобы был кто-нибудь еще, кто мучился бы так же сильно. Я осознаю, что это грешно, и что за подобные мысли меня могут ожидать мучения и после смерти. Но мне нет до этого никакого дела, и каяться в своих грехах я не буду. Все равно никто не берет меня с собой в церковь. Для подобных мне Господь свои двери уже закрыл. 26 февраля, 2017 года, понедельник 11:44 В последнее время я отучила Скарлетт неслышно появляться рядом со мной и пугать до смерти. И если она не стучит в дверь, то идет так, чтобы я ее слышала. И еще до того, как я обернусь и увижу ее, мой слух уловит стук каблучков по паркету, шуршание сминаемых юбок, тихий вздох или скрип половицы. Но вчера вечером Скарлетт нарушила все эти негласные правила, установленные между нами, и появилась безо всякого предупреждения, материализовавшись сзади меня на подлокотнике дивана. Я сидела на диване и делала пометки в блокноте к своей книге, я не заметила ее присутствия, но мне вдруг стало холодно. Мне казалось, что откуда-то идет сквозняк, и, поежившись, я обернулась и обнаружила, что у сквозняка есть имя. - Скарлетт! – заорала я, и ручка полетела из моих дрогнувших пальцев на пол, а я сама повалилась на диван, непроизвольно отшатываясь от девушки. Я боялась, что она вновь обидится на меня за эту реакцию, и жаркий стыд тут же расползся по животу, но Скарлетт продолжала спокойно сидеть и смотреть на меня безо всякого выражения. Абсолютно безо всякого выражения. Ее взгляд был пуст, он словно смотрел не на меня, а в пустоту за мной, в червоточину, всосавшую в себя минувшие столетия, и в ее немигающих зрачках застыло время, покрывшись инеем. Наверное, мне никогда не узнать, о чем она думала в тот момент. Иногда мне кажется… что я до конца так и не смогу понять Скарлетт. Во всяком случае, до тех пор, пока сама не умру. Мертвый человек может понять живого. А вот живой мертвого – никогда. Даже если ты шизофренический писатель с богатым воображением. Есть вещи, которые наш замкнутый человеческий умишко вместить не может. Это был мир Скарлетт, простирающийся за границами привычных нам рамок. - Скарлетт? – я попыталась вернуть ее в реальность, потому что меня пугало ее молчание. В последние дни, после того нашего разговора о вселении в человеческое тело, Скарлетт вела себя странно. Она по-прежнему не пыталась заговорить со мной об этом, и не похоже было, что она сердилась, но она все же как будто отдалилась от меня. Стала более молчаливой, более задумчивой, менее смешливой. Мне сложнее было пробить ее броню, и все чаще я натыкалась лишь на отрешенное молчание. И тишину. Скарлетт не только почти не говорила со мной, она еще и не дышала. Я заметила это не сразу, мне просто казалось, что чего-то не хватает, но я никак не могла понять, чего. Тишина. А потом я заметила, что Скарлетт больше не производит звуков дыхания, которые она создавала раньше специально для меня. Тишина. Ей просто надоело? Она сердится на меня? Или задумалась о чем-то, и дыхание заставляет ее отвлекаться попусту? Не знаю, почему, но я боялась спрашивать у нее об этом. - Фрэнки… - в ее голосе прозвучало легкое эхо, и Скарлетт пересела на диван, ближе ко мне. Не знаю, почему, но меня вдруг объял лютый ужас, и мне впервые захотелось отодвинуться. – А если бы у меня в самом деле получилось бы забрать чужое тело и жить в нем, ты была бы счастлива? Мне не очень понравилась формулировка «забрать чужое тело», но я решила не обращать на это внимания, обрадовавшись, что Скарлетт вообще заговорила на эту тему. - А ты разве не была бы сама счастлива? – спросила я. – Ты могла бы прожить эту жизнь так, как всегда хотела. В здоровом теле, полном возможностей. Разве это не прекрасно, Скарлетт? Мы с тобой могли бы путешествовать, ты увидела бы мир за пределами Смитхиллса, ты столько всего могла бы попробовать! - Да, - Скарлетт смотрела на меня, не моргая. Я заметила, что она не только не дышит больше, но и не моргает. И даже не знаю, что ужаснуло меня больше. Ее черные зрачки вперились в меня и не отпускали ни на секунду. – Все это очень красиво звучит, Фрэнки. Очень заманчиво. И я могла бы попробовать это сделать, если бы когда-нибудь вдруг нашлось подходящее тело… - Но? Тебя что-то останавливает? Что-то пугает? - Я не уверена, что это возможно, Фрэнки, только и всего. Подобные вещи… идут вразрез с земным мироустройством. Я и так уже нарушила слишком много законов, покинув Небеса и оставшись здесь. Но это… вселение в пустое человеческое тело… В какой-то степени это кощунственно. Это против Бога. И, возможно… это обошлось бы нам дорого. Возможно, это не осталось бы безнаказанным, Фрэнки. - С каких это пор ты боишься нарушить божественные законы? – удивилась я. – Тебя ведь