Scarlett

13:22 Понятия не имею, почему я до сих пор пытаюсь что-то писать в этот дневник. Возможно, это просто дурацкая привычка, от которой я никак не могу избавиться. Или у меня не хватает духу избавиться. Просто иногда у меня возникает потребность что-то записать, запереть в бумажных страницах крошечный кусок своей жизни. Нечто подобное я всегда ощущаю перед работой над новой книгой, зуд мыслей не стихает до тех пор, пока я не начну воплощать свою идею в жизнь. И так как сейчас я ничего не пишу (после ухода Скарлетт я даже не могу думать о новых книгах), то эта потребность выплеснуть из головы скопившиеся в ней слова окончательно перешла на этот дневник. Кстати о моих книгах. «Сотканные туманом» уже напечатали дополнительным тиражом, потому что первый раскупили быстрее, чем кто-либо в издательстве мог ожидать. У меня это событие не вызывает никаких эмоций. Абсолютно. Ну, кроме разве что радости и облегчения от еще одного небольшого гонорара. Но что, Господи, я буду делать, когда эти деньги закончатся? Ведь я знаю, что писать больше не смогу. Меня воротит от одной лишь мысли об этом. А сидеть у Лиз на шее мне хочется и того меньше. Она и так отказывается брать у меня деньги за квартиру, и все расходы оплачивает сама, из своей зарплаты в тату-салоне. Весьма небольшой зарплаты, надо заметить. Но писать я больше не смогу. Во всяком случае, я почти уверена в этом. И была уверена на сто процентов до вчерашнего вечера. Вчера был день Святого Валентина. Наш с Лиз день. И Господи… никогда еще нам не было так неловко в этот день друг с другом. Даже в прошлом году, когда Лиз поздравила меня стандартной валентинкой, чтобы не ставить меня в неловкое положение, даже тогда это не было настолько странно, насколько было вчера. Но, надо отдать должное Лиз, она как всегда постаралась сгладить все неловкие моменты и сделать этот день чуть менее стыдным и… странным. Когда я проснулась утром, она варила кофе на кухне, успев перед этим сбегать в кондитерскую. На столе лежали шоколадные конфеты в форме сердечек, в красных и золотистых обертках, и парочка пончиков в розовой глазури, посыпанных маленькими красными сердечками. Пока я взирала на это безобразие, Лиз повернулась ко мне и со смущенной улыбкой произнесла: - Не подумай ничего такого, Фрэнки… Я просто решила, что так будет лучше, чем вымученно делать вид, что мы не помним, какой сегодня день. А вся пекарня сегодня вот этими штуками завалена, так почему бы нам просто их не сожрать? Безо всяких там задних мыслей. Я пожала плечами и села за стол. Пончики, честно говоря, выглядели невероятно аппетитно. Мы позавтракали, почти не разговаривая друг с другом, потому что да… нам все же было неловко. И когда Лиз умчалась на работу, я вздохнула с облегчением. Впрочем, довольно быстро я начала по ней скучать. Дэмиан дрых, словно питон, проглотивший огромную мышь, и не желал обращать на меня никакого внимания, а я так и слонялась весь день по квартире, не зная, чем себя занять. Я думала, что в этот день мне будет тяжело, что я буду реветь в подушку и скучать по Скарлетт. И я скучала, конечно, но почему-то реветь больше не могла. Последний раз я очень сильно плакала по ней около месяца назад, когда мы с Лиз перевезли все ее вещи (те, которые хорошо сохранились) из часовни домой. Я даже выделила для этих вещей отдельную полку в шкафу, аккуратно уложила их в коробки и периодически доставала, словно желая убедиться, что они на месте, что они по-прежнему целы и не рассыпались в прах. Автопортрет Скарлетт я убрала в рамочку под стекло, которую дала мне специально для этого Лиз. Она даже побрызгала рисунок особым фиксативом, чтобы он не размазывался и не расплывался. Я много плакала тогда. Я перебирала вещи Скарлетт, пока Лиз была на работе, потому что мне было слишком стыдно делать это при ней. Даже не знаю, почему. В первые дни после нашего возвращения из Ричмонда, я все порывалась уехать обратно и все-таки сходить в дом, проверить, как он там, сходить на могилу Скарлетт и все-таки вырвать почтовый ящик. Полгода прошло. Неужели прошло всего полгода с