Scarlett

11:10 Вчера Лиз снова меня отфутболила. Это начинает нравиться мне все меньше. Точнее, мне и раньше это не нравилось, а теперь я уже начинаю бояться. Скарлетт сказала, что Лиз нужно время. Но сколько времени? Мы даже по телефону теперь не разговариваем. Мне и правда страшно. И не знаю, то ли всему виной ее вчерашний отказ от встречи, то ли еще что, но ни вчера, ни сегодня у меня не получается писать. Все шло прекрасно, пока я не добралась до последних страниц книги. До ключевых глав, в которых Ребекке и Морису предстоит расстаться навсегда. Я планировала это расставание с самого начала. Не только потому, что не люблю хэппи-энды и не верю в них, но и потому, что они действительно не могли быть вместе. Ведь Морис уже пятьдесят лет как покойник. И я не стала облегчать ему задачу и позволять питаться энергией живых людей, чтобы обрести материальный облик. Мой Морис, в отличие от Скарлетт, оставался бестелесным призраком на протяжении всего романа. Он становился человеком из плоти и крови лишь на один день, а в остальные же дни их любовь с Ребеккой была исключительно и бесповоротно платонической. И мне было жаль их обоих. Это было слишком близко для меня теперь. Ведь когда я планировала эту историю, я сама еще не испытывала подобных терзаний. Муки бестелесной любви, страдания от невозможности быть вместе, изгрызающие сердце подобно тупым безжалостным червям, точащим ствол умирающего дерева – всего этого я не знала. И теперь, когда Скарлетт обрела материальность и была со мной каждый день, я начинала все больше и больше жалеть Мориса и Ребекку. За что я так обошлась с ними? Зачем разлучаю с такой беспощадностью? Я не могу отделаться от мыслей, что буду наказана за это. Понимаю, насколько бредово это звучит, ведь это всего лишь персонажи, скажет человек, далекий от писательства. Но для нас, сочинителей историй, это все не просто персонажи. И Морис с Ребеккой стали для меня, пожалуй, самыми близкими персонажами, а потому причинить им боль и закончить эту историю так, как я планировала изначально, мне особенно тяжело. Я представляю, что чувствовала бы на месте Ребекки, и мое сердце каменеет. Если бы Скарлетт внезапно вернулась на Небеса, а я осталась одна, я уже никогда не смогла бы оправиться. Ничто в этом мире не помогло бы мне принять эту потерю и жить с ней дальше. Если бы Бог поступил так со мной, я, как и Скарлетт, никогда не смогла бы Его простить. Но для Мориса и Ребекки Богом являюсь я сама. И, как выяснилось, моя жестокость по отношению к выдуманным мной же личностям имеет свои пределы. И я просто не могу их перейти. Мне кажется, что если я разлучу Ребекку и Мориса, то настоящий Бог накажет меня и заберет у меня Скарлетт. Я думаю об этом снова и снова. Это становится очередной моей навязчивой идеей, параноидальной идеей, которых у меня появляется так много в периоды обострений. Быть может, моя ремиссия уже заканчивается? Я так и не смогла поделиться своими переживаниями со Скарлетт. Не знаю, почему. Я как будто и перед ней тоже в чем-то виновата. И даже с Лиз я не могу толком поговорить и обсудить свои сомнения, как раньше. Все так изменилось… Моя жизнь, оказывается, была такой зыбкой. Кажется, пора мне позвонить Джонни и признаться, наконец, в своей писательской несостоятельности. До отъезда я эту книгу не закончу. 31 марта, 2017 года, суббота 22:39 Довольно долго не писала, была занята самокопанием и сборами в дорогу. Но сегодняшний день нуждается в том, чтобы описать его. Потому что я, кажется, помирилась с Лиз. Если, конечно, так вообще можно сказать про сложившуюся ситуацию, ведь мы с ней и не ругались вовсе. Просто сильно отдалились друг от друга. Не по моей вине, между прочим! Всю последнюю неделю я слонялась по Смитхиллсу, чувствуя себя его новым неприкаянным привидением. И даже несмотря на то, что Джонни не стал ругать меня и разрешил сдать окончание книги еще через месяц (невероятная щедрость со стороны любого агента), мое настроение не особенно поднялось. Не помогла даже наша со Скарлетт поездка в Брайтон, где теперь, в хорошую погоду, гулялось намного приятнее. Мы даже сладостей из кондитерской поели. И мне стало лучше, но лишь чуть-чуть. Скарлетт ничего у меня не спрашивала. Мы не говорили про мой писательский