никогда не волновали подобные вещи! К тому же… ты не делала бы с этим телом ничего ужасного. Оно просто продолжило бы жить с другой душой внутри. Что в этом такого? - Но тело – это не съемная квартира, Фрэнки, - ее глаза сузились. – Ты осознаешь, что у этого человека, возможно, были бы родственники и друзья, которым бы все это не понравилось. Найти тело безо всяких связей с внешним миром и забрать его себе – задача не из легких. - Да… Об этом я действительно не подумала… Но все равно, это не так уж и критично! Уверена, что мы что-нибудь придумали бы, если бы захотели. Если ты правда хочешь вернуть себе жизнь в полном смысле этого слова, то мы могли бы сделать все возможное, чтобы осуществить это. - И что бы мы делали потом? - Потом? Ну, не знаю, например, отправились бы в Африку! Почему бы и нет? Мы получали бы от жизни все, что только можно! - Все, что мы не успели получить? Мы обе? – ее потусторонний взгляд наконец-то смягчился, и в нем мелькнуло что-то человеческое. - Да, вот именно! – я обрадованно уцепилась за этот отголосок человечности. - Но ведь у меня было бы совсем другое тело, Фрэнки. Ты уверена, что смогла бы к нему привыкнуть? Я была бы уже не совсем я… - снова изучающий взгляд, пытающийся снять с меня кожу и проникнуть в самую суть моих чувств, препарировать мое сердце, вынув из него ответ на извечный вопрос: «Ты уверена, что любишь меня, Фрэнки?». - Уверена. Мне не важно, каким было бы твое новое тело. Главное, чтобы ты была живой и здоровой. Ну и конечно…. Я была бы тебе очень признательна, если бы ты выбрала женское тело. Все-таки с мужскими телами у меня есть определенные трудности, и не обещаю, что я смогла бы к такому привыкнуть. Скарлетт усмехнулась и перестала «снимать с меня кожу». - Хорошо, Фрэнки. Я учту твои пожелания. Но мне нужно подумать. Не все так быстро и не все так просто. Мы обе должны как следует обдумать этот вопрос. Я согласилась с ней, и через некоторое время Скарлетт вновь оставила меня, чтобы я могла вернуться к своим заметкам по книге. Однако мне было уже не до книги. В голове не осталось ничего кроме мыслей о Скарлетт и ее возможном новом теле. Где его взять? Что вообще можно делать в таких случаях? Не подавать же объявление в газету: «Ищу свободное человеческое тело. Женское. Желательно живое, но пребывающее в глубокой коме без надежды на выздоровление. Без навязчивых родственников, супругов, детей и т.д. Если вы обнаружите такое тело, пожалуйста, будьте добры позвонить по следующему телефону: 65-88-15-139». Боюсь, что первым, кто позвонил бы мне в этом случае, был бы офицер полиции. 17 января, 1888 года Хвала Небесам, дата свадьбы моей дражайшей сестрицы наконец-то определена! И 15 апреля Мэри Монтгомери станет миссис Чарльз Ротшильд. Мне осталось терпеть весь этот предсвадебный ад два месяца. Намекнула сегодня матушке, что хотела бы после отъезда Мэри в мужний дом занять ее комнату, потому что она более просторная, светлая и уютная. Матушка опустила взор долу и посетовала, что ей необходимо решить этот вопрос с отцом. Разумеется, я ни на йоту ей не поверила. Моему отцу решительно все равно, какую комнату занимает любой из его отпрысков, поскольку сам он обретается лишь в кабинете, родительской спальне и изредка – в обеденной. Иногда мне кажется, что если попросить отца принести какой-нибудь предмет с чердака, он попросту заблудится в собственном доме. Матушка же не хочет, чтобы я занимала спальню Мэри по одной причине – боится, что я ее запачкаю. Моя спальня самая маленькая в доме, потому что никто не ждал, что мне понадобится большая. Все пророчили мне смерть еще в младенчестве, но уж в раннем детстве точно. И даже сейчас, когда я каким-то чудом, божьим благословением или же проклятием, все же дотянула до четырнадцати лет, мне не хотят отводить более просторную комнату, потому что это невыгодно и неудобно. Вдруг уже через пару месяцев меня не станет? Я только зря испорчу прекрасную спальню, оставив на ней несмываемый отпечаток своей неприятной глазу болезни, и, разумеется, после меня никто из членов семейства уже не захочет в этой комнате обитать. Это объяснение так кристально ясно и прозрачно, однако матушка никогда не набралась бы решимости сказать мне это прямо в лицо. Полагаю, она даже себе не смогла бы в подобном признаться. Что ж, я должна быть благодарна своим родителям хотя бы за то, что они не заперли меня в мансарде, как поступают в некоторых семьях с детьми-уродами, чтобы скрыть от всего мира сам факт их существования. Моя тюрьма гораздо больше одной комнаты – это целый дом. В котором я буду жить до конца, как бы скоро он ни наступил. Сейчас мне уже все равно. Я даже не очень расстроилась из-за отказа матушки. У меня есть книга «Вокруг света за 80 дней», а ужасная рана на шее, из-за которой мне было больно поворачивать голову последние две недели, почти затянулась. Поэтому я могу сказать, что сегодняшний день решительно неплох. Даже прекрасен по сравнению с некоторыми другими днями. Сегодня все хорошо, и Бог по каким-то причинам расщедрился и дал мне небольшую передышку. 