Scarlett

17:12 Завтра Рождество. В этот день ровно год назад я ездила в Лондон покупать для Скарлетт куклу. Было так холодно и так много снега… И она так ревновала, когда я вернулась. А потом ее глаза ярко вспыхнули радостью, когда она увидела, что лежит в коробке. Мирабелла. Она до сих пор в Смитхиллсе. В комнате Скарлетт. Я знаю, что однажды мне придется решить, что с ней делать и что делать с домом… Но пока я просто не могу думать об этом, потому что сразу начинаю реветь. Я так ни разу и не приезжала туда с того августовского дня, когда Скарлетт оставила меня. Я смутно помню, что было после того, как она ушла. Очевидно, какое-то время я лежала без сознания, потому что очнулась я от того, что Лиз со слезами трясла меня и кричала. В первые минуты я не могла сориентироваться и вспомнить, что произошло. У меня в голове все окончательно перемешалось. Я думала, что Скарлетт исчезла, и теперь я снова вижу другую Лиз. - Господи, Фрэнки, слава богу! – кричала она. – Ты меня слышишь?! Я прохрипела что-то невнятное, пытаясь подняться с пола, но локти оказались слишком слабыми, и Лиз пришлось оказать мне помощь, чтобы я смогла сесть. - Скарлетт! – вдруг закричала я, вспомнив всё в одно ужасающее мгновение. – Где она?! - Фрэнки, - Лиз крепко сжала мои плечи. – Пожалуйста, Фрэнки, ты должна быть сильной… - Где она?! - Скарлетт… она звонила мне по телефону, - прошептала Лиз, и губы ее дрожали. Я вдруг заметила пирсинг в ее брови и пробормотала: - Скарлетт звонила тебе? Ты тоже слышишь Скарлетт? Значит, ты настоящая? Ты – настоящая Лиз? - Да, Господи, ну конечно я настоящая, - Лиз погладила мои волосы. – Скарлетт мне все рассказала. Она попросила меня приехать и позаботиться о тебе, потому что… Сама она этого сделать уже не сможет. Она… сказала что-то о том, что ты теперь снова будешь здорова, но я так и не поняла, что она имела в виду. Я коснулась рукой головы. Боли больше не было, но легкий туман, какой всегда бывает после пробуждения, еще присутствовал. И чем больше этот туман рассеивался, тем яснее я осознавала произошедшее, и тем больнее мне становилось. Я так и не смогла ничего объяснить Лиз толком, потому что разрыдалась. Я звала Скарлетт, я надеялась, что у нее не получилось уйти, но в глубине души я знала, я чувствовала, что в Смитхиллсе ее больше нет. И отсутствие моей головной боли только лишний раз подтверждало это. Лиз же бегала за мной по всему дому и пыталась мне что-то сказать, поймать меня за руку, но я отбивалась и продолжала кричать до тех пор, пока не сорвала голос. Только тогда Лиз удалось впихнуть в мои трясущиеся ладони дневник Скарлетт и конверт из желтовато-кремовой бумаги. Точно такой же конверт, в который Скарлетт клала свои первые письма для меня. - Она попросила меня передать это тебе. А еще вот… - Лиз полезла рукой в карман джинсов и вытащила небольшой резной ключ, металл которого позеленел от коррозии с одного бока. – Скарлетт сказала, что это от какой-то комнаты в часовне, и что ты все поймешь. А потом я читала ее письмо, то письмо, которое уже прикладывала к этому дневнику выше, я читала его и плакала, и Лиз тоже плакала, и, наверное, я никогда еще не видела ее такой несчастной, как в тот день. На какое-то время я отключилась, и когда пришла в себя ближе к вечеру, то уже смогла более внятно объяснить Лиз, что происходило со мной, какие галлюцинации я видела и по какой причине Скарлетт решила оставить меня. Лиз не сразу смогла поверить в то, что я снова здорова, и на следующее утро повезла меня в клинику, где мне сделали МРТ и провели еще некоторые обследования. Я плохо запомнила те дни, потому что плакала практически не переставая, а когда не плакала, я спала, чтобы спрятаться от реальности. Я даже не помню, как Лиз перевезла меня в свою квартиру. Я вроде бы даже помогала ей собирать свои вещи… Или нет. Я не помню. Это были темные дни. Такие темные… И все перепуталось, хотя физически я действительно была здоровой, и результаты обследований подтвердили это на следующий же день. Однако медицина есть