тех пор, как я видела ее в последний раз? Мне казалось, что минули уже десятилетия, потому что эти холодные осенние и зимние месяцы без нее тянулись невыносимо долго. Вчера я все-таки открывала коробки с ее вещами, но открывала ненадолго, и плакать над ними мне больше не хотелось. Я начинала смутно осознавать, что это всего лишь вещи. Да, вещи. И Скарлетт в них больше нет. Ее нет даже в тех фотографиях, которые я так берегла в скрипучем тугом ящичке старой тумбы. И единственное место, где она еще может жить, – это мое сердце. Скарлетт хотела, чтобы я вернулась к Лиз. Чтобы мы снова были вместе. В обычные дни я старалась гнать от себя эти мысли, потому что думать о подобном было слишком стыдно. Но в День Святого Валентина… Эти мысли задерживались в моей голове намного дольше, чем мне того хотелось бы. Я и Лиз. Кто мы теперь друг другу? Я старалась не думать о том, что Лиз до сих пор любит меня. Старалась не думать о том, как это мерзко с моей стороны – жить с ней, пользуясь ее чувствами, но не в силах дать ей ничего взамен. Я понимала, что Лиз ничего и не ждет от меня, ни на что не надеется и уважает мои чувства к Скарлетт, и от этого я начинала ненавидеть себя еще сильнее. Мне казалось, что я предаю их обеих. И Лиз, и Скарлетт. Наверное, я так и промучилась бы весь вечер, сидя перед ящиком открытой тумбы, если бы в какой-то момент мне не захотелось подышать свежим воздухом. Я оделась и выбралась на улицу (и то, что я сделала это по собственному желанию, уже было огромным достижением). Вечер был теплый, а снег, выпавший два дня назад, почти растаял, и в воздухе уже пахло весной, сырой землей и прошлогодними листьями. Я добрела до работы Лиз, купив по дороге два стаканчика кофе, латте – для себя, и черный с корицей – для Лиз. Кофе приятно грел руки, пока я ждала Лиз на улице, не желая заходить в салон и здороваться с Ником. Не знаю, почему, но я вдруг вспомнила про Мэгги. Рыжую и прекрасную Мэгги, которая оказалась реальной, и которая приносила Лиз кофе на работу. Я думала о ней все пять минут, и отделаться от этих мыслей никак не получалось. Но, наконец, дверь открылась, и Лиз вышла на улицу, на ходу повязывая шарф одной рукой, потому что во второй у нее была зажата объемная папка с какими-то эскизами. Она не сразу заметила меня, а когда заметила, так и застыла с рукой, занесенной к голове. На улице уже темнело, и в желтом свете от фонаря ее волосы казались уже не синими, а зелеными. - Фрэнки, - сказала она, продолжая таращиться на меня. Я сделала к ней шаг и протянула стаканчик с кофе. - Держи. Она взяла. Мы помолчали еще немного, а потом Лиз спросила: - Что-то случилось? - Нет, - ответила я. Она кивнула, но в глазах ее я все еще видела недоверие и растерянность. Мы пошли в сторону дома, и когда я предложила более длинную дорогу, Лиз согласилась. - А ты с Мэгги больше не общаешься? – спросила я вдруг, настолько неожиданно для себя самой, что проглоченный кофе запросился обратно. - Нет, не общаюсь, - отозвалась Лиз с удивлением в голосе. – А что? - Да так просто… И с Днем Валентина она тебя не поздравляла? - Нет. Да и с какой стати ей это делать? Мы пытались поддерживать связь в первые месяца два, но… - она вздохнула. – Для нее это оказалось слишком сложно. Я видела, она продолжает надеяться, что я передумаю. И мы решили, что нам будет лучше вообще прекратить общение. Точнее... я решила. Возможно, это было слишком жестоко с моей стороны, но, как бы там ни было, Мэгги больше не пыталась со мной связаться. - Подумать только… Она ведь и правда была рыжей! - Да, - Лиз усмехнулась. Порыв теплого ветра отбросил пряди ее волос за спину. – Это просто невероятное совпадение. - Да… Я тоже решила, что это слишком невероятно, и поэтому мне было так легко поверить той, другой Лиз. Которая уже почти год как встречалась с некой… некой… черт, как же ее звали? - Лорейн, - напомнила Лиз, и у меня мороз пробежал по коже, поскольку я никак не ожидала, что она запомнит эту жуткую историю. - Точно… Лорейн. - Да. И все-таки странно… - Лиз бросила на меня быстрый взгляд украдкой и тут же снова