Scarlett

22:00 Она что-то скрывает от меня. Вообще-то я никогда не отличалась внимательностью к близким людям, потому что постоянно обитала в мире людей выдуманных, но в случае со Скарлетт игнорировать очевидное не получается. Нездоровая бледность ее лица с каждым днем нравится мне все меньше. Скарлетт не высыпается, потому что ее мучают какие-то кошмары, о которых она никогда не рассказывает мне. Она говорит, что не помнит, но, Господи, кого она пытается обмануть? И сколько раз я сама точно так же обманывала Лиз, отворачиваясь к окну и щурясь от немилосердного утреннего света, ощущая ее недоверчивый взгляд, ощупывающий мою спину? Она знала, что я лгу, и я знала, что Скарлетт лжет мне тоже. Эти кошмары мучают ее уже давно, с наших первых дней в Африке, но Скарлетт так и не нашла в себе сил признаться мне в этом. Я могу лишь догадываться о том, что снится ей. И я догадываюсь. Ее мучает чувство вины за содеянное, и, наверняка, ее кошмары связаны с этим. Возможно, она, как и я, слышит, как темная вода зовет ее в свои объятия? Костлявые объятия смерти, холодные щупальца Ктулху, обитающего на дне черноротой бездны. И мне горько признавать это, но вместо того чтобы поделиться со мной мрачными тайнами своей души, Скарлетт продолжает убегать от меня и от себя самой, причем в прямом смысле. Когда прошлой ночью я проснулась от сильного приступа жажды (совершенно очевидно, что мне не стоило съедать на ночь соленые фисташки в таких количествах), я выбралась из постели тихонько, стараясь не разбудить Скарлетт, и спустилась на кухню. Напившись, я уже хотела возвращаться, как вдруг услышала, что за спиной громко скрипнула половица. И, возможно, я не придала бы этому значения, если бы за этим не последовал тихий вздох. Скарлетт. Она слишком отвыкла скрывать свое присутствие от живых людей и утратила навык безупречного управления астральной оболочкой. - Скарлетт? – позвала я. – Не прячься от меня. Пожалуйста. Она материализовалась напротив, возле обеденного стола. На ней было надето темно-серое платье, сливающееся с сумраком комнаты, а ее длинные белые волосы, от которых я уже успела отвыкнуть, были свободно распущены и волнами серебряных завитков падали на плечи. Я вдруг вспомнила, какие они на ощупь, эти волосы, мягкие и прохладные, точно шелк, щекочущие ладонь. Она не смотрела на меня, отвернувшись к окну. Совсем как я, когда пыталась обмануть Лиз. - Скарлетт, - я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно тверже. – Возвращайся в свое тело. - Это не мое тело, - ответила она тихо, по-прежнему не глядя на меня. Я заметила, что ее грудь оставалась неподвижной. Скарлетт даже не пыталась дышать. - Скарлетт! – я ощутила волну отчаяния, подкатывающую к горлу. – Ну зачем ты так? Ведь ты уже почти привыкла к этому телу! А если тебя что-то мучает, что-то тревожит, эти твои кошмары, просто поговори со мной. И мы с этим справимся, я уверена! Она легонько качнула головой, а ее волосы, вместо того чтобы последовать за движением шеи, остались лежать неподвижно. И внезапно нереалистичность всего ее облика, от которой я тоже успела отвыкнуть, парализовала меня липким ужасом. Мне хотелось вернуться наверх, в свою постель, обнять теплую Скарлетт, которую я так сильно полюбила в ее новом облике, обнять и забыть о том, что видела здесь, внизу. Просто сон. Очередной твой кошмар, Фрэнки. И мне было стыдно от этого. Стыдно и горько. Она вдруг повернула голову и посмотрела на меня пристально, словно ощутила вдруг волну моего неподконтрольного страха. Я внутренне сжалась, я думала, что она рассердится, как это всегда бывало с ней раньше, и глаза ее потемнеют и сузятся, утратив всякий блеск, всякие признаки жизни. Но лицо Скарлетт, напротив, вдруг смягчилось. - Хорошо, - сказала она просто. – Иди в постель. Я тоже сейчас вернусь. - Правда? – спросила я с испугом, который не смогла скрыть. - Правда, - улыбнулась она. И Скарлетт не обманула меня – когда я поднялась в нашу спальню, она уже сидела на кровати, проснувшаяся, бледная, и устало терла покрасневшие глаза. Я не сдержалась, во мне рвались любовь, нежность и