Ноябрь
30 августа 2019 г., 21:00
не помню, какое число, ну и срать
Я уже очень давно не открывала этот дневник. Да… Два с половиной месяца прошло. Неужели всего два месяца? Мне кажется, что я страдаю уже много лет.
Но даже сейчас… я по-прежнему не хочу ничего писать о том, что произошло тогда. Я просто не могу. Не хочу. И не буду.
Я постоянно перечитываю ее дневник. Ту его часть, которую она вела на английском и писала как будто специально для меня. Я перечитывала каждую строчку десятки, сотни раз, вгрызалась в каждое предложение, и иногда мне кажется, что от этой изощренной пытки я скоро сойду с ума. Снова.
24 февраля 2017 года, суббота
Фрэнки. Глядит на меня вопросительно, силится разгадать, о чем я думаю. Ловит мой взгляд, когда я заканчиваю чтение очередной записи из своего дневника. Мне так не хочется огорчать тебя, Фрэнки. Твое горячее живое сердце еще полнится надеждами, а я же свои чаяния давно похоронила. Наверное, еще раньше, чем умерла сама.
Ты думаешь, Фрэнки, что сможешь вернуть меня к жизни, открыть двери моей холодной камеры и отвлечь стражника по имени Смерть. Ты думаешь, что тебе все по силам, потому что ты любишь меня. Наверное… Лиз тоже так думала. И поэтому так долго была с тобой. Вы обе такие настоящие, так судорожно верите в несбыточное, так страстно желаете изменить неизменное.
Как жаль, что я уже не могу быть такой. Возможно, еще лет тридцать назад смогла бы, но сейчас не могу. В моей груди холод, которого ты не чувствуешь, Фрэнки, потому что ты сама слишком теплая, и в каждой твоей вене под тонкой пергаментной кожей пульсирует темная кровь. Ты спишь, а я слышу ее движение по твоему телу. Непрерывный круговорот. В твоем теле столько жизни, что ее хватает на нас обеих, и ты счастлива делиться ею со мной.
Но даже этого тебе не достаточно, и никогда не будет достаточно, я знаю и всегда знала это. Ты хочешь подарить мне полнокровную жизнь, такую же, какой обладаешь ты сама. Жизнь в человеческом теле. Я вижу, что эта мысль точит твое сознание, словно морская вода, полирующая камень, и ты не можешь думать ни о чем ином, когда смотришь на меня. Ты представляешь меня живой, представляешь, как я могла бы состариться рядом с тобой, потому что это именно то, о чем ты всегда мечтала. Спокойная жизнь в пригороде, уютный дом, кошка и, быть может, собака.
И ты смотришь на меня и видишь, как воскресают твои погребенные тяжелой болезнью мечты. И мне так не хочется лишать тебя этих надежд, ибо я знаю, как больно бывает лишаться веры.
Ты видишь во мне продолжение и смысл своей жизни. Тебе кажется, что если я узурпирую чужое тело, мы обе станем от этого счастливее. Ты боишься потерь. Я понимаю. И мне очень жаль, Фрэнки. Потому что я не уверена, что смогу дать тебе то, чего ты хочешь.
Я гляжу на тебя и понимаю, что, несмотря на все твои обещания, уверения и клятвы ты никогда не сможешь принять меня такой, какая я есть сейчас. Принять меня мертвой. И смириться с этим. Это идет супротив твоей натуры, влюбленной в жизнь, наполненной пульсирующей кровью. Пум-пум-пум. Даже сейчас, когда ты лежишь в другой комнате, я могу услышать биение жизни внутри тебя. Оно заполняет мое существо, как издевательское напоминание о том, что я никогда уже не буду такой, как ты. Внутри меня всегда очень тихо, Фрэнки.
2 марта 2017 года, пятница
Фрэнки. Столько слез. Твои бесконечные слезы на моей совести. Я никогда прежде не видела, чтобы ты столько плакала. Так сильно и безудержно, с таким горьким отчаянием. Ты так крепко обнимала ее, так прижимала к себе, кричала так громко, что будь мое сердце живо, оно остановилось бы от боли. Мне было так бесконечно жаль тебя. Такую напуганную, заплаканную, усталую, с дрожащими губами и пальцами, перепачканными темной кровью. Я чувствовала, что Лиз жива, ее сердце продолжало натужно биться и не собиралось замедляться, я не ощущала угасания кровотока в ее теле. Но ты не могла всего этого ощущать, и ты подумала на мгновение, что она умерла. Какой же ужас ты, должно быть, испытала в тот момент! А я, глупая, забыв о том, что ты не обладаешь такой же чувствительностью, как я, не сразу сообщила тебе, что с Лиз все в порядке.
Ох, Фрэнки, до того момента я и помыслить не могла, как сильно ты любишь ее. И как боишься, что она станет такой же, как я. Мертвой и бесчувственной, бесплотной и далекой, как облачко пара в морозном воздухе, которое никак невозможно поймать в предательские ладони. Да. Ты боялась, что она станет похожей на меня. Ничего, Фрэнки, я понимаю. Мне очень больно, да, но я понимаю.
И в глубине души я всегда это знала, с самого начала. А потом ты предложила мне узурпировать пустое тело, а потом твои слезы над бессознательным телом Лиз, и я окончательно уверилась в том, что знала и так. Со мной, такой, какая я есть сейчас, ты никогда не будешь счастлива, Фрэнки.
И я могла бы тебя отпустить. Могла бы отправиться далеко, так далеко, где ты нашла бы меня только после смерти. Я могла бы уйти на Небеса, к которым так стремилась привязать меня Эстер, сейчас я могла бы. Ради тебя. Потому что Салли была права. Потому что мне стоило лишь немного подтолкнуть тебя к Лиз, и ты забыла бы свою связь со мной, как странный сон, увиденный ранним утром, призрачный сон, смутный, словно пыльное зеркало, которое ты забрала тогда из моей спальни и повесила в своей.
Я вижу, что Лиз любит тебя, и это смущает ее до болезненных спазмов, ее желание твоих прикосновений настолько ощутимо для меня, что мне не нужны подсказки Салли, чтобы это понять. Но я не испытываю к ней неприязни. Потому что Салли была права – я всего лишь помеха. И у Лиз есть на тебя все права, в конце концов, разве это не она подошла к тебе пятнадцать лет назад в школьной столовой? Вы родились в одно время, учились в одной школе и жили в одном городе, и кто я такая, чтобы мешать свершению вашей судьбы?
