Scarlett

19:48 Тени деревьев, преломляясь в пыльных витражах, падали на пол часовни, тускло-голубые, розовые и грязно-желтые тени, похожие на лоскуты старой ткани. Я смотрела на них, смотрела на свечи, горящие на алтаре. Я зажгла их сама, я знала это совершенно точно. Но я не помнила, сколько уже провела в часовне времени, и от этого мне было немного страшно. Я боялась, что кататонические состояния уже начались. Но и уходить оттуда мне не хотелось. В часовне всегда было так спокойно. Она была похожа на прохладный каменный оазис, в который можно нырнуть прямо из душного летнего полдня. Я слышала какие-то шорохи и скрипы. Такие звуки, должно быть, издавало старое проседающее дерево сырых скамеек. Или крысы, бегающие где-то под тяжелыми неровными плитами пола. Я не боялась крыс. Не боялась призраков, как раньше. Я боялась только своей болезни. Боялась того, что она скоро сделает со мной. Неизвестность висела над моей головой, словно черное покрывало, готовое вот-вот обрушиться мне на лицо и закрыть солнечный свет. Но в часовне эти мысли меркли, отступали ненадолго и не давили на меня с такой силой, как в Смитхиллсе. В часовне вообще не было мыслей. Только потрескивание свечей, игры теней, витражный свет и тишина. И это было моим благословением. Стук каблучков. Тихий, но уверенный. Я оглянулась, и да, мне не показалось. По проходу ко мне шла Скарлетт, которая, очевидно, не хотела пугать меня и нарушать мое уединение слишком уж внезапным появлением, а потому решила войти через дверь. На ней было легкое летнее платье белого цвета, а волосы девушка убрала наверх, оставив лишь несколько прядей. В этом наряде она вдруг показалась мне очень юной. И очень красивой. - Можно мне посидеть с тобой немного? – спросила она. - Да, конечно, - пробормотала я и опустила взгляд. Мне было больно на нее смотреть. Она была такой красивой, а я не могла даже дотронуться до нее. Последние три дня я не прикасалась к ней вообще, даже кончиком пальца, потому что три дня назад у нас была… очень тяжелая связь. Мы занимались любовью, и Скарлетт позволила мне немного забыться, и в итоге это закончилось тем, что я потом чувствовала себя очень плохо. У меня кружилась голова, я почти потеряла сознание и проспала больше суток. И теперь я боялась. Что сделает Скарлетт? Может ли она запретить любые наши физические контакты? Я боялась даже спросить у нее об этом. Легкое движение воздуха, шелест юбок – и Скарлетт присела рядом со мной, приняв расслабленную и очень человеческую позу, прислонившись к спинке скамьи и положив ногу на ногу. Я видела, как поблескивают носки ее летних туфель-лодочек. Мы посидели немного в молчании, а потом Скарлетт заметила: - Фрэнки, у тебя глаза красные. Ты снова плакала? - Нет… - ответила я честно и машинально потянулась рукой к глазам, пощупала веки под очками. Мокрые. Похоже, я действительно плакала, но даже не знала об этом. - Плакала, - Скарлетт вздохнула. – Ты помнишь, сколько времени провела в часовне? - Нет… Если честно, не очень. А сколько? - Полтора часа. Как ты себя чувствуешь, Фрэнки? - Вроде нормально, - ответила я тоже вполне честно. – Мне просто… немного грустно, только и всего. - Я знаю, что тебе нужно. Подожди-ка, - Скарлетт улыбнулась и вдруг исчезла, растворившись в воздухе прямо у меня на глазах. На самом деле это было далеко не то, что мне было нужно, но уже через минуту, не успела я толком опомниться, как девушка вновь материализовалась на прежнем месте, вот только в руке она уже держала стакан безалкогольного мохито с двумя кубиками льда и бумажной соломинкой. Я заулыбалась. Отчего-то ее поступок показался мне очень трогательным и милым. И я снова чуть не заревела, а Скарлетт пошутила, протягивая мне стакан: - Ты грустишь из-за того, что я мертвая и не могу всегда быть с тобой. Но у моего состояния есть и плюсы, правда? Например, я могу за минуту принести тебе прохладительные напитки. Я засмеялась. Чуть запотевший стакан приятно холодил кожу капельками воды, а мне вдруг стало легко. Я сделала первый глоток, глядя на дверь прямо перед собой, которая вела в комнатку за алтарем. - А что находится за этой дверью? – спросила я. – Мне так и не удалось найти от нее ключей. - Да так, - Скарлетт пожала плечами – очередной человеческий жест, так дорогой мне и сыгранный специально для меня. - Всевозможный старый хлам, который уже не помещался в доме. И кое-какие мои вещи. - Какие