ядовитое чувство вины, и я обняла ее, и она просто обняла меня в ответ и шепнула: - Фрэнки… Прости меня. Я расстраиваю тебя. Я… никак не могу стать до конца человеком. - Скарлетт! Ну что ты! Все в порядке, прошу, не говори так. Я понимаю, как бесконечно много ты делаешь для меня, и я никогда не стала бы просить о большем… - Если хочешь… Если хочешь, Фрэнки, я… больше не буду покидать это тело. Буду оставаться внутри него и днем, и ночью, если ты этого хочешь. Я этого хотела. Господи, как я этого хотела. Но сказала: - Нет-нет-нет, Скарлетт, нет! Не нужно насиловать себя… И если тебе это необходимо, если для тебя это своеобразная отдушина, то я никогда тебя в этом не упрекну… Она чуть отстранилась, посмотрела на меня припухшими ото сна блестящими глазами, коснулась кончиками пальцев моей щеки и произнесла: - Это… не то чтобы отдушина, Фрэнки. Мне нравится, правда нравится жизнь в теле Джессики, хоть я до конца и не смогла привыкнуть к превратностям плоти… И я не представляю, как вы… живые люди, боретесь со своими снами. С… плохими снами. Я все время думаю о том, через что прошла ты из-за своей болезни. Сколько кошмарных видений ты перенесла, запертая в собственном теле, без возможности покинуть его. Наверное… я не такая сильная, Фрэнки. Я так не могу. Мне все время хочется сбежать, и я бегу. Я не могу посмотреть своим кошмарам в лицо. Тогда я подумала, что, наверное, ей все-таки снится не бездна воды, зовущая ее, потому что ту бездну Скарлетт не боялась. Ей снилось что-то другое. Что-то мучительное и стыдное, о чем она не могла рассказать даже мне. - Скарлетт… пожалуйста, - взмолилась я. – Расскажи, что тебе снится. Даже мне становилось немного легче, когда я в свое время рассказывала Лиз о том, что видела. Это облегчит тяжесть твоей ноши, вот увидишь! - Фрэнки, милая… - она взяла мое лицо в ладони и слабо, вымученно улыбнулась. – Я знаю, знаю, как сильно ты хочешь мне помочь. Но ты не в силах этого сделать, поверь мне. Никто не в силах. Я постараюсь справиться с этим сама, обещаю. Я постараюсь стать сильнее. В конце концов, это всего лишь кошмары, не так ли? Я вздохнула, выпуская засевшую в горле горечь. Непроходимая стена. Погребальный саван. Мне никогда его не снять с ее сердца. - Иди ко мне, - прошептала я, потому что обнять ее как можно крепче – это все, что я могла сделать. – Возможно, так, рядом со мной, они оставят тебя в покое. Все, кто приходят к тебе во сне. И со вздохом облегчения Скарлетт устроилась у меня на плече, и я гладила ее короткие непослушные волосы, и мы лежали так без сна и в молчании очень долго. Мы лежали так до самого рассвета. 16 октября, 1899 года В комнате так темно… А у меня даже нет сил встать и зажечь свечу. Писать, лежа в постели, до ужаса неудобно, но сесть за стол у меня тоже нет сил. Я прикована к постели уже неделю, и, возможно, на этот раз я более не покину ее. Вот почему мне так важно сделать эту запись, даже если она станет для меня последней. Я что-то слышу… Какой-то шепот из туалетной комнаты. Нет. Там же никого нет. Это просто мысли мои путаются от лихорадки, словно тонкие нити в неумелых руках. И мне все время кажется что-то, чудится нечто, чего на самом деле нет. Из ванной… Чьи-то голоса, шепотки… Нет, сейчас тихо. И мне нужно писать, писать быстрее, ибо температура к вечеру у меня вновь поднимается, и я не уверена, что смогу пережить эту ночь. На прошлой неделе я сбежала из дома и теперь расплачиваюсь за этот опрометчивый поступок своей болезнью. Впрочем, я нисколько не жалею о содеянном. Это было утро воскресного дня, ясное, ослепительно яркое и холодное, и я в очередной раз осталась в доме одна, проводив всю семью на церковную проповедь. Пробравшись на кухню, пока кухарка отлучилась за молоком, я украла из буфета два мягких творожных печенья, пахнущих ванилью и кардамоном, сунула их в карман платья и прокралась в прихожую, а оттуда, с пальто в одной руке, снова вернулась в кухню и вышла на улицу через заднюю дверь, ведущую прямиком в сад. Я не планировала этого накануне, все случилось так быстро, что я и сама не поняла до конца, что делаю, и