Scarlett

19:47 Мы наконец-то решили, куда поедем! В Ирландию. Я ее всегда любила и уверена, что Скарлетт полюбит эту великолепную, наполненную волшебством страну так же сильно. Летим на следующей неделе. А завтра из Праги должна вернуться Лиз. Очень хочется снова навестить ее в ближайший четверг, чтобы посмотреть ее фотографии и послушать рассказы. Лиз всегда все так весело и интересно рассказывает! Я помню, как в один из самых тяжелых своих периодов два года назад, когда сознание уже начало возвращаться ко мне, и маниакальная параноидная фаза сменилась фазой полной апатии и депрессии, я лежала на диване, уткнувшись лицом в его спинку и свернувшись в клубок. В голове было пусто, на сердце – гадко и стыдно, и непролитые слезы жгли глаза сухим песком. Я даже не заметила, как Лиз вернулась с работы, открыла дверь и села на диван рядом со мной. Я почувствовала лишь, что диван слегка прогнулся, и вздрогнула, испугавшись. В то время я всего боялась. Даже собственного дыхания. - Эй… ну все, это я, - произнесла она тихо и провела ладонью по моей спине. – Я тут. Мне хотелось повернуться к ней, но было слишком стыдно посмотреть ей в лицо. Потому что еще четыре дня назад меня стошнило прямо при ней, и я умудрилась еще и грохнуться в лужу собственной блевотины, а Лиз потом все это убирала. С тех пор я старалась вообще ей на глаза не показываться. - Со мной тут такая хрень случилась, пока я домой возвращалась, - начала Лиз, и в голосе ее звучала улыбка. Я не поворачивалась. – Какой-то псих привязался ко мне возле Теско. На вид совершенно нормальный парень, ну… мне так показалось. Хотя я могла быть не очень внимательной. Я ж шла вся в своих депрессивных мыслях и все такое. И тут он ко мне прилип возле входа. И начал что-то болтать, тихо так, как будто сам с собой и в то же время вроде ко мне обращался и шел все время за мной. Я думала, что в супермаркете он отстанет, но не тут-то было! Этот парень нашел себе новую жертву, и отлипать от меня не собирался! Я слабо улыбнулась, слушая ее, но не повернулась. - Он так и слонялся за мной, этот идиот, я в отдел с мочалками – и он туда же, я выбираю носки, и он тут как тут, торчит за моим плечом и балаболит, и жестикулирует так активно, что эти несчастные носки с витрины так и падают! В другой день я бы его послала так громко, что у него уши бы заложило, но тут ведь у меня депрессия была, и как-то неприлично орать во все горло, когда ты весь такой крутой и мрачный стоишь. Я усмехнулась, но не поворачивалась. - В конце концов я даже про свои носки забыла, а ведь давно уже хотела их купить, и начала слушать того придурка. Думаю, ну надрывается ведь человек, старается изо всех сил, может, он и правда что-то важное рассказывает? И мы пошли в отдел с готовыми салатами, и я слушала этого парня, выбирая нам ужин, и оказалось, что тарахтит он про свою мамочку! О том, как она его достала, как она не дает ему спокойно жить, и как это тяжело, когда тебе тридцать шесть, а ты до сих пор живешь со своей мамашей (очевидно, такой же долбанутой, как он сам). Он пожаловался, что никак не может завести нормальные отношения с девушкой, и что последняя его девица сбежала, когда мамочка в самый, так сказать, ответственный момент ворвалась в его спальню и велела ему воспользоваться презервативом. Я уже не могла сдерживаться, смех душил меня, потому что интонации Лиз надо было слышать! Ей прекрасно удавалось спародировать писклявый голосок маменькиного сынка, и мне казалось, что я сама слышу всю эту нелепую речь из первых уст. - Ты можешь спросить, какое отношение ко всему этому имею я? Почему этот ушлепок привязался именно ко мне? Меня тоже мучило любопытство, поэтому я не выдержала и спросила у него об этом прямо, тряся перед его носом коробкой с Цезарем. И выяснилось, что