вещи? - Разные вещи, - прозвучал уклончивый ответ. - Моя семья убрала их туда сразу после моей смерти. Они все же боялись в глубине души, что моя болезнь каким-то образом может оказаться заразной, но выбросить всё им не позволяла совесть. Поэтому они просто убрали меня в дальний угол, так сказать. - Но все-таки… Какие там вещи? – я напряглась, потому что была уверена, что вещей Скарлетт на территории Смитхиллса не осталось. Исключением был лишь ее личный дневник и кулон, который теперь носила я. – Мне было бы интересно посмотреть, если, конечно… ты не возражаешь. - О, поверь, Фрэнки, там действительно нет ничего интересного, - отмахнулась Скарлетт. - Очередные секреты от меня? – я все-таки не удержалась от колкости. Но Скарлетт не обратила на нее внимания и ответила, глядя на меня пристально, с легкой полуулыбкой: - Фрэнки, моя дорогая. Я провела на этой Земле очень много лет, слишком много. И да, у меня были темные годы, темные периоды, о которых мне порой не очень хочется вспоминать. Ты думаешь, что я скрытная, но это не совсем так. И ты можешь полностью доверять мне. Ты знаешь, как сильно я люблю тебя, и, пожалуй, это единственное, что тебе в самом деле важно знать обо мне. Мне снова стало стыдно, и я заметила, как стакан задрожал в моей руке. - Да, я знаю. Извини… я просто… У меня небольшая паранойя. Со мной это часто бывает. - Ты думаешь, что я прячу за этой дверью скелеты своих бывших любовников? – Скарлетт снова усмехнулась своим приятным мелодичным смехом. - Нет… - ответила я, стараясь сохранять серьезное лицо. - На самом деле эта мысль раньше не приходила мне в голову… Но теперь… я начинаю подозревать, что это может оказаться правдой. Мы переглянулись и расхохотались. Наш смех отразился от высоких потолков и стен часовни эхом, и впервые это немного потустороннее эхо не напугало меня. И отсмеявшись, я заговорила быстро: - Нет, правда, прости, Скарлетт… Я, разумеется, не подозреваю тебя в том, что ты скрываешь от меня какие-то свои прошлые связи. Я верю, что у тебя никого кроме меня не было. И если… если я вдруг начну сомневаться в этом, всерьез сомневаться… Ты сможешь понять, что у меня начинается обострение. Наши отношения с Лиз разрушились в частности из-за ненормальной ревности, которая проявлялась у меня во время приступов. И даже сейчас я не могу прекратить ее ревновать… Господи, какая же я чокнутая, - у меня защипало левый глаз, то ли от очередной партии наворачивающихся слез, то ли от пыли, и я принялась чесать его, нервно, до боли. - Сейчас у тебя все равно нет причин ревновать Лиз, - спокойно ответила Скарлетт. – Я убеждена, что ее отношения с этой Мэгги не продлятся долго. - Почему это? – я опешила и перестала выдавливать свой несчастный глаз. Скарлетт вдруг странно улыбнулась, глядя на меня. - Потому что она не любит эту девушку. Она любит тебя. Я снова дико смутилась, забыла про глаз и уставилась на свои шорты. - Нет… нет, я так не думаю. Мэгги подходит ей идеально. В ней есть все, чего Лиз не хватало во мне. Она красивая, веселая, здоровая, женственная, рыжая, в конце концов! - Ты прекрасно знаешь, Фрэнки, что любят не за цвет волос. Любовь необъяснима. И далеко не всегда мы любим людей, подходящих нам идеально. Чаще всего мы просто любим, без условий и надежды на взаимность. Даже зная, что из этого ничего не получится. Даже зная, что в конце это принесет только боль. Я молчала. Я понятия не имела, что сказать, а Скарлетт продолжала говорить спокойно, медленно, с легкой улыбкой: - Возможно, ты не веришь мне сейчас. Но подожди немного, Фрэнки. Лиз расстанется с ней. Просто подожди. - Но я не хочу, чтобы они расставались. Ты так говоришь, как будто я хочу этого! Но это не так. Лиз не должна продолжать любить меня, это неправильно… - Она тоже так считает. И поэтому решила завести отношения с этой веселой рыжей девушкой. Чтобы больше не любить тебя. Но это никогда так не работает, ты ведь и сама это знаешь. - У меня сработало. С тобой. - Сработало, Фрэнки. Но лишь наполовину. И это ты тоже знаешь сама. Ты не забыла Лиз до конца и вряд ли забудешь. - Но почему? Почему ты думаешь, что не забуду? Скарлетт снова улыбнулась. Помолчала немного. - Ты знаешь… В тот день, в тот единственный прекрасный день, когда отец взял меня и сестру с собой в лес, он сказал нам одну мудрую вещь. Важную вещь. Я была слишком мала, чтобы до конца понять его, а Мэри – слишком легкомысленна, чтобы