отвернулась. – Почему ты так легко поверила Той Лиз. Неужели… ты думала, что сразу после нашего расставания я с радостью найду себе другую? И буду жить себе спокойненько, не поддерживая с тобой связь на протяжении десяти месяцев? Неужели это не казалось тебе еще более невероятным, чем рыжие волосы Мэган? Я смутилась от этого вопроса и долго мялась, прежде чем ответить. - Не знаю… Мне казалось нереальным, что ты до сих пор не нашла мне замену. Ведь ты… такая удивительная. Я ждала, что к тебе очередь выстроится, если честно. - Но Фрэнки… Неужели ты думаешь, что я… так мало ценила тебя? Если ты думаешь, что я… испытала какое-то облегчение после нашего расставания… - Лиз вздохнула. – То ты ошибаешься. Ничего подобного не было. И мне было очень тяжело. Очень. Я чувствовала себя ужасно виноватой. Я жалела о своем поспешном решении. Я… очень хотела вернуть все назад. Мы обе смутились и еще какое-то время шли молча. - Я просто… не думала, что меня можно любить так сильно. Я не верила в это, - произнесла я, когда мы свернули на тихую узкую улочку. - Да я и сама не думала, что все так выйдет. Я думала, что смогу начать все заново через какое-то время, но…. не сложилось. Так и не сложилось. Может… оно и к лучшему. - Определенно! – с неожиданным жаром поддержала я. – Все равно эта Мэгги тебе не подходила! - Это еще почему? – искренне удивилась Лиз, поворачиваясь ко мне. - Не знаю, она мне не нравилась! - Но почему?! - Да какая разница! Не нравилась и все. - Но ты ее даже не знала, - Лиз рассмеялась над моим упрямством. - И что?! У шизофреников обостренное чутье! Я чуяла, что в ней есть что-то… что-то… что-то… - Не подходящее мне? – подсказала Лиз с улыбкой. - Вот именно! Она снова рассмеялась и посмотрела на меня как-то странно, и от ее взгляда мне стало почему-то очень стыдно, и я поскорее отвернулась. - А что ты там в этой папке тащишь? – спросила я, надеясь сменить тему. - Да так… Разные новые эскизы, которые я делала в свободное от работы время. - Эскизы татуировок? – я допила кофе и бросила стаканчик в ближайшую урну. - Нет… Эскизы персонажей. - О! Можно посмотреть? – я в самом деле ощутила искренний интерес к работам Лиз. Я давно их не рассматривала. В последние полгода, что мы жили вместе, Лиз написала всего две картины, а за скетчами я ее вообще ни разу не заставала. Очевидно, у нее тоже был творческий застой, как и у меня. - Хорошо, придем домой, и покажу, - согласилась Лиз. Мы зашли в Теско, чтобы купить себе какой-нибудь нехитрый ужин, и уже дома, пока Лиз перекладывала салат и сэндвичи из пластиковых контейнеров на приличные тарелки, я забралась на диван с папкой эскизов и принялась разглядывать их один за другим. Это были хаотичные и еще неоформленные работы, выполненные на обрывках бумаги разного размера и разной плотности, слегка грязноватые из-за обилия линий и размазанных графитных пятен, но чем-то они все же заворожили меня. Как, впрочем, бывало всегда, когда я брала рисунки Лиз в руки. На этих скетчах она пыталась создать персонажей, прощупать их характеры, чтобы потом воплотить их в более основательных работах маслом или тушью. Здесь были и мужчины, и женщины, и даже парочка детей, которых Лиз вообще рисовала нечасто. Мой же взгляд зацепился за набросок девушки с длинными темными волосами, задумчиво и грустно глядящей в окно. Что-то было в ее лице, что-то очень волнующее, от чего я никак не могла оторваться, продолжая впиваться взглядом в рваные карандашные линии и крошечные штришки на шероховатой бумаге. Губы девушки Лиз прорисовала темно-красным карандашом, и они были единственным цветным пятном на темном монохромном портрете. И, наверное, дело было в настроении этой девушки, не знаю. Лиз всегда умела творить с лицами людей что-то невероятное, пряча в них множество нечитаемых с первого взгляда эмоций, но, как бы там ни было, от этой работы Лиз смогла оторвать меня только силой. Она буквально выдрала из моих одеревеневших пальцев рисунок и заявила: - Фрэнки! А ну-ка быстро ешь! Ты уснула, что ли?! - Лиз! – я подняла на нее голову. – Это просто удивительная работа! Ты