медицина. И, несмотря на отсутствие патологий в мозгу, врачи не спешили объявлять меня первым человеком, излечившимся от шизофрении. Обследования повторили снова, на этот раз их было еще больше, но результат остался прежним. Мой мозг больше не пытался вытечь из ушей. И не считая жесточайшей депрессии, я была психически здоровой. Впрочем, с психиатрического учета меня так и не сняли. Лиз сейчас как раз работает над тем, чтобы добиться этого. Получается тяжело и трудно, и водить машину мне по-прежнему запрещено, но зато я больше не хожу к доктору Робинсон. Мы простились с ней достаточно сухо, и доктор словно обиделась на меня за то, что я выздоровела. Мне кажется, она подозревает нас с Лиз в каком-то заговоре и переживает о том, как мой случай скажется на ее карьере. Возможно, она боится, что ее привлекут за то, что она лечила здорового человека. Я живу у Лиз и почти не выхожу из дома, целыми днями лежа на диване и ненавидя себя. Я не стала отталкивать Лиз, как Скарлетт и просила. Но между нами ничего нет, и мы общаемся как друзья. Я не знаю, почему я живу у нее. Лиз не пытается меня выгнать и даже намекнуть на то, что теперь я могу жить одна, а я почему-то тоже не пытаюсь найти себе отдельное жилье. О том, чтобы вернуться в Смитхиллс не может быть и речи. Мне даже думать об этом больно. Дышать больно, когда я думаю об этом. И жить одна я тоже не хочу. Мне хорошо с Лиз и Дэмианом. И мне страшно оставаться одной. Я не знаю, как Лиз относится к тому, что мы снова живем вместе, возможно, мое присутствие только мучает ее, но в своем горе я слишком эгоистична, чтобы подумать об этом и съехать. Не стану скрывать, несколько раз я думала и о самоубийстве. Но, наверное, я все же не настолько эгоистична, как мне казалось, потому что мне не хочется причинять Лиз такую боль. Она этого не заслуживает. Да и какой смысл будет в этом самоубийстве? Мои страдания не закончатся. Теперь, когда я точно знаю, что жизнь после смерти существует, когда я знаю, что будет дальше, смысла в том, чтобы прекращать свое физическое бытие, просто нет. Потому что со Скарлетт я все равно не встречусь. Я смогу увидеть ее снова только после естественной смерти. Когда придет мое время. Я часто думаю о том, как она там сейчас, на своих Небесах? Чувствует ли она себя одинокой или, быть может, она наконец-то примирилась с Богом и теперь счастлива и спокойна? Встретилась ли она с Мэри? Или, быть может, с Эстер? Однажды я узнаю это. Возможно, не очень скоро… Но однажды я снова услышу ее голос, ее смех. Увижу ее длинные, похожие на серебряные нити, волосы. И эта мысль помогает мне жить. Эта надежда – единственное, что у меня есть сейчас. 25 декабря, 2017 года 20:13 Вчера вечером Лиз все-таки вернулась домой с елкой. Небольшой такой елочкой в горшке, немного чахлой и купленной на распродаже для последних слоупоков, забывших о Рождестве. При одном взгляде на это маленькое хрупкое и усталое деревце, я сразу вспомнила о Скарлетт, и о том, что она любила живые растения в горшках, но усилием воли заставила себя не реветь. Ее белые розочки стояли сейчас на нашем подоконнике в гостиной и, как ни странно, их забрала именно Лиз, и именно Лиз регулярно их поливала, пока я валялась в депрессивной отключке. Она знала, что это цветы Скарлетт. И все равно делала это. Я никогда не спрашивала, почему. - Прости, - сказала Лиз, ставя горшок на журнальный столик. – Я знаю, что мы сегодня ничего не отмечаем… Мне просто стало жаль эту елку. Выглядит она неважно, и, скорее всего, завтра ее просто выбросили бы. - Да ладно, не оправдывайся, - я вздохнула. – И давай, что ли… нарядим ее. Раз ты все равно ее принесла. Лиз вытаращилась на меня. Ее щеки горели румянцем с мороза, ярко контрастирующим с холодными волосами. - Ты правда хочешь? - Правда, - я слабо улыбнулась. – У нас же были те малюсенькие белые шарики со снежинками, помнишь? Мне кажется, они отлично подойдут. Лиз не нужно было просить дважды, и она тут же притащила из мастерской маленькую коробочку с набором одинаковых белых шаров, на каждом из