задумываться о чем-то серьезном. Это был просто теплый солнечный день, и мы хотели просто гулять и дышать чистым вкусным воздухом. Мы остановились отдохнуть у небольшого ручья с прозрачной водой, омывающей острые блестящие камни. Мэри пришла от него в восторг и сразу разулась, чтобы залезть в воду и намочить усталые ступни. Я же осталась стоять, потому что через лесную воду в мои ранки на ногах могла попасть какая-нибудь инфекция. Отец тоже остался рядом со мной. Он видел, что я расстроена, что я в очередной раз завидую Мэри, ее свободе, ее здоровью. И тогда он сказал: «Люди всегда страдают из-за того, что не могут получить. И забывают о том, что у них уже есть. Сейчас ты огорчена, потому что не можешь порезвиться с Мэри в этом прекрасном прохладном ручье. Но ты забываешь, дорогая дочь, что ты вообще могла бы не быть сейчас с нами. Ты пришла на эту прогулку по божьей милости, Господь послал тебе сегодня хорошее самочувствие и возможность наслаждаться окружающей природой и ее щедрыми дарами. Да, ты не можешь испробовать их все, но ты не должна забывать о благодарности за те дары, что тебе все же достались. Ибо они бесценны. Все, что дает нам Господь – бесценно», - Скарлетт вздохнула, помолчала немного. – И сегодня я полностью согласна со своим отцом. Он был бесконечно прав тогда, хоть его история и не улучшила мне настроения. И сейчас… сейчас мне очень хочется просто наслаждаться тем, что у меня есть. Я так и не смогла войти в ручей… Но это оказалось и не так уж важно в конце концов. Когда Скарлетт закончила свой рассказ, я уже успела забыть, о чем ее спрашивала. Я понятия не имела, какое это имело отношение ко мне и к Лиз, но решила больше не продолжать эту тему. У Скарлетт в голове был свой мир, свои водопады мыслей, которые неслись с огромной скоростью, и за которыми я так часто не поспевала. Мы были разными, все-таки очень разными. Но в тот момент я любила ее. Очень сильно любила. 29 июня, 2017 года, пятница 13:22 Я не думала, что все так выйдет. Правда не думала. И я не хотела этого. В последнее время меня преследует стойкое чувство, похожее на навязчивый непонятно откуда идущий запах, что в моей жизни что-то не так. Что-то сложилось неправильно, пошло не в ту сторону, и я сама словно шар для боулинга, съехавший с дорожки. И это чувство не проходит. Что бы я ни делала, оно не проходит. Когда Лиз вчера открыла мне дверь, я сразу поняла, что что-то произошло. Похожее выражение лица у нее было, когда я сообщила, что покупаю дом в Ричмонде, чтобы жить отдельно. Растерянность, подавленность, смущение. Лиз не любила показывать свою слабую сторону, но, безусловно, эта сторона у нее была. И временами даже Лиз не удавалось скрыть своих чувств и сделать вид, что все в порядке. На ней была надета старая растянутая футболка с жутковатым зомби-кроликом, вонзившим огромные зубищи в вопящую морковку. Я вдруг вспомнила, что когда Лиз притащила эту футболку домой, был Хэллоуин, и я валялась в постели с температурой и жаловалась, что этот страшный кролик теперь привидится мне в кошмарах. Сейчас я особой неприязни к кролику не ощутила, даже наоборот. - Мой старый приятель, - улыбнулась я, проходя в квартиру. - Черт… - Лиз выругалась и закрыла за мной дверь. – Прости, я забыла, что ты эту футболку терпеть не можешь. Но, если честно, то это моя последняя чистая. Так что… либо я буду вонять, либо этот кролик. - О, я не против кролика. С годами моя толерантность по отношению к зомби возросла. А что с той футболкой, на которой самурай выпускает себе кишки? Вот уж от чего меня реально воротило… - Делает харакири, - серьезно поправила Лиз. – Ты принижаешь сей великий акт. Но самурая я уже выкинула. Заляпала его краской на работе. - Ну и слава богу. Лиз… что у тебя стряслось? Она опустила взгляд, сделала от меня шаг назад. Ее волосы упали на лицо, и Лиз не стала их убирать. - Лиз? – я упрямо шагнула к ней. - Я… да я просто… так вышло… Я теперь снова одна. Вот, - она говорила так тихо, что мне пришлось значительно напрячь слух. - Что? Ты рассталась с Мэгги? – в моей груди что-то громко и протяжно ухнуло. Возможно, это был свист падающего сердца. - Да, - короткий ответ и последовавшая за ним тишина напугали меня настолько, что я сама далеко не сразу нашлась с ответом. - Лиз… Но почему? Тебе ведь нравилась эта девушка, правда нравилась… Лиз вздохнула, бросила на меня, как мне показалось, смущенный