этот идиот просился ко мне жить! Ты можешь представить? Он говорил, что если у меня есть свободная комната в квартире, то он бы с радостью в нее въехал! Он лишь не подумал о том, была бы я сама так же рада данному обстоятельству? Он даже пообещал, что найдет работу в течение ближайшего месяца, а потом обязательно заплатит мне. Честное слово, я таких кретинов еще не видела! Я повернулась к ней. Не выдержала и повернулась, забыв про свой горький стыд, и спросила: - И как же ты от него избавилась? Что ты ему сказала? Она улыбнулась. И в глазах ее вспыхнули безумные огоньки, которые я так любила еще с тех пор, как мы были подростками. - Сказала, что мне очень жаль, но я не могу его впустить к себе, потому что тяжело больна. Шизофренией. Я вытаращилась на Лиз: - Что, правда? Так и сказала?! - Ага. Сказала, что я клиническая шиза. И что его мамочка это точно не одобрит. И для верности начала ржать, так громко, как только могла. И ты бы видела его рожу, Фрэнки! Я думала, он в штаны от страха наложит! Этот псих, самый настоящий псих, сам испугался психованной девушки! Он аж попятился от меня, чуть-чуть так, знаешь, приседая! И тогда уж я реально заржала и ржала на весь магазин, и минут пятнадцать не могла остановиться. Чуть не описалась, серьезно! И я тоже засмеялась. И тоже долго не могла остановиться. Мы смеялись вместе, так хорошо смеялись. У меня даже живот заболел, и скулы свело. - Ну и везет же тебе на психов, Лиз! – сказала я, когда сил ржать уже не осталось. - Не то слово, - она вытерла проступившие слезы. – Я просто магнит для психов. - А салат-то ты купила? - Купила. Твой любимый. С крекерами. Так что… Пойдем есть! И, возможно, я никогда так сильно не любила Лиз, как в тот момент. Интересно… она еще помнит про того придурка из Теско? Надо будет обязательно спросить у нее об этом, когда она вернется из Праги. Мне кажется, она помнит. Должна помнить. 9 мая, 2017 года, среда 20:09 Красное солнце, круглая капля тревожно-багряной краски, расплывающаяся по краям холодным пурпуром, стекала за горизонт, прячась в верхушках древних сумрачных сосен. Где-то вдалеке, в лесу, закричала птица, ее неистовый и протяжный крик прозвучал в предвечерней тишине так резко и смолк так внезапно, что в сердце что-то неприятно дернулось, болезненно вздрогнуло, чувство смутного страха перед наступающей ночью. Мы со Скарлетт сидели на крыше и наблюдали закат очередного майского дня и пили прохладный мятный чай с кусочками лайма. И, несмотря на то, что был уже вечер, мы обе нарядились в шорты и футболки и совсем не мерзли. Это лето обещало быть по-настоящему теплым, и его сладкий запах уже витал в воздухе, вызывая непреодолимое желание сделать каждый свой вдох глубоким. - Надо же, даже черепица теплая… - с улыбкой заметила Скарлетт и потрогала неровные стыки черепичных плиток ладонью. - Да, хорошо прогрелась. Надо вызвать мастера, когда вернемся из Дублина. Эту крышу наконец-то нужно починить, пока мы в нее не провалились. Она усмехнулась. - Не провалимся, Фрэнки, не переживай. И не слушай страшилки Лиз, этот дом еще очень крепок! - Не сомневаюсь. Еще один птичий крик, на этот раз более далекий и глухой, нарушил закатное безмолвие. - Ты скучаешь по ним? – спросила Скарлетт тихо. Я сразу поняла, кого она имеет в виду, и честно призналась: - Да. Я часто думаю о них. Морис и Ребекка стали так близки мне… Я даже вижу их во сне. Но… как бы там ни было, это скоро пройдет. Ничто не стоит на месте, все меняется. И ты, я думаю, знаешь это как никто другой. Она кивнула и задала новый вопрос, чуть прищурив один глаз от солнца: - А ты уже думала, о чем будешь писать дальше? Есть какие-нибудь идеи? Я пожала плечами, потому что каких-то определенных идей у меня не было. Когда ты болен шизофренией и в любой момент