затык, потому что она видела, насколько эта тема для меня болезненна. И даже если бы она спросила, я все равно не смогла бы признаться ей в своих страхах и в том, что днем и ночью я только и думаю о том, что случилось бы со мной, если бы она покинула меня, как Морис покинет Ребекку. А сегодня утром, когда до нашего путешествия по Африканскому континенту оставался всего один день, Скарлетт вдруг заявила, отрезая мне второй кусок шоколадного пирога за завтраком: - Съезди сегодня в Лондон, Фрэнки. - Что?! Зачем? – опешила я, ведь еще минуту назад мы обсуждали наши любимые породы собак, в частности, ретривера и немецкую овчарку. - Затем, что тебе нужно встретиться с Лиз перед тем, как мы уедем. Ты ведь даже не сказала ей про Африку, - Скарлетт медленно, с помощью лопатки, переложила кусочек мне на тарелку и облизала испачканные в шоколаде пальцы. - Она сама не давала мне случая, чтобы рассказать… И какой смысл мне к ней ехать? Она опять наврет, что занята. - А ты езжай без предупреждения. Просто зайди к ней в гости и поговори. Прошло уже достаточно времени. Если ты не попытаешься растопить лед между вами сейчас, он станет еще толще. А Лиз не сделает первый шаг. На этот раз его должна сделать ты, Фрэнки. - Ты… правда так думаешь? – я очень удивилась подобному предложению от Скарлетт. Я силилась уловить отблески ревности в ее глазах, но она не смотрела на меня. Ее взгляд был опущен, а голос звучал уверенно и спокойно, словно Скарлетт заранее взвесила каждое свое слово. - Да. Я думаю, что именно так тебе и следует поступить. Не нужно уезжать, ничего не сказав ей. И я подумала, что Скарлетт права. Я теряла Лиз, и это угнетало меня с каждым днем все больше, я ощущала это почти физически, словно с моим телом ежедневно происходили какие-то необратимые изменения, а я, зная это, ничего не могла поделать, никак не могла остановить этот смертельный процесс. - Спасибо тебе, - шепнула я Скарлетт перед уходом, набрасывая шарф на шею. Она провожала меня, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Одетая в темные леггинсы и свободную рубашку в красно-черную клетку, с моим платком, теряющимся в волосах, она казалась такой тоненькой и маленькой, что мне вдруг остро захотелось обнять ее и спрятать в полах своего пальто. - Да не за что, - она улыбнулась, а ее глаза угольками сверкнули в вечной полутьме прихожей. – Мне не хотелось бы, чтобы вы с Лиз перестали общаться из-за меня. Я очень надеюсь, что у вас все наладится со временем. - Я тоже! Спасибо еще раз, - я поцеловала ее на прощание, а она провела ладонью по моей щеке, чуть задержав на мне взгляд, словно хотела что-то запомнить в моем лице, и отпустила. И я поехала в Лондон. Я не стала звонить Лиз, как Скарлетт и советовала. Я только надеялась, что не застану ее с кем-нибудь, потому что продолжала подозревать, что Лиз все-таки завела себе новую девушку. Купив сладости к чаю, я поднялась на лифте на одиннадцатый этаж, невольно вспомнив, как в этом лифте стояла Салли, и содрогнувшись от ужаса. Когда Лиз открыла мне дверь, на ее лице появились такое замешательство и шок, что мне захотелось ее сфотографировать, до того она была забавной. - Фрэнки! – заорала она, как будто я могла забыть собственное имя. – Какого хрена ты сюда приперлась?! Сегодня суббота! - Ты одна? – поинтересовалась я, не обращая внимания на ее возмущение и проталкиваясь в квартиру. Тишина. Посреди гостиной корзинка с грязным бельем. Романтической обстановкой и не пахнет. Но мне все равно хотелось убедиться. - Нет, не одна! – заорала Лиз. – В моей спальне черный мужчина! - Так я и думала. Всегда подозревала, что между тобой и этим Дэмианом что-то есть. Лиз не выдержала и улыбнулась. И спросила уже мягче: - Ты что, окончательно спятила, Фрэнки? Конечно, я тут одна. И надеюсь, ты приехала сюда не для того, чтобы это проверить? - Нет, - ответила я. – Я приехала, чтобы увидеться с тобой. Она опустила взгляд, явно смутившись. И забормотала: - Ладно, проходи уже, раздевайся. И пакеты давай. Ты ограбила кондитерскую, я смотрю? - Ага, - я отдала ей пакеты и закрыла дверь. Я была рада, что Лиз не гонит меня в шею, снова шутит и орет на меня, совсем как раньше. Это значило, что еще не все для нас потеряно. Пока я раздевалась, Лиз