когда я очнулась, ледяной осенний ветер уже хлестал меня по щекам, а я улыбалась, смеялась, не могла остановиться, я дышала так глубоко, что в груди становилось больно. Да, я сбежала из дому, и пускай мне уже исполнилось шестнадцать лет, я нисколько не стыжусь своего ребяческого поступка. Я осознавала, какой выговор устроят мне родители, я уже ощущала твердый немигающий взгляд отца на своем лице, но мне было все равно. Единственное наказание, которое он мог определить мне – это заточение в комнате, но для человека, у которого вся жизнь – одно лишь сплошное заточение, это ничего не значило. Мне хотелось свободы, пусть и временной, пусть и иллюзорной, точно прекрасный и теплый сон, окутывающий сознание мягким облаком розоватого тумана, но если это единственная возможная для меня свобода, то я буду рада и ей. Рада бесконечно. Я выбежала за ворота и еще какое-то время бежала по жухлой грязно-коричневой траве, похожей на ржавую проволоку, вдыхала запахи сырой земли и далеких костров, и сердце мое колотилось натужно и отчаянно. Но бежать слишком долго я не могла, потому что была слишком слаба, и мои легкие не привыкли к подобным нагрузкам, поэтому, еще не добравшись до леса, я замедлилась и пошла пешком, ныряя от солнечных лучей в тень вековых сосен. Да. Я была свободна в тот момент и сейчас, закрывая глаза, я могу вернуться в тень тех сокровенных деревьев и ощутить под подошвами мягкую почву, в которую проваливаются каблуки, усыпанную желтоватыми иглами и красно-рыжими листьями. Я шла по узенькой тропинке вперед, все дальше и дальше, мне хотелось затеряться в лесу и никогда из него не выходить. Я подумала тогда, что это не такой уж плохой способ окончить эту жизнь, хотя о подобном я не думала уже давно. Моя жизнь и так скоро окончится, мне ни к чему спешить. И в тот момент мне хотелось насладиться ею, этой ускользающей хрустально-хрупкой жизнью в полную силу. Поэтому я бродила по лесу, теряясь в его однообразных тропках и просеках, останавливаясь изредка, чтобы полюбоваться мшистыми оврагами цвета темного малахита и высоким небом, проглядывающим обрывками сквозь путаные сети ветвей, уже потерявших первые листья. Я начала приходить в себя не скоро, и даже не холод стал тому причиной, а боль (всегда боль) в пальцах от натирающих туфлей. По дому я никогда не ходила в туфлях так долго. Мысль об обратной дороге и смерти от заражения крови уже мешала мне по-настоящему наслаждаться своим побегом и этим крохотным, урванным у судьбы кусочком свободы, поэтому я потихоньку побрела домой. Обратный путь я нашла не сразу, несколько раз свернула не туда и плутала еще довольно долго. К тому времени я замерзла до зубовного стука и дрожи в коленях, съела свои печенья и истерла ноги в кровь. Но… я была счастлива. Даже тогда, трясясь от влажного, пробирающего до костей холода, я была необъяснимо счастлива. И да, по возвращении меня ждал тот еще концерт, впрочем, по большей части мать и отец радовались, что я все еще жива, и ругали меня не так сильно, как я ждала. А на следующий день я слегла с высокой температурой и подозрением на воспаление легких. За эту тяжелую душную лихорадочную неделю меня несколько раз навещал доктор, и лицо его было так серьезно, что я отрешилась ото всякой надежды встать на ноги. Ну, что же, возможно, так будет даже лучше. Ускорив свою кончину, я избавлю семью от тяжелого груза, который они тащили шестнадцать лет, и они наконец-то смогут вздохнуть спокойно. Я же ни о чем не жалею. Я устала цепляться за жизнь, такую болезненную, бесполезную и отчаянно-одинокую. И я счастлива, что перед смертью мне удалось побыть наедине с природой и пережить эти невероятные мгновения полного умиротворения и покоя. Я была словно лесная нимфа. Я ощущала волшебство. В окружающем мире. Внутри себя. И мне не страшно умирать. Больше нет. 11 ноября, 1899 года И все-таки волею Провидения я не умерла. По каким-то своим причинам Бог оставил меня в живых еще на неопределенный срок. Что ж, не могу лгать, что я не рада этому. Последний месяц, когда я практически не поднималась с постели, был очень тяжелым, но оттого