которых была нарисована серебряной краской крупная снежинка. Вместе мы за пару минут нарядили елку и полили подсохшую землю водой из-под крана. А потом Лиз зажгла висящую над камином гирлянду и выложила на столик купленную по дороге еду – готовые салаты, китайскую лапшу в коробочках, корнуэльские пирожки и набор из восьми маленьких пирожных. И мы ели и смотрели фильмы, не очень-то рождественские, но зато очень интересные, интересные настолько, что не заметили, как Дэмиан залез на столик и подцепил лапой один из висящих на елке шариков. Веревочка зацепилась за его коготь, и когда кот дернул лапой, на него упала вся елка, и, судя по душераздирающему мяуканью, уколола бедолаге нос. - Так тебе и надо, бестолковый ты проказник! – заорала Лиз, но не выдержала и рассмеялась при одном взгляде на по-человечески обиженное лицо кота. И я сама не заметила, как засмеялась тоже. И я не буду писать здесь что-то драматичное вроде: «И это был первый раз за четыре с половиной месяца, когда я смогла снова засмеяться». Потому что это не правда. Потому что я смеялась и раньше. Пусть и редко, но все же… Живя с Лиз, не смеяться невозможно. А уж с Лиз и котом – тем более. Да, человеческая психика на самом деле очень вынослива. И пребывать в депрессии, переживать утрату – это не значит никогда не смеяться. Испытывать боль круглосуточно невозможно, а если и возможно, то только в сопливых книжонках. Потому что иногда мы забываем о своей утрате. Потому что иногда мы просто чувствуем себя живыми, и на некоторое время, очень короткое, но все же, нам становится чуть легче. Чуть легче дышать. Чуть меньше больно. И, несмотря на свою депрессию, несмотря на свое горе, апатию и нежелание вставать с дивана, я все же иногда… как будто просыпалась. И вчерашнее Рождество было как раз одним из таких дней. Мы не говорили о Скарлетт весь вечер, но ночью, перед тем как лечь спать, Лиз дала мне немного времени, чтобы я смогла побыть в спальне одна. Да… возможно, кому-то это покажется странным (ну да мне насрать), но мы с Лиз спим в одной кровати. Как и раньше. Диван в гостиной не очень-то удобный, и когда в первую ночь я собиралась пойти и лечь там, Лиз мягко остановила меня за плечо и сказала: «Фрэнки, да ладно тебе». И эта простая фраза все решила, я не стала спорить и осталась. И вчера Лиз задержалась у себя в мастерской, делая вид, что она чем-то занята, но я знала, что она просто не хочет тревожить меня и нарушать мое уединение. И я сделала то, что давно уже очень хотела, но сдерживала себя. Я достала из ящика тумбочки маленькую стопку черно-белых фотографий. Лиз знала, что я рассматриваю их время от времени, но ничего не говорила. На этих фотографиях была Скарлетт и Скарлетт-Джессика. Фотографии в саду, возле могилы, фото из Африки, фото на слоне. Я отобрала для этой стопки только снимки со Скарлетт, без меня. Не знаю почему, но на собственную счастливую и ничего не подозревающую физиономию мне было смотреть совсем невыносимо. Я была такой беспечной тогда… Такой самоуверенной. Я была убеждена, что мне удалось обмануть время. Победить смерть. И в лицо той, прежней Фрэнки, мне смотреть не хотелось. А вот на Скарлетт я смотреть любила. Поначалу это было очень больно, но с каждым месяцем боль тупела, словно лезвие ножа, и я находила какое-то особенное удовольствие в этом рассматривании фотографий. Мне просто нравилось снова видеть ее лицо. Я скучала по ней. Я боялась, что забуду ее черты. Что они просто начнут стираться из памяти, и все произошедшее в Смитхиллсе покажется мне сном. Да что скрывать… Оно уже иногда казалось мне сном. И только эти фотографии, только они были реальны. Только они доказывали, что Скарлетт была живой, была настоящей. Была моей. Ее улыбка. Больше всего мне нравились снимки, на которых она улыбалась. Да. У Скарлетт была необыкновенная улыбка. Немного пугающая и одновременно удивительно привлекательная. Улыбаясь, она всегда смотрела чуть исподлобья, и глаза ее поблескивали, и темные губы слегка изгибались, образовывая едва заметную ямочку на правой