выложила покупки, поставила чайник и отнесла корзинку с бельем в ванную, куда она ее, судя по всему, и несла, когда я столь бесцеремонно вломилась в ее квартиру. - Ну? Так что случилось? – спросила она, усаживаясь рядом со мной на диван и шумно выдохнув. - Да ничего не случилось. Я что, уже просто так к тебе прийти не могу? – обиделась я. – Ты постоянно избегаешь меня, вот я и решила одолеть тебя штурмом. Я думала, что она начнет возражать и отнекиваться, отрицать тот факт, что в последнее время ведет себя странно, но Лиз молчала и рассматривала свои пальцы. Без колец. Дома она всегда их снимала. - Что случилось с тобой, Лиз? – спросила я, набравшись смелости и уже не в силах остановиться. - Все в порядке, - ответила она глухо. – Ты права… я вела себя не очень хорошо с тобой. На то были свои причины, но мне не хотелось бы говорить об этом, Фрэнки. Скажу лишь, что ты ни в чем ни виновата. Как и Скарлетт. Мне просто хотелось побыть одной. Но сейчас… все в порядке. Не волнуйся, пожалуйста. - Значит, все у нас по-старому? - Да, - она, наконец, посмотрела на меня и улыбнулась. – Все по-старому. А ты рассказывай давай, что нового у тебя? - Все отлично. Завтра мы улетаем в Африку. - В Африку? – Лиз уставилась на меня. – Ты серьезно? Или это какой-то новый мем, который я пропустила? - Нет, мы правда хотим туда слетать. Скарлетт с детства мечтала там побывать. Вот я и подумала, почему бы и нет? – и я в подробностях рассказала обалдевающей Лиз о нашем плане, о приблизительном расписании путешествия, о местах, которые мы собираемся посетить. Когда я закончила, у Лиз был только один вопрос, которого я ждала и к которому готовилась. - Все это реально звучит очень круто, - сказала она. – Но… ты уверена, что хорошо себя чувствуешь? Ты обсуждала свои планы с доктором? Мне хотелось бы упрекнуть ее в том, что она три недели не интересовалась моим здоровьем, а теперь вдруг снова им озадачилась, но я прикусила язык. - Обсуждала. Доктор Робинсон очень позитивно отнеслась к моему путешествию. Она считает, что это как раз то, что мне нужно. - Правда? - Правда, - спокойно ответила я, подавив очередную обиду от ее недоверия. – Можешь сама позвонить ей и спросить. - Ну… что ж. Это здорово, Фрэнки! – она снова улыбнулась. – Только пообещай мне, что будешь там осторожна, хорошо? Все-таки Африка – жутковатое место… Все эти страшные болезни, страшные люди, которые там живут… - Конечно. Я буду осторожна, и Скарлетт за мной присмотрит. Все будет хорошо. И Лиз снова улыбнулась, но улыбка ее вышла натянутой и кислой, а подрагивающие пальцы выдавали сильное волнение за меня, которое она пыталась задушить. Я впервые ехала куда-то без нее, впервые так далеко, и, очевидно, что заботу обо мне она по-прежнему не могла всецело переложить на Скарлетт. Как бы ни старалась. Это волнение грызло ее. - Лиз… - я чуть наклонилась к ней. – Правда. Поверь мне. У меня все очень хорошо, я не ощущаю никаких признаков начинающегося обострения, хоть сейчас и весна. И я уверена, что за две недели ничего страшного со мной не случится. Ты же знаешь, что обострения всегда наступают плавно, и их легко отследить. - Да… - она кивнула, и на этот раз в ее улыбке появилась искренность. – Ты права, все будет хорошо. И я рада, что ты наконец-то съездишь куда-то, развеешься. Возможно, мне самой не помешал бы отпуск, надо бы подумать об этом… За чаем мы обсуждали, куда Лиз могла бы съездить, вспоминая свои любимые города и страны, где мы уже были, и страны, которые мы так и не успели посетить. В итоге Лиз остановилась на Чехии, потому что всегда хотела увидеть Прагу весной. - Попробую попросить у Ника отпуск через месяц. Смена обстановки мне и правда не помешает. Я… как будто вымоталась. Все мое вдохновение, вся моя страсть к творчеству, к живописи, все это словно растаяло вместе со снегом. Я ничего не хочу, и это… угнетает. - Ты тоже? – поразилась я. – Ты тоже это чувствуешь? И я рассказала Лиз о своем потерянном вдохновении и о том, как застряла на последних тридцати страницах. Лиз слушала меня очень внимательно, с серьезным видом человека, который сам близок к творчеству, и для которого все эти муки – не пустой звук. - Да… Я так и думала, что ты разведешь Мориса и Ребекку в конце. Ты всегда