можешь слететь с катушек, строить какие бы то ни было долгосрочные планы, в том числе творческие, абсолютно бессмысленно. Я привыкла мыслить в пределах одной книги, и все свои силы сосредотачивала на этой книге, чтобы благополучно ее закончить. И стоило мне поставить последнюю точку, как я, до конца еще не веря в произошедшее, оставалась в своеобразном вакууме, пугающем своей пустотой и тишиной. И этот вакуум необходимо было заполнить новыми впечатлениями, интересными книгами, красивой музыкой и теплом живого человеческого общения, чтобы пустота обрела форму и стала идеей. - Если честно, то пока на ум ничего не приходит, - ответила я. – Мне нужно какое-то время, чтобы созреть для новой истории. К тому же… я пока не вижу смысла начинать ничего нового. - Почему? – в ее голос уже закралось подозрение, но она хотела услышать ответ от меня. - Потому что… - я отвернулась, я просто не могла смотреть на нее в тот момент. – Уже прошло довольно много времени с моего последнего обострения. И… каким бы успешным ни было лечение, я сознаю, что оно не вечно, потому что моя болезнь тоже прогрессирует. Она подстраивается под лекарства, учится выживать, учится побеждать. И мне с ней не справиться, Скарлетт. Как бы ни хотелось, но я намного слабее нее, и… мой период ремиссии скоро закончится. Я не смотрела на нее, я смотрела на красное солнце, когда почувствовала ее теплую ладонь на своем плече. Скарлетт пододвинулась ко мне, обняла мою руку и шепнула: - Не бойся, Фрэнки. Я буду с тобой, что бы ни случилось. И пока это не случилось, лучше не думай об этом. Если ты все равно не можешь этого избежать, лучше не думать. Человеческая жизнь слишком коротка, чтобы отравлять ее подобными мыслями. Не думай о том, как у тебя мало времени, думай о том, как использовать это время, как получить от него все, что только можно. Даже если у тебя впереди всего два или три месяца, даже если у тебя впереди всего две недели, ты можешь использовать их, ты можешь прожить их в полную силу. И не бойся. Не бойся строить планы, не бойся мечтать и фантазировать, не бойся придумывать новые истории, ты можешь многое успеть, если не будешь бояться, я уверена. Когда-то… я была такой же, как ты. Я готовилась к смерти каждый день, и мне все время казалось, что уж этот год моей жизни точно последний. Но я продолжала жить, и один год сменялся другим, и мне удалось дожить до семнадцати лет, что просто рекорд с моей болезнью. И когда наступил последний год, на самом деле последний год моей жизни… Я жалела только о том, что не использовала то время, что было мне дано, не использовала его для осуществления своих планов. Потому что… даже если бы я в один прекрасный день сбежала из дома, села на пароход и уплыла в Африку, как Мэри Кингсли, а через месяц умерла от заражения крови, моя жизнь была бы более полной и счастливой, чем взаперти в Смитхиллсе. Это то, что было нужно мне, нужно тебе. Нужно каждому. Не бояться жить одним днем, не бояться совершать поступки. Да, пусть мы никогда не получим все, что нам хочется, но мы можем хотя бы попытаться. От ее слов, от ее мягкого голоса, такого успокаивающего и дорогого, я вдруг ощутила колючий комок в горле. В носу защипало, и я боялась прямо сейчас взять и разреветься. Потому что Скарлетт была права. Мне было страшно. Очень страшно, и я не знала, как взять себя в руки, как справиться с мыслью, что мое сознание доживает свои последние ясные месяцы, прежде чем погрузиться в кромешную тьму, упасть за горизонт и погаснуть, словно это яркое догорающее солнце. Я просто не знала, как справиться с этим. Скарлетт поцеловала меня в шею. Волна мурашек пробежала по спине и голым ногам, и я закусила губу. - Я чувствую, как тебе тяжело, Фрэнки. Но не бойся. Просто не бойся. И не отказывайся от своих