мое выздоровление и возвращение к жизни кажутся еще более приятными. Так всегда бывает после затяжной болезни, когда тело, причинившее столько неудобств и страданий, вдруг начинает оживать, начинает испытывать прежние, уже позабытые наслаждения, ты вдруг осознаешь, как скучал по всему этому, по ароматному теплому чаю за столиком, по большим красивым книгам с картинками, по возможности открыть окно и вдохнуть запахи такого огромного окружающего мира, осознаешь, как это приятно – снова впустить в себя жизнь. Поэтому… с одной стороны я все же рада, что не умерла. На протяжении последнего месяца та лесная прогулка постоянно являлась мне во снах, и мне думалось, что если я вот прямо сейчас умру, то обязательно отправлюсь в этот лес, затеряюсь в нем, стану его духом, стану его сердцем. Этого не произошло. И вряд ли я снова попаду в тот лес, потому что родители велели прислуге усилить присмотр за мной, чтобы больше я носу из дома не высунула без чьего-либо ведома. Однако есть одна дверь, есть один путь, который они забыли для меня закрыть, и два дня назад я этим путем воспользовалась. Одевшись как можно теплее, чтобы больше уж точно не подхватить простуду, я поднялась на крышу через маленькую дверку на чердаке. В ноябре сумерки наступают так рано. И я надеялась застать закат солнца, а потом сразу вернуться обратно. Больше ничего, ничего мне не было нужно, лишь вдохнуть каплю сырого, пахнущего первым снегом воздуха, полюбоваться яркими красками закатной палитры и вернуться домой, чтобы видеть сны, живые и теплые, в которых я всегда была и всегда буду свободной. Это был тихий вечер, и ветер на крыше не был таким сильным, как я боялась. Он лишь робко шевелил полы моего тяжелого зимнего платья и с нежностью касался моих распущенных волос. Я всегда любила прикосновения ветра. В отличие от прикосновений других людей они никогда не были болезненными. Прислонившись к чердачной башенке, я смотрела, как солнце прячется в черных верхушках сосен. Такое огромное, бордовое солнце, цвета темной крови, оно падало все ниже, оно словно тоже хотело затеряться в том лесу, как и я. Еще один ноябрьский день подошел к концу, короткий, словно моя жизнь, такой же сумрачный и одинокий. Да. Я отчетливо сознавала в тот момент, что закат моей жизни тоже близок. На этот раз мне повезло, но болезнь отняла у моего организма столько сил, что противиться смерти дальше будет для него намного труднее. Да и сколько можно противиться? Солнце тоже умирает, умирает каждый день, но не боится этого. Умру и я. Я уже перестала страдать, перестала бояться, перестала биться изо всех сил, мне этого больше не хочется. Я жалею лишь об одном. О том, что так и не сделала в своей жизни ничего значительного, не создала ничего стоящего, важного, доброго. Я никому не помогла, не открыла ничего нового. Мне не удалось стать хоть немного похожей на Мэри Кингсли и других отважных женщин, которыми я всегда восхищалась. Всю жизнь я была лишь обузой другим, эгоистичной, упивающейся своими ранами, я была калекой не только физически, но и духовно. Вот о чем я по-настоящему сожалею теперь, когда солнце моей жизни вот-вот погаснет. С самого детства я ощущала присутствие смерти рядом с собой, но тогда я еще не осознавала, каким смутным, каким далеким оно было. Теперь все иначе. Во время болезни я ощутила смерть так близко, так отчетливо, словно бы она стояла за моей спиной, возле самого моего плеча и дышала мне в ухо. И шептала. Я слышала ее шепот между своими беспорядочными снами, слышала его из умывальника, он прятался за каплями воды, такой хитрый, неотступный, я знаю, что он затих лишь на короткое время, чтобы потом вернуться вновь. Но его я тоже не боюсь. Он обещает мне избавление от боли, обещает свободу, и я верю ему, я хочу пойти за ним, и кажется, что это так просто, совсем как сделать шаг с крыши. Зачем бояться того, что случится и так? Страхи отпускают меня. Желания, сомнения, надежды отпускают меня. Я слышу, как ветер шелестит в пустоте моей души, последние месяцы, дни, минуты моей жизни, зачем, о, жестокий Бог, ты создал их такими прекрасными?