щеке. И ее взгляд был таким колючим, пробирающим до мурашек, подталкивающим сердце перейти на бег. В этом взгляде была вечная тайна, которую никто из нас, живущих, в том числе и глупая Фрэнки, не смог бы разгадать. И я словно вновь слышала ее голос, мягкий и спокойный, говорящий: «О, Фрэнки, не забивай себе голову. Ты слишком молода для того, чтобы это понять». Да. Я так и не смогла понять ее до конца, хоть и старалась, очень старалась. Но я любила ее. Ее холодный взгляд и космически-отрешенную улыбку, ее далекие мысли и вечно отсутствующее выражение лица, на котором проступала жизнь, только когда я окликала ее. Меня так сильно пугало, когда она, бывало, сидела и смотрела в пустоту, не моргая, не дыша, забыв о том, что нужно делать все это для меня. О чем она думала в те моменты? Чьи голоса слышала, и куда они звали ее? Да, ее дневник немного пролил свет на ее мысли, но все же мне так не хватало живого общения с ней. Мне хотелось услышать ее голос. Хотелось так много у нее спросить… Но потом я услышала в коридоре громкие шаги Лиз и покашливания, которыми она деликатно предупреждала меня о своем приближении. И в очередной раз не получив ответа на свои мучительные мысли, я убрала фотографии в туго закрывающийся старый шкафчик. Пора было спать. 20 января, 2018 года 22:37 Ну, вот это и случилось. Лиз долго уговаривала меня, а я упиралась до последнего. До тех пор, пока она фактически не запихнула меня в машину и не увезла в Смитхиллс. Она даже из дома меня выманила под обманным предлогом, и когда мы сели в машину, я случайно увидела, как Лиз перекладывает из кармана в бардачок связку ключей – от ворот, от дома и от… той комнатки в часовне. Лиз считала, что мы должны туда поехать, что я должна, наконец, забрать вещи Скарлетт из той комнаты, и что это может помочь мне справиться с депрессией и апатией. Но я не хотела ни с чем справляться. Я просто хотела вернуться на свой диван. И когда я увидела в ее руке ключи, я тут же рванула открывать дверцу, но Лиз цепко схватила меня своими сильными ручищами и усадила на место. - А ну сидеть, я сказала! – заорала она, и от испуга я действительно замерла, поскольку не привыкла к тому, чтобы Лиз вот так вот вопила на меня. - Лиз… - запищала я. – Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, выпусти меня. Я не готова ехать туда, пожалуйста, пожалуйста… Мой голос дрожал, и Лиз чуть ослабила хватку. Но все равно не выпустила меня. - Фрэнки, ты должна туда поехать. Я не заставляю тебя заходить в дом, я понимаю, что это уже слишком. Но мы должны хотя бы открыть, наконец, ту комнату и забрать вещи Скарлетт. Хотя бы из уважения к ней. Они не должны там пылиться. - Я знаю, знаю, но не могу! - Но почему? – Лиз посмотрела на меня с жалостью, и мой голос задрожал еще сильнее, и вдобавок охрип: - Потому что… потому что тогда я буду знать, что все закончилось. Тогда я точно это буду знать. - Ох, Фрэнки… - Лиз отпустила мои плечи и вернулась на свое место. – Ты только понапрасну мучаешь себя и растягиваешь свою боль. Конечно, я не заставлю тебя ехать, если тебе так тяжело решиться на это. Можешь выйти… А я еще в прачечную съезжу и в Теско, - она положила руку на руль. Кольца блеснули в тусклом свете далекого зимнего солнца. Я не двигалась с места. Потому что Лиз была права. Скарлетт заслуживала того, чтобы я позаботилась о ее вещах. Она доверила мне ключ от этой комнаты, наконец-то открылась мне до конца… А я продолжала бояться. Я боялась вернуться в Смитхиллс, где ее больше нет. А еще… Я боялась той комнаты. Я не знала, что Скарлетт скрывала там и почему, но я боялась этого. Боялась полюбить ее еще сильнее, как это случилось после прочтения ее дневника. Боялась скучать по ней еще мучительнее. - Ну, Фрэнки, ты что, к креслу прилипла?! Выходи уже! – от громкого голоса Лиз я вздрогнула и вернулась в реальность. - Поехали… - пробормотала я. – Я согласна. Лиз посмотрела на меня с удивлением и легким сомнением, но ничего не сказала. Мы ехали молча все сорок минут. Мне было тяжело, очень тяжело смотреть