идей, не откладывай их в долгий ящик в ожидании обострения. Живи так, как будто этого обострения никогда не случится. Живи так, как будто ты никогда не умрешь. Я держалась, как могла, но слезы уже начали застилать мне глаза мутной пеленой, в которой солнце растаяло, превратившись в дрожащую полосу лилового света. Скарлетт обняла меня сзади и положила ладонь мне на сердце. Ловя его взволнованные толчки, она прошептала: - Пока оно бьется, ничего не бойся. Не повторяй моих ошибок, милая моя Фрэнки. Никому из нас не нужно божественное разрешение, чтобы делать то, что хочет наша душа. Никому из нас не нужно ждать для этого определенного и якобы наиболее подходящего времени. Пока это сердце бьется, любое время подходящее. Я попыталась вытереть слезы, но они продолжали упрямо и безостановочно течь. Я и сама не знала, почему плачу. А Скарлетт, шепча мне что-то в ухо, слегка потянула меня назад и уложила на мягкий шерстяной плед, через который почти не ощущались острые неровности старой черепицы, а сама забралась на меня сверху в своих безумно красивых коротких шортах. Закатное солнце окрашивало ее черные волосы в красноватый цвет, в тон платку, который она сегодня повязала. Она наклонилась и поцеловала меня, одновременно вытирая пальцами мои горячие слезы. Она целовала меня так долго, что в конце концов я перестала плакать. Перестала горестно сожалеть о непрожитом и бояться будущего. Мы занимались любовью на крыше довольно долго, и я забывала. Забывала о том, как в двадцать два года узнала, что жизнь моя закончилась и прежней уже не будет никогда. Забывала ужас в глазах окружающих людей и отвращение в искаженном подрагивающем лице собственной матери. Забывала, как садилась писать романы, один за другим, а потом очередное обострение заставляло меня прекратить работу и начать выслеживать Лиз после работы, разговаривать с пустыми стенами и ходить под себя от нечеловеческого страха при виде своего мертвого деда. Забывала, как тяжело было возвращаться к творчеству после больших перерывов и продираться сквозь уже исписанные страницы, пытаться редактировать и писать, преодолевая головную боль и сонливость от отупляющих лекарств. В тот момент ничего этого со мной больше не было, мое отяжелевшее от болезненных воспоминаний сознание вдруг опустело, и я чувствовала только горячие поцелуи Скарлетт и прохладный ветер на голой коже. Солнце опустилось в лесные недра, но я этого не заметила, а небо из розовато-лилового стало темно-синим, иссеченным багровыми порезами. Мой стакан с недопитым холодным чаем скатился с крыши и упал вниз, разбившись на множество неровных осколков, но я этого тоже не заметила. А потом мы лежали на спине, и Скарлетт прижималась ко мне, и мы смотрели, как на небе зажигаются первые звезды. Нам было холодно, очень холодно, но слишком хорошо, чтобы прекратить это и пойти домой. Хорошо просто лежать так, ощущая всей кожей, как нас касается небо, такое близкое на этой крыше, такое живое, дышащее движением облаков, глядящее на нас сияющими звездами. - Скарлетт… я люблю тебя, - сказала я, потому что только эти слова уже два часа рвались у меня с языка, но я не терпела любовных признаний во время секса, а потому молчала. - Я знаю, - отозвалась она тихо и улыбнулась мне, приподнимаясь на локтях. – И тоже тебя люблю. И здесь так красиво, что плакать хочется. Но… если честно… то я бы хотела уже вернуться домой. А то мы лежим тут с голыми задницами, и я, конечно, мазохистка, но простыть перед поездкой в Ирландию мне совсем не хочется. И я рассмеялась, потому что слишком непривычно было слышать от Скарлетт словечки вроде «задницы», и обняла ее в последний раз и поцеловала в улыбающиеся губы, и мы спустились в дом, где было так сладостно тепло, и где нас ждал еще один счастливый вечер вдвоем.