Я осознаю умом и сердцем, которого у меня давно уже нет, что мне следует отойти в сторону. И не будь я столь бессовестно эгоистичной, я непременно сделала бы это. Но я не в силах. Я не готова отпускать тебя, Фрэнки. С тех пор как я впервые прикоснулась к тебе и окунулась в водоворот твоей жизни, с того момента как я ощутила тепло твоего хрупкого нездорового тела под своими ладонями, с тех пор как ты впервые позвала меня вслух по имени, и мне показалось тогда, что ты касаешься меня своим мягким голосом, с тех самых пор я осознала, что больна тобой. И я не отпущу тебя до тех пор, пока держать тебя в моих силах.
Я спасла Лиз жизнь, как и обещала. Но возвращать ей тебя я не обещала, нет. У нее уже были десять лет счастья с тобой, а у меня не было ничего. У меня никогда ничего не было.
И если для того чтобы удержать Фрэнки подле себя мне придется вновь поселиться в человеческом теле, я это сделаю. И если ты больше не будешь смотреть на Лиз так, как смотришь сейчас, то это достаточная цена.
Я признаю, что не достойна тебя. Что со своим мелким эгоизмом я и в подметки Лиз не гожусь. Но я уже не могу остановиться. Мою астральную оболочку словно сводит вязкой судорогой, стоит мне лишь подумать о том, что я снова останусь одна. О, Фрэнки… Это еще хуже, чем умереть во второй раз.
И я лелею надежду, что когда-нибудь ты поймешь меня и не осудишь. И даже через сто семнадцать лет я остаюсь все той же несносной девчонкой, которая ничего не может сделать как должно. Простишь ли ты меня, Фрэнки, когда осознаешь, что я натворила?
Сомневаюсь. Но пути назад уже нет. Потому что я нашла ее. Девушку, чье теплое тело я заберу себе.
10 марта 2017 года, суббота
Фрэнки. Ты пишешь в свой дневник, а я – в свой. Пишу человеческой живой рукой. Я ощущаю прикосновение прохладного металла к своим пальцам, и чуть шероховатой бумаги – к ладони. Это отвлекает. Я не привыкла ощущать так много в процессе письма.
Физическое тело – колоссальный отвлекающий фактор. Такое тяжелое, шумное, постоянно требующее чего-то. Мне было очень нелегко пребывать в нем постоянно первые два дня. Мне хотелось выйти и вздохнуть свободно, но я не выпускала себя. А потом я начала привыкать. Сливаться с этим телом, искать наслаждение в его потребностях, я стала его частью. Я еще не свыклась с ним до конца, но уверена, что это не займет много времени. В противность телу астральному к телу материальному привыкаешь значительно быстрее. И начинает казаться, что быть внутри него – так естественно. Особливо если оно здоровое и сильное.
Тело Джессики здоровое. Быть его частью мне приятно все более. Мне нравятся эти сильные плечи, тонкая талия, упругая округлая грудь с темными сосками. Крутые бедра и плоский живот. Мне хотелось, так хотелось, чтобы Фрэнки видела меня без одежды. Потому что это тело было красивее, чем мое прижизненное, истощенное и бледное, изломанное и усталое тело. Я прикасалась к себе теперь, и это было приятно. Моя кожа была гладкой, кремово-светлой, и единственным ее изъяном были несколько родинок на спине и небольшое родимое пятнышко под грудью. Сущие пустяки по сравнению с прежними моими уродствами.
И мне так хочется, горячо и судорожно хочется, чтобы это тело стало до конца моим, и чтобы Фрэнки окончательно приняла меня в нем. А для этого я должна избавиться от всяких следов пребывания в этом теле Джессики Миллер. Я уже избавилась от ее одежды и нижнего белья, но то неприятное ощущение неблаговидности своего поступка не покидает меня по сей день. Я ощущаю себя воровкой. И ночами меня грызет стыд, липкий и омерзительный, словно раздавленное насекомое.
Голоса… В моей новой голове живет так много голосов. Это и голос Салли, высокий и яростный, уличающий меня в поступке низком и грязном, голос, говорящий: «Ты ничем не лучше меня. Ты даже хуже. Ты избавилась от меня, а сама забрала себе чужое тело». А потом ее перебивает упрямый низкий голос Эстер, водопадом шумящий у меня в ушах: «Это грех, Скарлетт. Ты совершила величайший грех. Раскайся пока не поздно, и Господь простит тебя и примет обратно».
Это голос самой Джессики, кричащий надрывно и оглушительно: «Убирайся из моего тела!».
Я слышу их часто. Они пугают меня по ночам, ведь я уже успела забыть, что такое ночные кошмары. И мне становится страшно, и я цепляюсь за это несчастное плотное тело, и мне кажется, что если я покину его, то останусь совсем одна, проклятая и бесполезная. И никто не примет меня больше. Ни Господь, ни Фрэнки. Фрэнки.
Тебе нравится это тело, нравится жизнь внутри него. Тебе хочется прикасаться к ней, но ты смущена и напугана. Ты подолгу смотришь на меня, а потом вдруг отворачиваешься. Ты почти позабыла о Лиз, и это приносит мне постыдное удовольствие. Потому что сейчас тебя интересую только я. И пусть я не похожа на прежнюю Скарлетт, лесную Нимфу, сотканную из белых нитей куклу, я нравлюсь тебе. И я хочу тебе нравиться. Я хочу быть для тебя важнее всех. И это постыдное желание тоже прожигает меня изнутри. Я так привыкла к вечному холоду, а теперь внутри меня так горячо, что кажется, я вот-вот захлебнусь этим жаром.
Мне хочется обнять тебя, Фрэнки. Потому что тогда эти голоса затихнут. Мне хочется дышать твоим запахом, потому что теперь я могу позволить себе подобную роскошь – дышать. Ты – моя отрада, Франческа Фаррел. Ты – мое отчаяние. Потому что даже в этом прекрасном полнокровном теле ты никогда не полюбишь меня так же сильно, как люблю тебя я.
12 марта 2017 года, понедельник
Фрэнки. Ты так искренно радуешься за меня, ты полагаешь меня идеальной, ты думаешь, что я как никто другой в этом мире заслуживаю настоящую жизнь в человеческом теле. И это бесконечно приятно – быть особенной для кого-то. Я оборачиваюсь в это чувство, как в мягкое одеяло, тешу себя глупыми иллюзиями снова и снова, пока они не начинают жечь меня, точно тлеющие угли. И осознание того, что я не так прекрасна, как рисует меня твое воображение, становится все более болезненным с каждым днем.