на знакомые пейзажи Ричмонда, и всю дорогу я глотала слезы и сама не заметила, как оторвала себе заусенец на большом пальце, так сильно оторвала, что полилась кровь. Лиз остановила понтиак на обочине, и я сначала не поняла, зачем она это сделала, а потом увидела две крупные капли крови на своих светло-серых джинсах. - Фрэнки… Подожди, не трогай, - Лиз полезла в аптечку и вытащила оттуда пластырь, пока я таращилась на свой палец в полном недоумении. Еще одна капля упала и рубиновой бусинкой застыла на ткани. - Я не знаю… как это получилось, - прошептала я. – Я даже не почувствовала. - Ничего. Ничего страшного, - Лиз надорвала зубами упаковку пластыря и взяла меня за руку. – Давай-ка… Вот так. Она вытерла мне кровь, брызнула антисептиком и заклеила ранку двумя пластырями, а я смотрела на ее спокойные уверенные действия точно загипнотизированная. Точно… в кататоническом ступоре. - А теперь подними руку повыше, чтобы кровь больше не шла, - сказала Лиз, выпуская мое запястье. Я послушалась, и какое-то время мы сидели молча. Мимо нас проехало несколько машин. За окнами чернели поля, бескрайние, тихие, придавленные низким серым небом. - Фрэнки…. – голос Лиз прозвучал тихо и как-то… особенно нежно. – Прости меня. Давай вернемся домой, а? - Нет… Все в порядке. - В порядке? Да ты себе чуть палец не отгрызла! Мне не стоило давить на тебя. Ты и правда… не готова. - Нет. Не готова. Но все равно поехали. Пальцев у меня еще много. Ничего страшного, если я отгрызу себе парочку. Лиз слабо улыбнулась. Ее явно порадовало, что я пытаюсь шутить. - Фрэнки, ты правда не обязана… - Нет, поехали. Так будет лучше. Так должно быть. И… Скарлетт бы этого хотела. И мы поехали снова. До Смитхиллса оставалось около десяти минут, и чем больше это расстояние сокращалось, тем тяжелее мне становилось. Пока я жила в квартире Лиз, я могла как будто спрятаться. Это было такое спокойное уютное место, которое я раньше очень любила, и мне не хотелось его покидать. Потому что лежа на диване у Лиз, я могла забыться, могла хотя бы на мгновение поверить в то, что Смитхиллс и Скарлетт были всего лишь прекрасным сном, а не огромной невосполнимой потерей, рваной раной, сочащейся темной кровью. Но теперь… мне предстояло снова осознать, что Смитхиллс реален. Что он всегда был и всегда будет. И что Скарлетт реальна. И что она была, но никогда уже не будет со мной. «Наши пути пересеклись на какое-то время, и за это я благодарна судьбе. Но если в один прекрасный день они разойдутся, то так тому и быть. В конце концов… наши пути даже не должны были сходиться. Мы жили в разное время, в разные эпохи, и я умерла намного раньше, чем ты родилась. То, что мы сейчас разговариваем – некая разновидность чуда. Поэтому… не стоит требовать от мироздания невозможных вещей». Ее мягкий мелодичный голос звучал у меня в ушах тревожной песней, и я вдруг отчетливо увидела, как ее тонкие бледные пальцы перебирают увядшие лепестки белых роз на столе. Шурх-шурх, лепестки рассыпаются в крошку. Прах к праху. Мертвое к мертвому. Мы остановились перед воротами, и я поймала себя на том, что дрожу мелкой лихорадочной дрожью. Лиз вытащила из бардачка связку ключей и произнесла: - Оставайся в машине. А я схожу в часовню и проверю, что там. Возможно, даже перетаскаю эти вещи потихоньку сюда. Я не стала спорить и осталась, потому что все равно не смогла бы выйти из машины, даже если бы захотела. Меня все еще трясло, и я не могла поднять глаз и посмотреть на Смитхиллс. Даже на почтовый ящик, находящийся по правую сторону от меня, я смотреть не могла и боялась увидеть его хотя бы случайно, хотя бы краем глаза. Смитхиллс. Лиз вышла из машины, а я закрыла глаза и вдруг снова совершенно отчетливо услышала голос Скарлетт. И слова, которые она произнесла в нашу первую «личную» встречу в моей спальне. Ты хорошая, Фрэнки. Милая и искренняя. И очень грустная. Поначалу я думала, что просто напугаю тебя и сразу выселю, как поступала с большинством потенциальных покупателей Смитхиллса. Но ты была такой грустной. В тебе было