взгляд, снова отвернулась и проговорила: - Да потому что… гиблое это дело, Фрэнки. С самого начала. Наши поцелуи это подтвердили. У меня с ней ничего не получается, и я нравлюсь ей явно намного сильнее, чем она мне. И это неправильно. Так не должно быть. Если чувств нет с самого начала, то вряд ли они появятся потом. Я не хотела давать ей ложных надежд. Не хотела тратить ее время. - И… и когда это произошло? - Вчера. Вчера вечером я поговорила с ней… и все закончилось. Мне кажется, я очень сильно обидела ее, и теперь мне тошно, Фрэнки. Не нужно было вообще все это затевать. - Не говори так. Ты ни в чем не виновата, Лиз. И мне жаль… правда. - Да. Мне тоже. - Лиз… - я чуть наклонилась к ней. - Мне кажется, ты… пила? - Да, - она грустно и как-то хрипло усмехнулась. – Ты чувствуешь? Ну радуйся, что я хотя бы напялила чистую футболку. Я… со вчерашнего вечера пью. Это, наверное, плохой знак. И самое плохое в нем то, что я ни хрена не пьянею. - Это и правда скверно, - я вздохнула. – Ты раньше никогда не пила в одиночестве. Может… пойдем присядем? Посреди дивана развалился сонный Дэмиан, который при моем появлении даже глазом не моргнул, и мне пришлось его отодвинуть, чтобы нам с Лиз было куда сесть. Дэмиан крякнул, и Лиз рассмеялась: - Вот ведь паршивец! Знала бы ты, каково с ним в одной кровати спать! Еще немного, и мне придется ютиться на полу. Мы улыбнулись друг другу, посидели какое-то время молча, а потом я спросила: - Ты уверена, что она совсем тебе не подходила? Я думала… что вы… вы казались идеальной парой. - Фрэнки… - Лиз усмехнулась. – Идеальных пар не существует. Есть пары, где два человека любят друг друга. Или оба не любят. Или кто-то один любит. Мой вариант третий. Но мне нужен только первый, понимаешь? На меньшее я не согласна. Я просто не такой человек. И пусть лучше я буду одна, чем… в таких отношениях. Мэгги отличная девчонка. Она недолго будет страдать из-за меня, я уверена. - Но она же такая красотка! – не выдержала я. – Ей бы фотомоделью работать! Лиз прищурилась и посмотрела на меня с подозрением: - А ты откуда знаешь, что она красотка? Когда ты успела ее увидеть? Я прикусила язык и почувствовала, как стыд от собственной глупости выжигает красные пятна на моем лице. Жарко. - Я… Я… видела… в интернете, - пробубнила я и начала быстро наглаживать недовольного Дэмиана. - Вот как? – Лиз приподняла одну бровь и улыбнулась. – Ты заходила к ней на страничку? - Ну заходила, и что такого?! Мне стало любопытно! - Ничего, - Лиз примирительно подняла руки, но улыбаться не перестала. – У Мэгги действительно шикарная внешность. Я была уверена, что в такую девушку мне не сложно будет влюбиться. Но… у меня не получилось. Наверное… она слишком адекватная для меня. Без шизофрении мне уже как-то скучно встречаться с девушками. Я не выдержала и улыбнулась. И знаю… знаю, что это было очень плохо – чувствовать что-то подобное, но я была счастлива слышать эти слова. Я сочувствовала Лиз всем сердцем, но и была счастлива. Да… Это был один из самых странных моментов в моей жизни. - Лиз… Я уверена, что все еще наладится у тебя, - произнесла я совершенно искренне. – Просто, видимо, Мэгги не твой человек. А когда ты встретишь «своего», все будет иначе. Главное не замыкаться. Мне всегда нравилась эта открытость в тебе. Если бы не она, мы бы, скорее всего, вообще не познакомились. - Да, - Лиз кивнула, чуть смущенная моей похвалой. – Возможно, мне стоит самой поискать себе девушку. Возможно, это только так у меня работает. Я люблю сама ухаживать за девушкой, которая мне уже нравится, а когда кто-то ухаживает за мной… Не знаю. Я чувствую себя не в своей тарелке. Но… а ты как? Как со Скарлетт? Я ощутила поднимающуюся из глубин души тоску, которая так и хотела выдавить из меня признание, и мне хотелось рассказать о своих трудностях, о своей боли, о том, как тяжело мне снова привыкнуть к тому, что у Скарлетт больше нет и никогда не будет физического тела. Но я не стала говорить. Я знала, что если начну, то расплачусь. И в этой гостиной будет на одного несчастного человека больше. Я не хотела, чтобы Лиз стало еще хуже из-за меня. Хватит. Хватит этого. - Все отлично, - ответила я, проглотив отчаяние. – Скарлетт передает тебе привет, кстати. - Ты ей тоже передавай. - Угу. Лиз? – я помолчала несколько секунд под ее вопросительным взглядом. – Может, не будешь больше пить одна? Она вздохнула, помолчала. - Не буду, Фрэнки. Не волнуйся. Это была… минутная слабость. Но я не буду больше. В крайнем случае, затащу ленивую задницу Ника в паб. В пабе полно алкашей, приходящих поодиночке, но в окружении других людей они вроде как начинают пить в компании, и это уже вроде как не так хреново. - Но на самом деле все равно хреново. - Это уж точно. Но я правда больше не буду, - она улыбнулась. – Спасибо, что беспокоишься обо мне. Но старушка Лиз в порядке. Меня сложно сломать, ты же знаешь. - Знаю. Это чистая правда. Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. В тот день я ушла от Лиз поздно и поехала домой на предпоследнем поезде, наотрез отказавшись от того, чтобы Лиз везла меня на машине. И всю дорогу, глядя на мелькающие фонари и вытянутые черные тени деревьев, я думала о том, что скажу Скарлетт. Как она отреагирует на то, что произошло у Лиз? Ведь мы совсем недавно обсуждали все это в часовне. И Скарлетт словно предсказала расставание Лиз и Мэган. Она оказалась права. Чаще всего Скарлетт оказывалась права. И мне пора уже было к этому привыкнуть. Привыкнуть что, несмотря на свою почти детскую внешность, Скарлетт была намного старше меня. Мудрее меня. На этот раз Скарлетт все-таки приготовила мне ужин, и выглядела она как обычно – спокойная, прямая. Непроницаемая. - Ты задержалась, - заметила она, когда я села на диван. – Что-нибудь случилось? Помявшись немного, я все-таки рассказала ей обо всем. Я и сама не понимаю, почему мне было так стыдно? До сих пор не понимаю. Как будто мы с Лиз сделали что-то плохое. Но на Скарлетт моя новость не произвела особого впечатления. Она не удивилась, только кивнула со спокойным и как будто даже удовлетворенным видом. - Жаль. Очень жаль. Но этого следовало ожидать. Их расставание было так же предсказуемо, как и ветреная погода после холодного багряного заката. И какие у Лиз дальнейшие планы? Она собирается продолжать поиски пары? - Да. Она так сказала. Что хочет попробовать еще раз. Скарлетт снова кивнула, как будто сделала какую-то отметку у себя в голове, но ничего больше не сказала. И я тоже молчала и ела, не чувствуя вкуса. Меня мучило едва осознаваемое в тот момент чувство вины. Чувство вины… перед кем? 8 июля, 2017 года, воскресенье 18:49 В дневник хочется писать все реже, и, Господи, кто бы только знал, чего мне стоило сесть за эту запись. Я с самого утра открывала блокнот раз десять, но каждый раз находила более важные дела – вроде выпить кофе, а заодно перемыть всю посуду в доме, почистить каминную решетку, съесть печенье, посмотреть новости, проверить почту и починить утюг. Последнее я, кстати, так и не сделала. И сейчас меня мучает острое желание к своему утюгу вернуться. Я почти уверена, что знаю, в чем заключается неисправность, и если я найду отвертку…. Нет, Фрэнки, хватит! Никаких больше утюгов. Я должна вести этот гребаный дневник, потому что боюсь пропустить обострение, когда оно у меня начнется (а это случится уже очень скоро, я чувствую). И в то же время… Я боюсь, что… оно уже началось. И я боюсь заметить это. Я не хочу вести дневник, потому что он может выдать глазу тайные процессы, происходящие в моем мозгу. Обнажить неисправности, не поддающиеся ремонту. Мозг шизофреника – это вам не утюг. Молодец, Фрэнки, вот это ты выдала! И, черт побери, это совсем даже не смешно. Да… На самом деле мне очень страшно. Я все жду новую историю. Которая пришла бы ко мне в голову и заняла собой образовавшуюся после Мориса и Ребекки пустоту. Потому что я ненавижу эти периоды пустоты… Любой человек, хоть как-то связанный с творчеством, понял бы меня. Потому что самое ужасное для нас – это слышать глухую тишину внутри себя. Когда умом тебе хочется писать, хочется петь, хочется рисовать, танцевать, но в сердце, в душе тихо и пусто. Душа и сердце молчат, и поделать с этим ты ничего не можешь. Потому что без огня не загорится спичка. Скарлетт утешает меня тем, что я просто устала и еще не пришла в себя после окончания последней книги. Она говорит, что вдохновение скоро возвратится, а вместе с ним придут новые идеи и желание их воплощать. Но я в это не верю. Я не чувствую этого внутри себя. Я знаю, что усталость тут ни при чем, потому что когда есть идеи и когда есть вдохновение, то никакая усталость тебе не помешает. И единственная причина, по которой я могу ощущать себя так, как ощущаю сейчас – это надвигающееся обострение. Я никогда не могла писать