Я украла чужое тело, и мои дни в нем потекли один за другим, тик-так, человеческие дни исчезают так быстро, тик-так, я словно погружаюсь в прекрасный сон в этом теле. И мне хочется разбудить себя снова и снова, потому что в глубине души я осознаю, что не заслуживаю этой жизни.
Был момент, всего один, Фрэнки, когда я чуть не рассказала тебе кое-что. Это была очень важная вещь, которую тебе следует знать обо мне. Ты так часто смотришь на меня с немым вопросом, ты словно хочешь вскрыть меня, твои глаза говорят: «Чего еще я не знаю о тебе?».
И в один такой момент, когда мы сидели в больничной комнате ожидания, я почти готова была тебе все рассказать. Но тогда нас прервали, а потом я увидела твою любовь к Лиз и ее неугасающую любовь к тебе, и меня объял ужас потерь, и я забрала себе человеческое тело, чтобы раз и навсегда стать ближе к тебе, Фрэнки, раз и навсегда отделить тебя от Лиз. Уже само это не характеризует меня с лучшей стороны, но есть у меня и другие, более темные стороны.
И теперь я боюсь, что ты не узнаешь о них уже никогда. У меня не достанет смелости поведать тебе о них, потому что даже если ты оправдаешь меня, я знаю, ты начнешь меня бояться. Как боялся профессор Аронакс капитана Немо после того, как тот затопил и уничтожил на его глазах целый корабль. Ты тоже будешь бояться меня. И это все изменит. А я не хочу, чтобы наши отношения менялись. Они так прекрасны сейчас, твои взгляды, обращенные на меня, так прекрасны, что я забываю обо всем, что сотворила за свою неправедную жизнь.
Мы говорили тогда о Салли. Ты не понимала, почему Салли стала такой, а я – нет. Почему все призраки на Земле сходят с ума, а я – нет. Ах, дорогая моя Фрэнки, ты не ведаешь, что я была уже безумна, когда мы встретились с тобой. И если поначалу мне казалось, что ты становишься моим лекарством от безумия, что благодаря тебе я снова смогу обратиться к свету и приблизиться к нормальной человеческой жизни, то теперь я все более начинаю сомневаться в этом.
Я безумна, Фрэнки. Возможно, еще более безумна, чем ты. Внутри меня живет столько миров, заброшенных миров, угасающих голосов, бормочущих снова и снова, тик-так, они напоминают мне обо всем, что я делала до того, как увидела тебя, такую светлую и милую на пороге своего дома.
А примерно за год до этого… За год до того, как ты посетила Смитхиллс, я сделала что-то очень плохое. И даже не один раз.
Ты знаешь, Фрэнки, что я не позволяла никому задерживаться в Смитхиллсе, никому, кто мне не нравился. Исключением была лишь та молодая пара – Чарли и Тэсс. И еще несколько человек, которые фотографировали дом и уходили, оставив после себя эхо возгласов восхищения. Но были здесь и другие посетители… И не всем из них удавалось отделаться легкими ушибами.
Однажды в Смитхиллсе попытался поселиться наркоман. Иссохшийся, больной, бледный и явно бездомный, он принес в мой дом свои отвратительные наркотики. Но я не дала ему принять ни одной дозы. И вместо порции спасительного удовольствия он получил порцию боли, которую не забудет, я думаю, уже никогда. Если, конечно, он еще жив, в чем я сильно сомневаюсь.
Этого наркомана я не просто напугала и выгнала из Смитхиллса, Фрэнки. Нет. Я обрушила на него столько накопленного гнева, что бедный парень еле выбрался из дома живым. Я мучила его довольно долго, прежде чем отпустить, раненого и полумертвого, я просто выбросила его на улицу. И я не знаю, что заставило меня тогда остановиться и не довести начатое до конца. Мне хотелось ему смерти, Фрэнки. Ты считаешь меня доброй, не способной причинить боль живому существу, ведь я страдаю даже из-за мертвых цветов. Да, я действительно страдаю из-за цветов, это не ложь. Но дело в том, что цветы для меня ценнее, чем некоторые люди. Некоторых людей я могла бы уничтожить без сожаления.
И тогда мне неудержимо хотелось убить этого вонючего ублюдка, он вызывал во мне лютую ненависть, потому что он прожигал ту жизнь, которая могла бы быть у меня, он уничтожал себя и свое здоровье просто так, безо всяких причин. И мне хотелось помочь ему в этом уничтожении, Боже, как же мне хотелось! Мне хотелось ощущать, как жизнь покидает его тело, и это принесло бы мне величайшее, ни с чем не сравнимое наслаждение. Но в тот раз я остановилась. Я еще не осмелилась дойти до той последней грани, но была почти готова, и если бы мне представилась еще одна подобная возможность, я уже не упустила бы ее.
Лиз была права насчет меня, Фрэнки. Она была права в своих подозрениях, ее любящее сердце чувствовало исходящую от меня опасность, и она не хотела доверять тебя мне. Она была права, когда сравнивала меня с Салли. Да, я слышала тот ваш разговор в коридоре, потому что стены и расстояния для моего слуха не помеха. И Лиз была права, опасаясь того, что мы с Салли слишком похожи. Мы и вправду похожи больше, чем мне того хотелось бы.
И Салли знала об этом тоже. Ты спрашивала, о чем мы говорили тогда, когда оставались одни в квартире Лиз. Призракам не обязательно общаться при помощи человеческой речи, нам достаточно нескольких секунд, чтобы просканировать друг друга. Мы – энергия, мысль, ощущение, ментальный образ. И Салли, разумеется, мгновенно поняла, что я из себя представляю. И она не зря говорила, что я ничем не лучше ее, и она сказала бы намного больше, если бы я вовремя не заткнула ей рот.
Однако моих проблем это не разрешило. Я избавилась от Салли, которая видела все мои прегрешения насквозь, точно рентгенологический аппарат. Но все мои грехи остались со мной.
Некоторые тайны, постыдные и темные, мы так и носим с собой всю жизнь, и они как неразорвавшиеся снаряды, ржавые и холодные круглые бомбочки с уснувшим часовым механизмом, сжимаемые по временам в липких от ужаса пальцах, пахнущие горьким железом, порохом и смертью, эти тайны терзают и точат наши сердца, отравляют даже самые безоблачные и светлые дни нашего бытия. И кажется, что вот еще немного, и они взорвутся, превратив нашу душу в горящие бесформенные ошметки боли.