столько боли, что даже я ее почувствовала. А потом… оставшись в Смитхиллсе в одиночестве, пройдясь по его комнатам, ты заулыбалась. Так счастливо. И я почувствовала твою любовь к этому старому дому. Смитхиллс уже очень давно никто не любил. И я подумала, что если ты способна на такую любовь и на такую доброту, то я уже не имею право поступать с тобой, как со всеми. Я подумала, как было бы здорово, если бы ты осталась. Мне нравилось наблюдать за тобой. И с каждым днем мне все сильнее хотелось обнаружить свое присутствие… Поговорить с тобой. Поговорить. Господи… Как же сильно мне хотелось поговорить с ней сейчас. Снова. Чтобы она просто пришла ко мне и села на краешек кровати, ну или хотя бы положила письмо в почтовый ящик. Почтовый ящик. Я все-таки повернула голову. Он все еще стоял на прежнем месте. Да и куда бы ему деваться? Конечно, он был там. Не помню, как я все-таки вылезла (выползла?) из машины. Просто в следующую минуту я уже осознала себя стоящей возле ящика. На улице было холодно. Под ногами лежал грязный снег, а почтовый ящик был ржавым и тоже холодным. А мне вдруг остро захотелось вырвать его из земли и увезти с собой. Я не знаю, почему. Я потрогала его шершавую поверхность кончиками пальцев, а когда посмотрела на них, то обнаружила на коже россыпь крошечных частичек ржавчины от умирающего металла. Мне следовало остановиться на этом, развернуться и сесть в машину, но я зачем-то еще и открыла дверцу ящика. Она поддалась не сразу, как будто заклинив от долгого неиспользования и сырости. Внутри ничего не было. Я знала это еще до того, как засунула в черное ржавое чрево свою ладонь. Только грязь, мокрая, липкая, холодная. Мой свежий пластырь испачкался и снова пропитался кровью. Я вытерла ладонь о джинсы (все равно они уже были грязные), посмотрела на приоткрытые ворота, на машину и снова на ворота. И пошла вперед. Мне тяжело было оставаться одной и просто хотелось найти Лиз. Рядом с которой у меня не возникало безумных мыслей о выдирании почтового ящика из земли. Идя мимо фонтана и огибая дом, я старалась не смотреть на него. Я смотрела только под ноги, на снег и черную землю, перемешанную с опавшими листьями. Я дошла так до самой часовни, быстро, ни о чем не думая, и ноги понесли меня дальше, к могиле Скарлетт, но я заставила себя остановиться и повернуть назад. Я боялась себя. Боялась, что и могильный камень я захочу вырвать и забрать с собой. Дверь часовни была закрыта. Видимо, Лиз не хотела впускать внутрь холод и сырость, и мне потребовалось приложить неожиданные усилия, чтобы открыть ее снова. Неужели я настолько ослабела за последние месяцы? Я и без того всегда была доходягой, но чтобы даже дверь не мочь открыть… А вот дверь комнатки за алтарем была широко распахнута, и я сразу услышала доносящуюся оттуда возню. Судя по звукам, вещей в этой комнате было немало. Я заторопилась к Лиз, стараясь не задерживаться в проходе и не придаваться болезненным воспоминаниям. Замерев на пороге, я осторожно заглянула внутрь. Комната, которая представлялась мне какой-то коморкой, оказалась в реальности намного больше, чем в моем воображении. На стенах висели длинные и провисшие от сырости полки, заставленные непонятными в полутьме предметами, а на полу громоздились коробки, деревянные ящики и даже сундуки. Посреди комнаты стоял вытянутый и узкий стол, больше похожий на скамью, но при этом довольно высокий. Он, как ни странно, был абсолютно пустой. Лиз стояла ко мне спиной и явно держала что-то в руках, пытаясь это рассмотреть. Старые половицы под моими ногами скрипнули, и Лиз, не подозревающая о моем присутствии, резко вздрогнула, и некий предмет с грохотом выпал у нее из рук. - Господи, Фрэнки! – заорала она. – Я чуть не родила! Черт! – она выдохнула, хватаясь за сердце. - Не волнуйся. Это всего лишь я. Призраков здесь больше нет. - Фрэнки… - Лиз выглядела смущенной и растерянной. – Зачем ты пришла? - Не знаю, - ответила я. – Просто не хочу оставаться одна… там. А ты как? Нашла что-нибудь интересное? - Пока сама не поняла… - Лиз