так делаешь. - А теперь не могу! – я уже едва не рыдала от собственного бессилия и никчемности. – Я всегда знала, как эта книга должна закончиться, а теперь, когда дело дошло до концовки, я просто не могу ее написать! Их страдания словно мне по сердцу режут, понимаешь? - Понимаю. Ты принимаешь все это очень близко, потому что отношения Ребекки с Морисом похожи на твои отношения со Скарлетт. - Да… - я смутилась от того, что она так быстро меня раскусила. - Это очень глупо… Но я боюсь, что если разлучу своих персонажей и причиню им боль, то это… как бы… вернется ко мне. - Ну так не разлучай их, - сказала Лиз просто. – Измени своим первоначальным планам. Зачем делать что-то против своего сердца? Если это настолько ранит тебя, не делай этого. Просто измени финал. - Я не могу… Весь смысл книги от этого поменяется. - А в чем ее смысл? В трагизме? – когда дело касалось моих книг, Лиз всегда задавала такие прямые вопросы, что я терялась. - Нет, нет, конечно. Смысл в том, что жизнь и смерть не могут существовать рядом. Морис исполнил свое предназначение, он исправил свои грехи, он узнал настоящую любовь, и он готов покинуть этот мир и идти дальше. Он и Ребекка из разных миров. Они пересеклись на какое-то время, но теперь снова расходятся, потому что у каждого из них своя дорога. Смысл в том, что люди, которые встречаются на нашем пути и которых мы любим, не обязательно будут с нами всю жизнь. Некоторые люди просто играют какую-то очень важную роль в жизни друг друга, а потом уходят. Потому что нужно двигаться дальше. Даже если это очень больно… Идти в разных направлениях. И даже если я сделаю для Мориса и Ребекки хэппи-энд, я сама в него не поверю. Это будет противоречить моей основной идее. Да и какой здесь может быть хэппи-энд? Морис… всего лишь призрак. Он никогда не обретет плоть и кровь. - Но… Скарлетт когда-то тоже была всего лишь призраком, - осторожно возразила Лиз. – Однако… ваша любовь совершила невозможное. Разве смерть может быть преградой для настоящей любви? Я задумалась. - Нет… Не может. Наверное. - Тогда в чем дело? Разве ты сомневаешься в том, что вы со Скарлетт одолели смерть? Почему то же самое не могут сделать твои герои? Я снова задумалась, а Лиз продолжила: - Пришли мне свою книгу. Если ты уже отправила ее Джонни, то можешь отправить и мне, не правда ли? Я знаю, обычно ты не терпишь, когда тебе дают советы по поводу сюжета, и уж тем более, по поводу окончания, но все же… Мне правда очень хотелось бы почитать эту историю. - Конечно! – я даже обрадовалась, что Лиз проявила к моей книге прежний интерес. – Сегодня же пришлю! - Отлично, - она с улыбкой подлила мне еще чаю. И вроде бы тема была закрыта. Но вопрос Лиз не давал мне покоя. Почему я не верила в то, что Морис и Ребекка могли бы быть вместе? Ведь мы со Скарлетт смогли. У нас все получилось. Получилось в реальности, а книги и должны быть отражением реальности. У нас все получилось, и я действительно верила в это. Верила ли? Верила ли я в это всей душой, а не только лишь разумом? Ведь если меня грызли сомнения и страх потерять Скарлетт, значит… моя вера не могла быть абсолютной. Но в тот день я не хотела думать об этом. Потому что передо мной была еще полная тарелка пирожных, а рядом смеялась Лиз. Снова смеялась и снова подшучивала надо мной. И к нам пришел Дэмиан, черный мужчина, над которым мы тоже долго смеялись, когда он попытался вытащить лапкой чайный пакетик из моей стоящей на краю столика чашки. И все мои страхи, все мои терзания по поводу писательского кризиса остались где-то там. За дверью этой квартиры. 5 июня, 1888 года Сегодня был один из тех редких дней, когда на улице выдалась не слишком жаркая, не слишком холодная и не слишком сырая погода, и мне удалось испросить разрешение у матушки на то, чтобы немного почитать в саду. Она усадила меня в самых густых зарослях ракитника, в тени огромной ивы, чтобы уж точно никто не смог обнаружить меня и задаться вопросом, почему я вся такая белая, точно призрак. Мне был выдан ровно один час, по истечении которого я пообещала беспрекословно последовать за горничной, которая придет забрать меня. Раньше матушка не позволила бы мне даже этого жалкого часа, но теперь, с уходом из нашей семьи Мэри, она стала более