Иногда я думаю, что Эстер была права. Всегда была права, и мне следовало уйти уже давным-давно. Я совершила ошибку, оставшись на Земле и погнавшись за упущенной жизнью. Потому что эта погоня превратила меня в чудовище.
15 марта 2017 года, четверг
Фрэнки. С таким пристальным вниманием ты вслушиваешься в каждое мое слово, когда я читаю тебе свой старый дневник. Ты хочешь узнать меня лучше, узнать, какой я была. Сама же я, чем больше его читаю, тем более убеждаюсь, что между мной нынешней и той девочкой, какой я была сотню лет назад, пролегли непреодолимые мили. Во мне не осталось ничего от прежней Скарлетт.
Но ты не знаешь этого. Для тебя я все та же милая и одинокая девочка с книжкой в руках. Ах, Фрэнки… Как бы я хотела остаться такой. Как хотела бы стереть из памяти все эти пустые бесполезные годы на Земле, которые сделали меня закрытой, больной, безжалостной. Все эти годы не должны были случиться.
И теперь я изо всех сил пытаюсь быть живой, в нормальном, человеческом смысле этого слова, но у меня ничего не получается. Не получается как нужно. И наряду с моментами всепоглощающего наслаждения, какие дарит пребывание в плотной оболочке, я беспрестанно чувствую и острое раздражение, полыхающее перед глазами багровыми вспышками. Словно пятна крови на стенах. Такие же пятна оставил тот наркоман в гостиной возле лестницы, когда я била его об эту стену лицом. Ты никогда не узнаешь об этом, Фрэнки. Те пятна были бесформенные и уродливые, такие же, как мои спутанные мысли.
Сегодня мне как никогда хотелось покинуть свое тесное тело. Я больше не могу играть. Клавиши не слушаются меня, они так омерзительно звенят и дрожат под моими пальцами, что мне хочется отрубить тупые руки Джессики и избавиться от ее тела. Я сознаю, что никогда, никогда не смогу к нему привыкнуть, потому что никогда не смогу забыть о том, что значит жизнь без ограничений материи. И теперь я не знаю, что страшнее. Жизнь – без наслаждений плоти или жизнь с накладываемыми ей запретами. Я словно застряла где-то посередине. Я не живая и не мертвая, и боюсь, что Фрэнки это чувствует и замечает.
Однажды она заметит, насколько я неправильная, поддельная, словно фигурка из картона, изображающая человека. И когда она это заметит, всю безуспешность моих отчаянных попыток казаться живой, тогда ее любовь ко мне закончится. Я знаю это.
17 марта 2017 года, суббота
Фрэнки. Самое приятное удовольствие из моей новой жизни в плотном теле – это засыпать и просыпаться рядом с тобой. Именно это и даже не еда и не секс доставляет мне наивысшее наслаждение. Ощущать тепло твоих рук, прислушиваться к сонному дыханию и чувствовать снова и снова, как ты в полусне притягиваешь меня к себе и обнимаешь крепче.
Сон – подобие смерти, но отчего-то именно он кажется самым сладким удовольствием, доступным живому существу. Сон рядом с человеком, которого любишь.
Я видела столько пар, которые засыпали вместе, прижавшись друг к другу в порыве безграничной нежности, а потом, спустя десять лет супружества, они с ненавистью закрывали друг перед другом двери, расходились по разным спальням, теряли что-то очень важное, пускали в свои постели других людей, становились лицемерными. И я уже думала, что так происходит со всеми, что это какое-то необъяснимое правило, которому все следуют, не понимая смысла, пока однажды в Смитхиллсе не поселилась пожилая бездетная пара. Одна из немногих семей, которую я не пыталась выдворить. Сьюзен и Руперт, седовласые и пухловатые добродушные старики, они продолжали спать в одной постели, обняв друг друга. И Руперт, страдающий ночным недержанием, каждый раз надевал специальные трусы для взрослых, чтобы не испачкать постель и не доставить неприятности жене. А Сьюзен этот физический недуг мужа ничуть не смущал и не отвращал, и она часто по-доброму подшучивала над его трусами.
И тогда я поняла, что настоящая любовь не заканчивается ни через десять лет, ни через пятьдесят. Настоящая любовь – это когда ты продолжаешь любить своего мужа, даже если он начинает разваливаться на части. Ты просто собираешь его по частям обратно.
Такая любовь была у тебя с Лиз. И всякий раз, когда ты рассказывала мне о том, как Лиз ухаживала за тобой, я вспоминала Руперта и Сьюзен. Будет ли такая же любовь у нас с тобой?
Мне очень хотелось бы верить в это, Фрэнки. Мне очень хотелось бы снова научиться верить, хотя в моем случае это поистине нелегко. Однако мне внушает надежду тот факт, что, несмотря на короткий срок нашей любви, на ее долю выпало уже немало препятствий, и с каждым из них мы справились.
Я представляю, как через двадцать лет мы будем засыпать вместе на той же постели, стареющие и слабеющие, но продолжающие держаться друг за друга. Я буду следить за тем, чтобы ты принимала лекарства, и буду помогать тебе справляться с твоими кризисами. Я бы очень хотела этого, Фрэнки. Помогать тебе. Быть твоей опорой, твоей радостью и никогда, никогда не причинять тебе боли. И чтобы через двадцать лет мы, посмеиваясь, вспоминали первые годы нашего знакомства, первые трудности и страхи. Прожить вместе счастливую жизнь, обнимая друг друга во сне, состариться вместе и уйти, когда придет время. Не об этом ли мечтает в глубине души каждый человек? И даже те, кто хлопал дверями, кричал проклятия и изменял друг другу, даже они когда-то мечтали об этом. Просто у них не получилось. Не у всех получается.
Получится ли у нас?
31 марта 2017 года, суббота
Фрэнки. Сколько раз я прощалась с тобой навсегда, отпуская тебя к Лиз? Вчера был очередной такой день, и когда дверь за тобою затворилась, я села на пол и просидела так не менее часа, прежде чем очнулась.