в периоды обострений, хотя энергии у меня бывало предостаточно, и мозг работал очень быстро и судорожно. Но желания писать не возникало ни разу. Бывали моменты, когда писательство даже начинало казаться мне глупейшим занятием, ведь реальная жизнь намного интереснее! Намного интереснее выслеживать Лиз с работы и разговаривать со своим покойным дедулей в голове. Я помню, как пару лет назад, во время очередного обострения, в моем мозгу все настолько перевернулось, что я решила навсегда бросить писать книги. Да, это казалось мне гениальной идеей тогда, потому что я была уверена, что в своих книгах я лишь бегу от реальности. И что пора мне научиться встречаться с этой реальностью лицом к лицу. И что жизнь намного интереснее и богаче, чем мои выдуманные истории. Под жизнью я, разумеется, понимала творящийся в своей голове яркий хаос, мелькающий перед глазами, точно картинки сломанного проектора на стене. Реальность, настоящая жизнь, окружающий мир – все это всегда было для меня довольно зыбкими категориями. Что такое реальность для здорового человека? Это мир, в котором он живет каждый день, это его рутина, это то, что можно пощупать руками, то, что видит он и еще сотни других нормальных людей. А что такое реальность для меня? То же самое. Но с той лишь разницей, что свою «реальность» вижу только я. Когда я относительно здорова, когда у меня ремиссия, то моя реальность становится такой же, как у других людей, я не слышу непонятных звуков и голосов, не ощущаю несуществующих запахов, не вижу мертвых людей в углах и червей в своей тарелке с макаронами. И я знаю, что это реальность. Когда же у меня случается обострение… И когда я начинаю видеть все эти вещи, то в какой-то момент… грань критичного восприятия действительности стирается, и мои кошмары, мои страхи и дурные мысли становятся реальностью, в которую я верю всем сердцем. И это самое ужасное. И та, прежняя «нормальная реальность» начинает казаться ложной, нереальной. Полюса в моей голове меняются и все. Исправить это могут только таблетки и больше ничего. Больше ничего. Любой нормальный человек может подумать: «Господи, ну что за бред? Неужели она настолько тупая, что не понимает, что никаких червей в ее тарелке быть не может, и что мертвые не являются с того света, чтобы постоять в углу твоей квартиры, разинув рот?». И да, господа нормальные люди, я с вами абсолютно согласна. Сейчас я с вами согласна. Но когда все это начинает происходить со мной на самом деле, когда в моем мозгу что-то громко перещелкивает, то я начинаю верить тому, что вижу. И переубедить в обратном меня просто невозможно. А все, кто пытается это сделать, начинают казаться мне врагами и предателями. Просто потому, что моя реальность изменилась. Моя логика изменилась. Моя самокритичность… просто исчезла. И да, я до сих пор с этим не смирилась. Я до сих пор к этому не привыкла, ЧЕРТ ПОДЕРИ! И я не хочу всего этого снова, Господи, пожалуйста, я не хочу всего этого снова… Я не хочу сходить с ума… Боже. Если Ты где-то вообще существуешь, пожалуйста, не допусти этого! Я так устала быть больной, пожалуйста, Господи, я… так боюсь. Я не хочу в психушку. Я хочу… жить в той же реальности, что и все остальные. Пожалуйста, Боже… Ну вот, я снова реву… Слава богу, Скарлетт этого не видит, иначе она опять подумала бы, что это из-за нее. Мне нужно срочно отвлечься… Подумать о чем-то приятном, о чем-то хорошем. Скарлетт. У нас с ней все хорошо сейчас. Думаю, я окончательно привыкла к тому, что наши отношения вернулись к началу. И в те моменты, когда нам удается сделать вид, что никакой живой девушки по имени Джессика между нами никогда не было, мы снова как будто счастливы. Я даже привыкла к нашим редким связям, потому что на более частые у меня все равно недостаточно сил. Но мы много разговариваем. Совсем как раньше, когда Скарлетт только начала являться мне и когда мы еще не признались друг другу в своих чувствах. Мне нравится выносить в сад большое покрывало, стелить его в тени высоких деревьев возле розовых кустов, брать с собой сок или лимонад и слушать истории Скарлетт. Она садится рядом со мной и иногда даже надевает милую шляпку, от чего еще больше становится похожей на живую девушку. Она делает это только для того, чтобы порадовать меня, и от того мне становится очень приятно… и очень грустно. Но ее спокойный ровный голос утешает меня, и грусть уходит. И сожаления