4 февраля, 1888 года Я наказана. Подумать только, но даже в моем положении меня умудрились наказать, заперев в комнате, несмотря на то, что моя свобода и без того до крайности ограничена. Об исполнении наказания позаботился сам отец, впрочем, надо отдать ему должное, он меня и пальцем не тронул, в то время как моему брату или сестре обязательно досталась бы крепкая затрещина. Чувствую ли я себя виноватой за содеянное? Отнюдь. Я чувствую лишь глубочайшее удовлетворение. И если бы я могла, я повторила бы представление на бис. Сегодня вечером в нашей семье был званый ужин. Приходила чета Глостеров с детьми. Мистер Глостер является деловым партнером отца с недавних времен, и сим ужином они решили, так сказать, укрепить отношения. К этому приему моя матушка и весь домашний персонал подготавливались целую неделю. Мэри подбирала наряд несколько дней, а кухарка составила список кушаний, увидев который, я буквально изошла слюной. Чего только стоил лосось под соусом из омаров, бланманже, ванильная шарлотка и апельсиновое желе. Я тоже подобрала себе наряд, позаботившись о том, чтобы платье закрывало все неприглядные участки моего тела. Весь вечер, не пообедав толком, я мучилась от восхитительных ароматов, разносящихся по всему дому, и стоило мне начать приготовляться к ужину, как в спальню мою явилась матушка и заявила, что мое присутствие за столом нежелательно. Конечно же, я могла поужинать у себя в комнате, но спускаться к гостям и «пугать детей», как выразилась матушка, мне было не дозволено. От такой несправедливости мне захотелось плакать, но злость оказалась сильнее обиды. Я злилась, что матушка не сообщила мне об этом раньше и позволила готовиться к ужину так, словно я нормальный член семьи. Даже выбрать платье позволила. Я злилась, что Мэри будет там внизу, а я буду сидеть одна в спальне, так, словно меня не существует вовсе, словно я уже умерла. Я злилась, что, несмотря на мое относительно недурное состояние здоровья, мне отказывают в этом ужине, единственном развлечении в скучной череде одинаковых дней моей жизни. У меня зажили все раны на лице, а раны на шее и руках не были бы видны под платьем. Конечно, были еще раны на ладонях, но я не собиралась размахивать ими перед детьми Глостеров. Я злилась, потому что дело было не в ранах, не в моей болезни, а в том, что я альбиноска. Вот, что напугало бы глупых отпрысков Глостеров и стало бы неприятным, мозолящим глаз, обстоятельством для них самих. Мой странный внешний вид. Ненужные и неудобные вопросы, испорченное настроение и пересуды за спиной. И клянусь, дорогой дневник, что поначалу я твердо решила это стерпеть. Однако в середине их треклятого званого ужина моя гордость возобладала над рассудком, и я пустилась во все тяжкие. Я принарядилась в платье, но не в то, которое выбрала изначально, а в более открытое, чтобы все могли полюбоваться на отвратительные раны на моих руках и шее. Кроме того, я распустила свои белые волосы, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что я альбиноска, и даже если бы мистер Глостер был наполовину слепой, он все равно понял бы, что со мной что-то не так. И в таком виде я спустилась в гостиную, вежливо поздоровалась с ошалелыми гостями и устроилась в кресле у камина. Впрочем, просидела я там недолго, потому что отец позаботился о том, чтобы увести меня как можно скорее, а матушка в это время едва ли не со слезами извинялась перед Глостерами, чьи дети от ужаса начали кричать, будто поросята под ножом мясника. Мне не было их жаль. Я напугала их и была горда этим. Я сделала их ужин неловким и неудобным, я испортила вечер, но я не позволила им похоронить меня заживо. Я была позорным обстоятельством, но я была живой. И никому я не позволю закопать себя в могилу раньше времени. В итоге я сижу взаперти, без ужина и воды, и мой младший брат обозвал меня «страшной дурёхой», но зато Мэри, от которой я вовсе не ожидала ничего подобного, постучалась в мою комнату и, дождавшись, когда я подойду к двери, громко прошептала: «Ты молодец. Ты правильно поступила». И неважно, сколько продлится мой комнатный арест, важно, что я давно не чувствовала себя такой живой. И эта свобода, этот дух приключений и бесстрашия, каким дышат герои моего любимого Жюля Верна, сегодня глоток этого сладкого воздуха достался и мне.