Каждый раз, когда ты уходишь к ней, я представляю, как между вами произойдет что-то, что изменит тебя. И твое отношение ко мне. Я не сомневаюсь более в том, что ты любишь меня, Фрэнки. Я знаю всем сердцем, что ты любишь. Но я знаю и то, что ее ты любишь тоже. Мне думается, ты сама не осознаешь этого в полной мере. Не осознаешь, как ярко вспыхивают твои глаза, еще секунду назад безжизненные, стоит мне заговорить с тобой о ней. Не замечаешь, как радостно подрагивают твои руки, когда ты торопливо собираешься в Лондон, чтобы вновь увидеть ее. Ты будешь любить ее всегда, неважно осознанно или нет, платонически или нет, но эта любовь никогда в твоем сердце не угаснет.
Вы с ней как Руперт и Сьюзен, вам суждено было прожить вместе счастливую и полную, долгую жизнь. И так и произошло бы, если бы я не вмешалась в ваши отношения. Вы непременно помирились бы и снова сошлись через некоторое время после расставания. Ибо люди, предназначенные друг другу Небесами, никогда не расстаются навсегда.
И от того мой поступок и узурпация человеческого тела начинает казаться мне еще более чудовищной ошибкой. Мертвые не должны вмешиваться в дела живых. Это правило. Так должно быть. Но я вмешалась. И, несмотря на то, что наказания за этим моим преступлением не последовало, я не перестаю мучить себя и слышать голоса, шепчущие отовсюду. Громче всех бормочет голос Салли, навязчивый и острый, как боли в желудке, я слышу его во сне, я слышу его в шуме воды, хлещущей из открытого крана в ванной. Снова и снова одно и то же: «Убирайся. Убирайся из этого тела. Тебе здесь не место. Ты не достойна быть здесь. Убирайся».
Фрэнки. Моя милая Фрэнки, такая хрупкая, такая усталая, с изломанной душой, такая сильная, такая мягкая. Я так люблю, когда ты прижимаешься ко мне, обнимаешь крепко-крепко, до невозможности вдохнуть, ибо в такие моменты я чувствую, как ты нуждаешься во мне. А когда ты нуждаешься во мне, мой грех начинает блекнуть, словно выгорающая на беспощадном летнем солнце краска, и чувство вины за содеянное отпускает мое горло, а сердце, бедное сердце Джессики переходит на спокойный ровный ритм. Ведь до тех пор, пока я нужна тебе, мой поступок не столь страшен. И моя метущаяся в горячке совесть на мгновение успокаивается, и я убеждаю себя, что поступила правильно, что теперь я уже не должна оставлять тебя одну, потому что это погубит тебя. Мой уход погубит тебя.
Морис и Ребекка. Так похожи на тебя и меня. И я понимаю, почему ты не можешь окончить свою книгу. Проститься с Морисом и отпустить его туда, куда он должен был отправиться еще пятьдесят лет назад, для тебя это – все равно что проститься со мной. Ты боишься этого всей душой, боишься даже мысли об этом. И мне больно смотреть, как ты сидишь перед белым экраном ноутбука и напряженно всматриваешься в него, поправляешь очки, трешь глаза, покусываешь губы, морщишься от тяжелых судорог неотвратимого конца. Все заканчивается, Фрэнки. Ты это знаешь. Хэппи-эндов не существует. В жизни есть лишь счастливые моменты, но не счастливые окончания, и ты всегда это знала. Окончания всегда печальны. Наша жизнь не может закончиться счастливо, потому что закончится она смертью. И когда Сьюзен плакала над телом своего умершего от внезапного инсульта мужа, моя душа каменела вместе с каменеющей плотью Руперта. Они прожили вместе прекрасную долгую жизнь, но ее конец все же не был счастливым. Все расстаются, никто не умирает в один день. Ты это знаешь, Фрэнки. И я это знаю.
И ты знаешь, как должна окончить свою книгу. Тебе просто нужно набраться сил, подготовить свою душу к тому, что ты не хочешь принимать. И финал твоей истории будет таким, каким был задуман изначально, ибо это единственно правильный финал, и мы обе это знаем. Ребекка отпустит Мориса и будет жить дальше. А ты, Фрэнки, отпустишь меня.
5 апреля 2017 года, четверг
Фрэнки. Я даже не замечала, что каждая моя запись начинается с твоего имени. С тех пор как мы прибыли в Африку, в твоем поведении ничего не изменилось, а значит, ты, вероятнее всего, ничего не успела прочитать из моего дневника тогда, в самолете. Потому что, если бы ты только знала, о чем я пишу здесь, и какие омерзительные тайны хранит мое сердце, ты уже не смотрела бы на меня с таким обожанием. Иногда я думаю, что ради этих твоих взглядов я могла бы кого-нибудь убить. Моя любовь к тебе, Фрэнки, приобретает все более темные, уродливые формы. И с каждым днем это пугает меня все сильнее.
А еще мне постоянно снятся кошмары. Это началось после посещения пещер Стеркфонтейн, в ту же ночь мне приснилась Салли. И это было ужасно. Мне снилось, что мы стоим с тобой одни в пещере и вглядываемся в темную воду подземного озера, и это было настолько реальным во сне, что я даже ощущала запах мокрых камней и слышала, как капли влаги, собираясь на низких сталактитовых сводах, падают вниз, так звонко. Кап-кап. Кап-кап. И я смотрела в воду, совсем как в тот день, и мы с тобой говорили о чем-то, а потом твой голос вдруг стих, и я слышала только зловещее капанье воды. Я хотела посмотреть на тебя, обратиться к тебе, но не могла повернуть голову. Не могла отвести взгляд от холодного зеркала озера. Колыбель человечества, древнейшее озеро на планете, вода жизни и смерти, хранящая под своей толщей хриплое эхо голосов наших предков, эта вода парализовала меня, и вместо своего отражения, своего нынешнего отражения, я вдруг увидела себя в прежнем облике. Я больше не была Джессикой, я вновь стала больной Скарлетт, с белыми волосами и белой, покрытой алыми пятнами кожей. А еще через мгновение по воде прошла рябь, и мое отражение снова трансформировалось. И из воды на меня смотрело гладкое безглазое лицо с черным ртом и двумя темными косичками. А потом это существо разразилось такой грязной бранью, что ей позавидовала бы сама Лиз. Я не буду писать здесь все, что она сказала мне. Это было отвратительно. Это было больно. Она кричала: «УБИРАЙСЯ, УБИРАЙСЯ туда, откуда пришла! Ты еще хуже, чем я, ты украла это тело, ты украла Фрэнки у Лиз, ты держишь ее, ты эгоистичная тварь, убийца, УБИРАЙСЯ из этого мира, отправляйся во тьму».