отступают. Я в самом деле счастлива, когда могу вот так слушать ее. В такие моменты я не хочу большего, мне не нужно большее, мне вообще ничего не нужно. Потому что эта близость… близость, которая возникает между нами в такие минуты, намного сильнее физической. Когда она зачитывает мне отрывки из своего дневника или просто рассказывает о чем-то из своего прошлого, когда она улыбается мне, а я могу просто улыбнуться ей в ответ, когда мы можем помолчать, глядя друг на друга, и я вижу, как ее вечно холодные глаза вдруг теплеют, пусть и всего на мгновение, на короткое мгновение, я просто забываю о том, что в этой жизни мне может быть нужно что-то еще. И это… это и есть счастье. Счастье – это когда ты, наконец, перестаешь бежать, останавливаешься и забываешь на минуту обо всем, что ты еще не догнал. Мне никогда не догнать свое здоровье. А Скарлетт никогда не догнать свою потерянную жизнь. Но мы все равно можем быть счастливы. И это чувство – самое ценное, что у меня сейчас есть. 21 июля, 2017 года, суббота 20:00 Мы сидели на теплой, прогретой солнцем крыше и наблюдали закат. Я обнимала Скарлетт за плечи, и она сидела, прислонившись ко мне и тихонько дыша мне в ухо. Я запросто могла бы умереть в тот момент только от того, что слышала ее дыхание. Только от того, что чувствовала ее кожу под своими пальцами, чувствовала складки ее легкого и слегка прохладного на ощупь муслинового платья. Я помнила, как мы забрались на эту крышу в первый раз. Тогда у меня буквально дух захватило от увиденной красоты. «Я прямо как эти звезды, - сказала мне Скарлетт в ту ночь. – Возможно, они тоже давно мертвы, но их свет можно видеть и сейчас». «Люди так любят забираться на крыши, чтобы почувствовать ветер, почувствовать небо, почувствовать себя свободными. Но все мы скованы гравитацией. И освободиться от нее можно, лишь принеся в жертву свое физическое тело. Призраки всегда более свободные, нежели живые, но и более несчастные. Более одинокие». Я чуть крепче обняла Скарлетт за плечо, смяв рукавчик платья, и спросила: - Скарлетт… Тебе одиноко рядом со мной? - Почему ты так думаешь? – ее голос прозвучал чуть удивленно и немного сонно. - Ну… потому что ты призрак, а я – человек. Потому что я не понимаю тебя так хорошо, как тебе хотелось бы. Мы очень разные. И между нами… всегда будет что-то… мешающее абсолютной близости. - Но, Фрэнки… - теперь в ее голосе прозвучала усталость. – Абсолютная близость все равно невозможна. Даже между двумя живыми людьми. Даже если они оба очень сильно любят друг друга, как ты и Лиз. Даже если они оба очень хорошо понимают друг друга. Как ты и Лиз. Это просто невозможно – достичь абсолюта. Потому что всегда будет что-то мешать, но это нормально. И это совсем не плохо. Потому что… порой любовь от этого становится только сильнее. От того, что мы не можем постичь души друг друга до самого дна. - Да, возможно, но… Все же… Разве ты не чувствуешь себя одинокой от этого? - Нет. Не чувствую, - спокойно ответила Скарлетт, и я знала, что она лжет. И мне стало до горькой боли жаль, что я так и не смогла стать для Скарлетт той, в ком она нуждалась больше всего на свете. Да, я любила ее, но не всегда этого бывает достаточно. А ведь когда-то я всем сердцем верила в то, что именно мы спасем друг друга от бесконечного одиночества. Почему же этого не произошло? Почему? Скарлетт чуть отстранилась от меня, высвободилась из моего объятия и произнесла тихо: - Фрэнки, прошло уже десять минут. Ты и без того плохо себя чувствуешь. Незачем выматывать себя еще более. - Я хорошо себя чувствую! – заорала я совершенно неожиданно для себя самой. Скарлетт никак не отреагировала на крик, положила ладонь на сложенные колени. Спокойно возразила: - Фрэнки, ты слишком тяжело переносишь наши связи. Ты спишь уже по нескольку суток, и мы обе знаем, что это ненормально. Ты чувствуешь слабость, апатию, усталость. Твой организм сейчас слишком измучен, ему нужно время, чтобы восстановиться… - Скарлетт. Ты не представляешь, насколько мучительно для меня бывает смотреть на тебя и не иметь возможности тебя коснуться. Это сводит меня с ума, ты понимаешь? Это… просто лишает меня всяческой опоры под ногами. Я слышу твой голос, я вижу, как ты улыбаешься, и порой мне так сильно хочется коснуться твоих губ, что я… Я… Я хотела сказать, что готова спрыгнуть с этой крыши и умереть, но мне не пришлось произносить таких слов, потому что