мягкой и уступчивой в отношении меня. И я пыталась читать принесенную книгу, но свежий воздух, исполненный ароматами цветов и трав, такой сладкий после моей душной комнаты, что казалось, я могу попробовать его на вкус, беспрестанно отвлекал меня и звал с собой в мечтательную негу, и в итоге я отложила книгу и позволила себе погрузиться в свои извечные несбыточные грезы. Какой была бы моя жизнь сейчас, если бы я была абсолютно здоровой? Как бы я выглядела, чем занималась бы? Я любила воображать это, и когда я сидела на прохладной деревянной скамье и слышала пение зябликов, поверить в это было легче всего. Думаю, что у меня были бы темные волосы, такие же, как у моей сестры Мэри и у отца. Густые и чуть вьющиеся, почти черные волосы, и голубые или зеленые глаза. Мне бы хотелось, чтобы они были зелеными, я очень люблю этот цвет, потому что он напоминает мне о лете и солнечных бликах в листве деревьев, чья крона словно тоже наполняется сиянием изнутри. Думается мне, что я могла бы быть очень хорошенькой, если бы у меня были темные волосы и зеленые глаза. Я обязательно носила бы платья из темно-зеленого, насыщенного изумрудного и оливкового бархата. А еще мне непременно пошел бы яркий красный цвет. Сейчас я стараюсь избегать его в одежде, потому что он лишь подчеркивает бледность моей кожи и красноту ранок на ней. Цвет крови. Он лишний раз напоминает мне о собственном пороке. У меня было бы много красивых платьев, не меньше, чем у Мэри. А еще я, конечно же, ходила бы в школу, как другие девочки. Я изучала бы арифметику, английскую литературу и географию, сидя за тесноватой партой из темного дерева, а учительница читала бы мои сочинения перед всем классом. Мэри рассказывала, что как-то ее сочинение удостоилось публичного прочтения, и она едва не лопнула от гордости. Должно быть, это и правда очень приятно, когда тобой гордятся взрослые. Мне никогда не доводилось испытывать этого чувства, но я часто стараюсь вообразить его. А еще я уверена, что в школе у меня была бы лучшая подруга. Мэри дружила с двумя девочками – Розой и Патрицией, и часто ругалась с родителями из-за того, что они не разрешали пригласить ее подруг в наш дом. Но у меня была бы всего одна подруга. Единственная и самая близкая, родственная душа. Она любила бы читать книги о фантастических приключениях и далеких путешествиях, и мы часами могли бы обсуждать прочитанное. У нее были бы светлые волосы и, может быть, тоже зеленые глаза. Она была бы очень доброй и мягкой, у нее был бы тихий голос, и она всегда говорила бы как будто немного шепотом. Мы понимали бы друг друга с полуслова, а может даже, угадывали бы мысли друг друга. И, конечно же, мы непременно писали бы друг другу длинные письма, когда на летних каникулах она уезжала бы куда-нибудь далеко, и мы не могли бы встречаться каждый день. Мы безумно тосковали бы друг по другу, но тем радостнее и счастливее была бы наша встреча осенью. И я мечтала о лучшей подруге на протяжении всего отмерянного мне часа в саду, мечтала до тех пор, пока не осознала, что в один прекрасный день моя подруга вышла бы замуж за какого-нибудь кофеваркообразного Чарльза или чайникоподобного Роджера с ужасно длинным носом и лысоватой головой. И отчего-то от этой мысли мне стало так дурно, что не спасал даже свежий воздух. И когда пришла горничная, я обрадовалась, что хоть кто-то наконец-то вырвал меня из этих жутких фантазий, и попросила заварить для меня мятный чай. Чай немного помог мне успокоиться, и теперь я в состоянии сделать эту запись. Неужели, Господи, неужели, впервые за почти пятнадцать лет моей жизни я нашла наконец-то хоть какую-то положительную сторону в своей болезни? Да, у меня никогда не будет лучшей подруги, родственной души и самого близкого человека. Но зато мне не придется наблюдать за тем, как этот человек выйдет замуж и отдалится от меня, изменится, как изменилась моя сестра, и перестанет писать мне красивые письма. Всего этого не будет, а значит, не будет и сопутствующих страданий. И в какой-то степени моя болезнь, моя физическая боль защищает меня от боли душевной, от жестокости внешнего мира, внутри которого мне никогда не придется жить. Смитхиллс – моя тюрьма, но и моя крепость. И не зная любви, я никогда не испытаю боль.