Она кричала и кричала, не останавливаясь, а я не могла даже пошевелиться, я утратила все свои силы, я не могла заставить ее умолкнуть. И я знала, что она права. А потом вдруг стало тихо и снова кап-кап, и я наконец-то смогла повернуть голову, но на том месте, где еще недавно стояла Фрэнки, теперь была Джессика. Неподвижная и холодная, с застывшим взглядом, точно мертвая, она смотрела на меня безотрывно и тяжело. Ее темный взгляд парализовал меня вновь, и я не могла даже пикнуть от ужаса. Их было двое, двое против меня, а я не могла даже шевельнуть пальцем.
- Оставь мое тело, - глухо, не открывая рта, произнесла Джессика. – Оно принадлежит мне, а ты – грязная воровка. У тебя нет права находиться в этом теле, потому что оно мое. А твое тело давно сгнило, истлело, твои кости искрошились, превратились в пыль, ты – ничто, и ты должна оставаться ничем. Прах к праху, мертвое к мертвому…. – внезапно ее голос изменился, и я с трудом узнала в нем певучий голос Эстер. Словно она начала читать какое-то заклинание, чтобы изгнать меня.
И я услышала вдруг плеск воды, я не могла повернуть головы, но я знала, что это Салли. Она вылезала из воды, чтобы забрать меня. И в тот момент мой ужас достиг своего апогея, и я, наконец, проснулась, дрожа, вся мокрая, лихорадочная, и вскочила на кровати, разбудив и Фрэнки тоже.
- Эй, ты чего? – спросила она сонно.
И я ответила, что ничего, что мне просто приснился дурной сон. Хотя в тот момент я была уверена, что это не сон, и что Салли где-то рядом, выйдет черной фигурой из полумрака комнаты и протянет ко мне маленькие липкие ручки. Но в следующее мгновение Фрэнки обняла меня, и волна приятной теплой слабости окатила мое напряженное тело, и я мгновенно обмякла в ее руках.
- Ничего, - шепнула она, целуя меня в плечо. – С нами, живыми людьми, это частенько случается. Кошмары порой бывают очень реальными… Мне ли не знать. Но, в конце концов, они всегда оказываются всего лишь кошмарами. Не бойся их, Скарлетт. Иди ко мне, иди сюда.
И я прижималась к ней, и страх уходил капля за каплей. Кап-кап.
Я так и не рассказала ей, что именно приснилось мне в ту ночь. А на следующую ночь сон повторился. Немного иначе, но все же это был тот же самый жуткий кошмар. И сейчас я боюсь ложиться спать. Я знаю, что они не отпустят меня. Все они. Будут приходить ко мне во снах до тех пор, пока я не верну то, что украла. Это и есть мое наказание.
Вот только… Я не собираюсь ничего возвращать. Тело Джессики теперь принадлежит мне, и раз уж я начала все это, я уже не смогу остановиться. Не смогу оставить Фрэнки, такую живую и теплую, такую любимую Фрэнки. Теперь Фрэнки тоже принадлежит мне.
А что касается кошмаров… То я просто не буду спать. Если я покину тело Джессики во сне, кошмары не доберутся до меня. Возможно, Фрэнки права. Возможно, у нас все же получится обмануть смерть. Хотя бы на какое-то время. Ведь это все, что нам нужно, в конце концов. Всего лишь немного земного времени. Крошечный осколок жизни, которую мы могли бы разделить.
2 мая 2017 года, среда
Фрэнки. Минуло уже два месяца с тех пор, как я поселилась в этом твердом теле. Такие удивительные, такие тяжелые, такие прекрасные и горькие два месяца. Я испытала столько счастливых моментов рядом с тобой, испытала столько любви и радости, сколько не испытывала за все семнадцать лет моей настоящей жизни. Эти два месяца в теле Джессики дали мне намного больше, чем могли дать годы, проведенные в моем прежнем, больном, иссушенном и опустошенном теле.
Я смогла увидеть мир так, как видишь его ты, ощущая каждый день то же, что и ты, ту же полноту жизни, тот же солоноватый привкус ветра на языке, тот же детский восторг от вида огромной коробки шоколадных конфет, которую можно съесть за раз.
И это было прекрасно, и это было больно. Потому что как бы сильно я ни любила тебя, какое бы острое наслаждение от физического бытия ни испытывала, мои грехи и тяжесть совершенных поступков мешают мне идти вперед вместе с тобой. Я нарушила главный закон бытия – я посадила старую душу в молодое тело, и это тело для такой души не приспособлено. Моя астральная оболочка слишком много видела, слишком многое потеряла и слишком очерствела, одеревенела, она стала твердой и холодной, словно выброшенное на мороз умирать еще теплое тельце. В самой ее глубине еще тлеет тепло жизни, которое ты, Фрэнки, и только ты умеешь разжечь, но этого не достаточно, и внешне я остаюсь холодной. Усталой.
Да. Я устала от бытия. От его непрерывного неумолимого течения. Мое астральное тело слишком тяжелое для юного тела Джессики, и этот диссонанс постоянно причиняет мне дискомфорт, словно я ношу неудобную одежду, вроде этих ваших джинсов в обтяжку. Мне хочется снять ее. Снять это тело.
Ты знаешь, Фрэнки, что я делаю это ночами. Покидаю тело Джессики и возвращаюсь к самой себе. Ты несколько раз ловила меня за этим, и поначалу ты мучилась от любопытства, но через некоторое время перестала задавать вопросы. Вопросы – это такие липкие неудобные существа, которые нам совсем ни к чему, не правда ли? Ты лишь знаешь, что мне это нужно, что это моя отдушина, и ты не спрашиваешь, зачем она мне, потому что боишься узнать правду. Боишься, что я захочу оставить тебя.
Не бойся, Фрэнки. Я не знаю, как успокоить тебя и утешить, наверное, это не в моей власти, но я так хочу, чтобы ты знала, что я никуда от тебя не уйду. Твоя жизнь, любая человеческая жизнь – это крошечная точка на отрезке вселенского бытия, как слеза, упавшая в море и растворившаяся в нем, и я проведу с тобой это отмеренное тебе время, даже если мне будет неудобно, даже если мне будет тяжело, даже если кошмары во главе с Салли продолжат сводить меня с ума, я не оставлю тебя, жизнь моя, моя Фрэнки. Моя безумная мечта. Потому что если я потеряю это тело и вернусь к прежнему своему состоянию, ты уже не будешь любить меня так сильно, как любишь сейчас, живую и теплую, волнующую тебя, заставляющую твое сердце биться быстрее.