подняла с пола упавший предмет. – По-моему эта расческа принадлежала Скарлетт. Но я не совсем уверена. Я взяла круглую расческу в руки и попыталась рассмотреть ее получше в мутноватом свете из маленького окна за своей спиной. Это была расческа-щетка и пучками твердой и колючей серой щетины. Обратную сторону украшал выпуклый витиеватый серебряный орнамент и большой красный камень посередине. Я запустила пальцы в щетину и подцепила пальцами несколько волосков. Белых волосков, чуть отливающих серебром и совершенно точно принадлежащих Скарлетт. От волнения мое сердце вдруг как-то слишком громко и болезненно толкнулось в грудь. Я положила расческу на столик, потому что мне хотелось получше рассмотреть волосы, вновь ощутить их на коже, но стоило мне провести по ним пальцами в попытке собрать их в одну прядь, как волосы начали распадаться на маленькие частички, мягкие, невесомые, ломкие. Совсем не похожие на плотные тугие пряди Скарлетт, которые я помнила. Эти волосы принадлежали девочке, умершей сто восемнадцать лет назад, и они превратились в прах. Как и та девочка. - Фрэнки… - тихий, мягкий голос Лиз донесся до моего слуха как будто откуда-то издалека, хотя Лиз стояла возле самого моего плеча. – Давай что-нибудь еще поищем, а? Расческу можно будет забрать с собой. Если хочешь. Она очень красивая. - Да… Да… - я отряхнула пальцы от частичек волос, и мы принялись вместе разбирать вещи. Мы нашли много всего интересного. И грустного. Мы выкладывали все находки на стол, такой удобно пустой, и рассматривали их одну за другой. Лиз больше всего понравились рисунки. Детские рисунки Скарлетт, которые мы уж точно никак не ожидали найти. Конечно, они сохранились совсем плохо, особенно те, что были в середине стопки. Листы склеились друг с другом от влаги, покоробились, и когда мы пытались разлепить их, они разрывались, или, точнее, просто разваливались, совсем как те волосы. Но некоторые рисунки все же были целы. - Очень неплохо, - оценила Лиз. – Подумать только… Она действительно хорошо рисовала. На пожелтевших листах бумаги были и пейзажи, и натюрморты, и зарисовки людей. И самым удивительным среди них был автопортрет с припиской от самой Скарлетт. Она нарисовала себя сидящую в пол оборота, с распущенными волосами и в черном платье с красным воротником, которого я никогда на ней не видела. Возможно, Скарлетт его придумала. Ее взгляд был устремлен вдаль, задумчивый, тяжелый взгляд ее вечно серьезных пронзительных глаз. И несколько слов внизу, написанных чернилами, таким узнаваемым ровным почерком: «Автопортрет у зеркала. Август 1899 года». - За год до ее смерти, - прошептала я. – Здесь ей было шестнадцать. И ей оставалось жить всего год… - Фрэнки… Мы все еще можем уйти отсюда. - Нет. Все нормально, - я положила рисунок наверх стопки, а трясущуюся руку спрятала в карман куртки. – Давай дальше разбирать. Мы продолжили копаться в старых ящиках и сундуках, и следующим потрясением для меня стала одежда. Платья Скарлетт. Ее ночные рубашки, одну из которых я даже узнала. Господи… Она приходила в ней ко мне, устанавливала связь и забиралась под одеяло, чтобы хотя бы на короткое время создать иллюзию того, что она обычная живая девушка, которая только что вернулась из душа и собирается спать. И каждый раз, когда Скарлетт это делала, я почти начинала в это верить. И это было так сладко. Обманывать себя. Большинство из ее платьев мне тоже были знакомы. Некоторые из них даже неплохо сохранились и не расходились в пальцах на обрывки сгнившей ткани. А потом я вдруг увидела бабочку. На самом дне сундука под грудой старых тряпок лежала небольшая квадратная рамочка со стеклом, внутри которой была спрятана крупная бабочка с темно-красными крыльями, очерченными черными узорами по краям. Scarlet Peacock. Anartia amathea. Алый павлин. Бабочка, про которую рассказывала мне Скарлетт когда-то давно, бабочка которую она нашла холодным ноябрьским днем и отнесла зимовать сюда, в часовню. И которая, по словам Скарлетт, улетела отсюда весной, живая и невредимая, свободная… Да. Как