Скарлетт прочитала их в моих глазах. Она поймала мою руку, и ее ладонь была теплой, а моя – почему-то холодной. И это было так странно, если учесть, насколько более живой я была, если так можно выразиться. Она погладила мое запястье, задержав на нем пальцы, словно прослушивая пульс. От этого прикосновения по моей спине пробежали мурашки, и я замерла, затихла, внезапно растеряв всяческий пыл и желание спорить с ней, хоть что-то говорить и вообще дышать. Мне просто хотелось, чтобы она держала мое запястье вечно, до тех пор, пока мое сердце не перестанет биться, а пульс не затихнет под ее пальцами. Тук-тук. Тук. Тук. Я шумно вдохнула, ощутив внезапную нехватку кислорода и почему-то привкус лимона во рту. А Скарлетт наклонилась ко мне и поцеловала в уголок губ, запустила свободную ладонь в волосы, и я едва не заревела. Я обняла ее судорожно, мне так хотелось вдохнуть ее запах, но Скарлетт не пахла ничем, если только специально не пользовалась моими духами, и я обняла ее еще крепче, словно пытаясь восполнить нехватку запаха физической близостью. Я шептала ее имя как помешанная (да я и была помешанная), а Скарлетт гладила меня по голове. Она ничего не говорила. Но я знала, что она думает о том, чтобы уйти от меня. Отпустить меня. Да. Я знала это. Как знала восемь лет назад, что когда Лиз выйдет из кабинета психиатра, то на ее лице будут написаны отвращение и ужас, которых она не сможет сдержать, несмотря на любовь ко мне. Сама я смогла отпустить Лиз, потому что думала, что так будет лучше для нее. А теперь Скарлетт хотела отпустить меня, потому что убедила себя в том, что причиняет мне вред. И боль. И в тот момент я была уверена, что однажды она все-таки сделает это. Несмотря на все мои мольбы и слезы, несмотря на все мои страдания и ее обещания никогда не оставлять меня. Скарлетт уйдет. И я подумала вдруг, что на самом деле она уже ушла. Давно ушла. И на этой крыше я сижу совсем одна, потому что настоящая Скарлетт лежит внизу, погребенная в сырой земле, далеко от меня. Потому что она как те звезды. Мертвые звезды, чей свет преодолевает столетия и сияет на наших небесах. Потому что смерть не победить. И не обмануть. И даже любовь не может этого сделать. «Он смотрел на Ребекку и знал, что в последний раз видит ее такой. Спокойной и даже деловитой. Она всегда была такой забавной, когда погружалась в работу. Ее брови хмурились, но она продолжала уверенно идти, уставившись в навигатор на телефоне. Он никогда не понимал, как эти мудреные устройства работают, потому что ему самому навигатор был не нужен, ибо карта Лондона была в его голове, текла в его несуществующих венах, и он ощущал любые, даже самые незначительные перемены на этой карте, как ощущает живой человек неполадки и сбои в работе собственного сердца. Но Ребекка доверяла технике. Он мог бы быть ее навигатором, но не делал этого, потому что Ребекка так любила проявлять самостоятельность. И он не хотел ее этого лишать. Он просто неслышно шел рядом с ней и любовался ее рыжими, отливающими бронзой кудрями, подрагивающими от ее пружинистых шагов. Тук-тук. Стук ее каблучков был самой прекрасной музыкой, что он когда-либо слышал. Так же, как и ее смех. И ему хотелось запомнить ее именно такой. Серьезной, увлеченной своим делом. Такой, какой он увидел ее впервые в том жутком непроглядно-белесом тумане. Он знал, что когда увидит ее в следующий раз, то Ребекка уже будет плакать, потому что ей будет слишком тяжело расстаться с ним. Но этого нельзя было избежать. Ее жизнь еще только начиналась, и Морис ощущал дыхание этой жизни, ее силу, ее сметающее все на своем пути стремительное мощное течение. И он любил эту жизнь, ее жизнь, хоть она в итоге и должна была разлучить их навсегда. Он просто любил ее». Скарлетт молчала. И я молчала тоже. Солнце уже село, и на улице стало темно, но крыша была еще теплой, нагретой дневными лучами. Я обнимала Скарлетт, и она обнимала меня, и мне не хотелось в тот момент ни разговоров, ни шуток, ни секса. В тот момент мне достаточно было осознания того, что она со мной, и что она никуда не исчезнет из моих рук. Хотя бы какое-то время. Я знала, что она любит меня, ее любовь и нежность были в каждом прикосновении, в том, как она перебирала пряди моих волос, в том, как вздыхала, в том, как прислушивалась к моему сердцебиению, беспокоясь о сбоях его ритма. В том, что она до сих пор была со мной, хотя давно хотела уйти.