Я не уйду. А если и уйду… То последним, кто заставит меня сделать это, будет Салли. Это омерзительное существо продолжает сниться мне еженощно, она словно пиявка присосалась к моему сознанию и высасывает из него дневную радость, испытанную рядом с Фрэнки. Она высасывает из меня весь смысл жизни, она хочет, чтобы я была мертвой и пустой снова, она никогда не простит меня за то, что я лишила ее того, что забрала себе – человеческого тепла и пульсации кровеносной системы, яростного неумолимого течения жизни.
Я уйду лишь в одном случае. Если пойму, что ты больше не нуждаешься во мне. Только тогда я перестану цепляться за твердость бытия и смогу, наконец, разжать пальцы, чтобы отпустить тебя, Фрэнки. Ты любишь меня, но если я пойму, что в ней… ты все же нуждаешься больше, я оставлю тебя. Если я узнаю, что Лиз ты все-таки любишь сильнее, чем меня, только в этом случае, я смогу оставить вас обеих в покое.
Недавно я осознала, что желаю счастья не только тебе, Фрэнки, но и ей. Я осознала, что не только больше не испытываю ревности по отношению к ней, я осознала, что Лиз мне по-настоящему нравится. И ее судьба, ее счастье мне не безразлично. И я подожду. Подожду, пока Лиз не найдет свое счастье. И если она его не найдет, если она продолжит смотреть на тебя так, как смотрит сейчас, возможно… возможно, я тоже смогу разжать пальцы.
Я привыкла хвататься, цепко и яростно за то, что мне было дорого, потому что я боялась, беспрестанно боялась, что злая судьба, злой Бог отнимет у меня это, и мне придется рыдать от очередной непоправимой несправедливости. Но теперь… что-то меняется внутри меня, Фрэнки. Меняется, как внутри твоего холодного и твердого Мориса, который вдруг ощутил, что стал мягким и ранимым рядом с Ребеккой. Я меняюсь. И ничего поделать с этим не могу.
Потому что… когда я смотрю на тебя и на Лиз, я уже не ощущаю боли. Я ощущаю жалость. К вам обеим. И к тому, как поломались на мелкие кусочки ваши судьбы, ваши прекрасные яркие жизни поломались в хрупкую сухую крошку папье-маше. Я заметила. Заметила, ты помнишь квартиру Лиз, ее кухню, ее привычки и вкусы помнишь, они въелись в ткань твоего сердца как пятна масляной краски, отпечатались ожогами на бледной коже. Когда мы вместе пили чай, ты положила в ее чашку палочку корицы и один кубик сахара, потому что именно такой чай она всегда пила, и твое сердце, твои руки помнили это. И ты даже не задумывалась о том, что делаешь. И Лиз это смутило, и ее щеки слегка разрумянились, а я вместо положенной в этом случае ревности ощутила лишь неведомую прежде теплоту и заулыбалась.
Раньше я избегала встреч с Лиз. Я боялась, что мне будет слишком больно видеть вас вместе и ловить в воздухе признаки вашей былой любви и близости, но теперь это прошло. Теперь мне отчего-то нравится смотреть на вас. И моя боль и страх одиночества уходят. И я впервые подумала, что даже если бы наши с тобой пути разошлись, как у Мориса и Ребекки, и ты вернулась бы к Лиз, я не ощущала бы себя от этого одинокой. Невозможно быть одинокой, невозможно быть несчастной, когда твое сердце полно любви и когда твой самый дорогой человек счастлив.
Я думаю… что именно это испытывает сейчас и Лиз, когда видит нас вместе.
22 мая 2017 года, вторник
Фрэнки. Мне невыносимо больно видеть твои страдания. Ты очень тяжело переживаешь потерю моей материальности, хоть и стараешься всеми силами не показывать этого, дабы не оскорбить моих чувств. А что касается меня… то наравне с сожалением, наравне с жалостью к твоей боли, я испытываю и какое-то неправильное, ненормальное, нехорошее облегчение. Я чувствую себя… свободной. И от того мне кажется, что я предаю тебя, Фрэнки. А тебе кажется, что ты предаешь меня. Мы обе запутались… Так сильно запутались.
Возможно ли для человека просто жить, не думая о том, что могло бы быть, но не случилось? Просто быть счастливым тем, что имеешь. Чем дольше я живу на Земле, тем больше мне кажется, что нет. Человек по своей сути не способен находить удовлетворение, ему нужен постоянный поиск, лишь поиск, ощущение погони за ускользающим. Шаг, другой… Мечта все ближе, но еще шаг, и она вновь отдаляется, как будто уже навсегда. А я все отчетливее осознаю, что участвовать в этой гонке больше не могу.
Я люблю тебя, Фрэнки. И я уверена, что мы были бы очень счастливы, если бы жили в одно время. Даже если бы я была больна, это не помешало бы нам, я уверена. Даже если бы мы обе были больны. Потому что больны – это не мертвы, Фрэнки.
Я больше не вижу кошмарных снов. Образы Салли и Джессики оставили меня. Но прогнать их окончательно из своего подсознания я все равно не в силах. Особенно Салли. Эта мерзкая девчонка поселилась в моих мыслях, пустила корни в каждом атоме, в каждом крошечном пульсирующем энергией сгустке моего астрального тела. Джессика же отдалилась от меня, она вновь живет своей жизнью, и я начинаю забывать это странное, удивительное до мурашек ощущение – когда ты можешь прикоснуться к собственной коже, провести ладонями по ногам, щекотнуть живот, заплутать пальцами в ершистых коротких волосах. Эти ощущения уходят. Так же было с моими ощущениями от собственного тела, ускользающими год за годом после моей смерти. Только на этот раз все происходит еще быстрее, ибо к телу Джессики я не успела привязаться так сильно.
Но Салли не исчезает. Ее высокий, похожий на скрип вилки по тарелке, голосок врывается в мои мысли совершенно неожиданно, и будь я человеком, я наверняка поминутно вздрагивала бы. Я была уверена, что муки совести немного ослабят свою хватку после того, как я освобожусь от Джессики и прекращу эти жалкие попытки узурпации чужой жизни, но чувство вины, острое, точно колючки ядовитого растения, не проходит.
Чувство, что я занимаю не свое место, не проходит.