я и думала, Скарлетт мне солгала. То была всего лишь красивая сказка, в которую нам обеим хотелось бы верить. Я не замечала, что плачу, пока Лиз не сказала мне об этом. - Фрэнки, Господи, что случилось? – она подошла ко мне, осторожно забрала рамку из моих трясущихся рук, коснулась моих волос. В первую минуту я ничего не могла сказать, а когда голос вновь начал подчиняться мне, мы с Лиз уже сидели рядом на полу, и я рассказывала ей про эту бабочку, про то, как тринадцатилетняя Скарлетт нашла ее на снегу и пожалела. - Она так хотела… чтобы они обе дожили до весны. Она гадала, кому из них посчастливится больше. И в итоге бабочка не выжила, но Скарлетт придумала для этой истории другой конец. Она обманула меня, чтобы я перестала плакать… Она заставила меня поверить в чудо. Хотя сама не верила в счастливые концы. Она просто сделала это ради меня. Поэтому… поэтому она не хотела, чтобы я находила ее вещи. Она помнила про бабочку и не хотела, чтобы я узнала правду. Лиз слушала меня и рассматривала уснувшую вечным сном бабочку, неизвестно каким чудом сохранившуюся под старым пыльным стеклом. Я заметила, что Лиз избегает поднимать на меня глаза, а ее всегда такие уверенные пальцы чуть подрагивают. - Господи… - прошептала она, наконец, и звук ее голоса прозвучал в гулкой тишине комнаты как звон разбитого стекла. – Мне никогда не расплатиться с ней. Никогда. - Расплатиться? О чем ты? - Обо всем, что она сделала для тебя. И для меня, - руки Лиз вместе с рамочкой опустились на колени. – Господи… Мне так стыдно, Фрэнки. Я чувствую себя такой дурой… Я так плохо думала о ней вначале. Считала ее злобным призраком, Господи… - Лиз потерла лоб ладонью и закрыла глаза. С ее губ сорвался шумный вздох. – А в итоге Скарлетт сначала спасла жизнь мне, спасла меня от этой мелкой сучки Салли… Потом защитила тебя от взбесившейся Джессики, и, наконец, излечила тебя, освободила тебя, пожертвовав своей любовью к тебе. Это был очень сильный поступок, Фрэнки. И я… чувствую себя такой виноватой теперь… - Но почему? – я искренне удивилась. – В чем ты можешь быть виновата, Лиз? - Не знаю… - ее голос дрогнул. – В своих плохих мыслях. В своих глупых подозрениях. Я все время думаю об этом. О том, как все это несправедливо… Ты должна быть сейчас со Скарлетт, потому что она любила тебя по-настоящему. У вас все должно было быть хорошо. И… не знаю. У меня такое странное чувство сейчас. Что это я во всем виновата. Что я… не знаю. Каким-то образом это разрушила. И что я… не достойна того, чтобы быть сейчас рядом с тобой. После всего, что она для тебя сделала. - Ты, возможно, удивишься… - я вздохнула. – Но Скарлетт все время говорила то же самое про тебя. Лиз отняла руку от лица и посмотрела на меня с удивлением и… смущением. - Про меня? - Да. Она… считала, что…. ну, что она вроде как встала между нами. И что она не достойна занимать место такого прекрасного человека, как ты. Лиз смутилась еще больше, я даже заметила, что она чуть покраснела. - Но я… я никогда не думала о ней так! Что она занимает мое место! Правда! - Да, я знаю. И она это знала. И еще больше уважала тебя за это. - Ох, Фрэнки… Как же мне жаль, - в ее голосе зазвучали слезы. – Как же мне жаль, что все так получилось. И прости меня, прости меня, пожалуйста… - За что же, Лиз? - За то… - она запнулась, выдохнула, потерла глаза и прошептала: - За то, что я… рада. Я рада, что ты теперь здорова. Ты не представляешь, насколько я рада, и насколько мне стыдно из-за этого, ведь уход Скарлетт принес тебе столько страданий. Прости меня… - Ничего, - я чуть придвинулась к Лиз и положила голову ей на плечо. Я давно этого не делала. Очень давно. – Я тоже рада, что больше не чокнутая. Скарлетт сделала мне лучший подарок, какой только могла. Нам сделала. - Да, - Лиз взяла меня за руку, и мы сидели так какое-то время молча. Нам обеим было холодно, но мы не двигались. Мы слушали тишину застывшего времени. Мы слушали эхо навсегда отзвучавших и никогда не случившихся историй. Мы слушали шелест крыльев спящей бабочки.