И самое ужасное то, что раньше у меня никогда не возникало такого чувства. За все годы жизни в Смитхиллсе я не очень-то мучилась угрызениями совести, мягко говоря. Лишь Эстер однажды (и то на короткое время) удалось заставить меня почувствовать себя подлой правонарушительницей, поправшей законы этого мира. Но Эстер все же не удалось добиться того, чего добилась Салли, маленькая девочка с темными ехидными глазками, поблескивающими, словно угольки в адовой топке. Эта девочка давно покинула нашу Землю, но не прекратила смеяться надо мной. Над моим жалким положением. Над тем, что я являю собой полное ничтожество.
«В чем смысл мне жить как ты? – спросила она. – Я жила так последние пять лет, и это не доставило мне особого удовольствия, знаешь ли. Жить нужно в полную силу. В настоящем человеческом теле. Либо не жить никак. И мне надоело быть жалкой невидимкой. И тебе, я вижу, тоже. Вот только ты, похоже, слишком труслива, чтобы сделать окончательный выбор, да?».
Ты была права, Салли. Хоть я и ненавижу тебя, но ты права. Я труслива. Вот только окончательный выбор я все же сделала. Я хочу быть рядом с Фрэнки. Ее слезы, крупные и горячие слезы, я помню их на своих ладонях, когда она обнимала меня тем вечером и умоляла не бросать ее. Ее трясущиеся пальцы, дрожащие губы, шепчущие мое имя снова и снова. Если я оставлю Фрэнки, она будет страдать, страдать так сильно, что ее бедный ум может окончательно помутиться.
Поэтому… я сделала выбор. Мое сердце сделало его за меня.
17 июня 2017 года, воскресенье
Фрэнки, дорогая моя Фрэнки. Твоя ревность, испытываемая по отношению к Лиз, не стала для меня большой неожиданностью. Я вижу, тебе очень больно осознавать в себе подобные чувства, и ты боишься разочаровать меня, и саму себя ты уже разочаровала. Но я не удивлена, не расстроена, не разочарована, Фрэнки. Все эти чувства, такие глубокие и разрушительные, такие человеческие чувства я могла бы испытать еще полгода назад, когда только осознала в своем сердце любовь к тебе, но сейчас их нет. Ничего больше нет. Кроме самой любви.
Я лишь вижу, как ты мучаешься, и мне жаль тебя. Жаль, что я ничего не могу поделать с этим. Все зашло слишком далеко, правда, милая?
Я не могу сделать тебя счастливой, Фрэнки, как мне того хотелось. Напротив. Я делаю тебя несчастной, и от этого мне все тяжелее поддерживать свое пребывание на Земле.
Ты много плачешь в последние недели. Ты прячешься от меня в бесконечных комнатах Смитхиллса, сидишь на пыльных чердаках, упрямо делая вид, что разбираешь старые вещи, а на самом деле заливая слезами пустые коробки. Ты плачешь, потому что несчастна. Потому что стыдишься признаться мне в том, что пяти минут судорожных объятий раз в два дня тебе невыносимо мало. Ты боишься, что узнав о твоих мучениях, я рассержусь и вовсе лишу тебя того, что есть сейчас. Брошу тебя.
Ох, милая моя. Это и в самом деле зашло слишком далеко. Ты даже не замечаешь, как резко плохо тебе становится от наших связей. Намного хуже, чем раньше, до появления Джессики. У тебя больше нет столько сил, чтобы выносить их так долго, как тебе того хотелось бы. Но ты не веришь мне, упрямая, глупая Фрэнки. Ты не понимаешь, что я могу читать твое тело, слышать движения кровотока и слабое, усталое биение сердца. И меньше всего я хочу вредить твоему здоровью. Угрожать твоей хрупкой жизни.
Ты знаешь… в тот момент, когда обезумевшая Джессика бросилась на тебя с ножом, я вдруг ощутила странную силу в своем непривычно легком астральном теле. Я была еще слаба, но эта внутренняя сила заставила меня действовать быстро, так быстро, как не способен действовать человеческий мозг. Что-то подобное я уже испытывала раньше, когда Роджер и Эстер включили СЛУМ, чтобы изгнать меня. Тогда, несмотря на дикую боль, я с неизвестно откуда взявшейся энергией, смогла воздействовать и на прибор, и на них обоих.
Ты спросила меня, почему я не позволила тебе умереть? Ведь тогда мы смогли бы наконец быть вместе безо всяких ограничений. И вынуждена признаться, Фрэнки, что я думала об этом. Мои мысли, как потоки воды, рвущиеся одновременно с огромной высоты, множество потоков воды, и иногда их так много, что я слышу только гул, нарастающий гул. Но та мысль, единственная мысль о том, чтобы позволить тебе умереть, была очень громкой и отчетливой.
И это был момент, возможно, один из самых главных моментов в моей жизни и смерти, когда столкнулись в противостоянии мой эгоизм и моя любовь к тебе. И любовь победила. А эгоизм, быть может, окончательно умер. А если еще не умер, то уже бьется в предсмертных корчах.
Я люблю тебя, Фрэнки. Люблю такой, какая ты сейчас. Люблю живой. Смешной и теплой, щурящейся даже в своих очках, забавно почесывающей нос, чихающей от столетней Смитхилловской пыли, улыбающейся, когда я целую тебя в щеку. И я не могла, просто не могла позволить всему этому исчезнуть. Не могла позволить холоду смерти коснуться того, что мне было так дорого. Коснуться тебя. Только не сейчас. Только не сейчас, когда твоя грудь еще полнится мечтами и планами, когда тебе столько всего хочется успеть, столько прожить… И ты будешь жить. Будешь жить, Фрэнки. Пока я еще не знаю, со мной или без меня…
Хотя, нет, в глубине души я знаю, Фрэнки.
Твои чувства к Лиз дают мне ответ, как поступить дальше. Но я подожду еще немного, дам себе еще одну маленькую отсрочку перед тем, как сделать окончательное и необратимое решение. Мне нужно понаблюдать за вами обеими. Потому что если чувства Лиз к этой Мэгги окажутся серьезными, это несколько осложнит мои планы. Впрочем, я не думаю, что они окажутся серьезными. И я уверена, что Лиз в любой момент отказалась бы от этих отношений ради тебя.
Я подожду. Дам себе эту маленькую и последнюю поблажку. Потому что это все-таки тяжело, Фрэнки. Очень… очень тяжело… отпустить тебя навсегда.