ее из головы нарисовала? - Ну да, - Лиз смущенно пожала плечами и откусила кусок сэндвича, усаживаясь на диван рядом со мной. - Невероятно! Она совсем как живая! Тебе обязательно стоит ее доработать! Такая красивая девушка… И такой серьезный взгляд. Серьезный и очень грустный. Как будто она думает о чем-то, что давно потеряла… Как будто она… даже не знаю, переоценивает свою жизнь, что ли. Вспоминает что-то болезненное из прошлого, и это что-то давит на нее, так сильно, что у нее опускаются плечи… Она кажется такой усталой, и в то же время очень сильной. Она устала бороться, но она будет продолжать. И этот момент, момент в твоем рисунке – это мгновение короткой передышки перед тем, как идти дальше. Секундное проявление слабости. Мгновение, когда ее никто не видит, и она может побыть настоящей. - Здорово, Фрэнки, - Лиз улыбнулась. – Тебе удалось очень хорошо прочесть настроение этой работы. - Мне даже кажется, я знаю, как ее зовут, - продолжала я, уже не в силах заткнуться. – Ей бы очень подошло имя Одри. Красивое имя для сильной девушки. Я бы… хотела написать о ней какую-нибудь историю, если бы… могла. Я ощутила мягкую ладонь Лиз на своем плече. Она чуть подвинулась ко мне и шепнула: - Ты сможешь, Фрэнки. Главное, не спеши. Не торопи себя. Придет день, и ты сможешь. - Лиз? - М-м-м? - А ты ведь правда настоящая? – мой голос задрожал, хотя я и держалась изо всех сил. - Правда, - ее шепот щекотнул мне ухо. – Конечно, правда. - Просто…. Иногда мне кажется, что это все мой бред. Что ничего этого не существует. Ни тебя, ни этой квартиры, ни твоих рисунков… И что на самом деле я давно лежу в какой-нибудь психушке и вижу сны наяву. - А я развлекаюсь со своей Лорейн? - Именно. - Фрэнки… - она отряхнула пальцы от хлебных крошек и обняла меня за плечи. – Я бы никогда тебя не бросила на целый год. Забудь эту долбанутую Лиз. Она просто сучка драная, вот что я тебе скажу. Я засмеялась, и Лиз засмеялась вместе со мной. И только тогда я наконец перестала ощущать сковывающую неловкость этого дня. А когда мы нахихикались вдоволь, Лиз погладила меня по спине и тихо произнесла: - Все это было на самом деле, Фрэнки. Вся наша жизнь. Все хорошее, и все плохое, что случилось с нами за последние шестнадцать лет, и за последние полтора года, все это было, моя дорогая. И в психушку я бы тебя никогда не отпустила. Санитарам пришлось бы и меня забрать в этом случае. Но, скорее всего, я бы их просто вырубила. - А ты могла бы, - я усмехнулась сквозь наворачивающиеся слезы. - А то…. Это же я. Настоящая я. И настоящая ты. - Настоящие мы. - Да. Настоящие мы. 28 февраля, 2018 17:08 Обрывки жизни в Смитхиллсе вдруг иногда отчетливо всплывают у меня в голове. Я могу заниматься совершенно обычными вещами, повседневными делами, например, мыть посуду после завтрака, чтобы Лиз не пришлось делать это, когда она вернется вечером с работы. Эти воспоминания похожи на внезапно включившийся в соседней комнате телевизор. Сначала ты слышишь какие-то голоса, прислушиваешься, чтобы различить, о чем идет разговор, а потом, мучимый любопытством, все же входишь в комнату, чтобы посмотреть картинку. Я часто слышала голос Скарлетт. Ее смех. Нет, не так, как это бывает при шизофрении, когда слуховые галлюцинации взрывают вдруг тишину твоего сознания, и ты слышишь их так громко и отчетливо, словно кто-то орет тебе в самое ухо. Голос Скарлетт был больше похож на голоса моих персонажей, звучащие где-то в отдалении, мягко и ненавязчиво, точно морской прибой. Я могла услышать отдельные фразы, которые она когда-то произносила, ее шутки, и иногда я даже слышала ее «голос мертвого мужика» и начинала смеяться. И плакать. Да, по прошествии полугода воспоминания о Скарлетт чаще вызывали улыбку и обволакивающее тепло в груди, чем потоки неудержимых слез, но я все равно очень сильно скучала по ней. Я не помню, чтобы хоть когда-нибудь в жизни скучала по кому-то так сильно. Даже по Лиз. Она всю мою жизнь была рядом, и даже когда мы расстались, я продолжала общаться с ней практически каждый день. И я не знала раньше, что можно так сильно и так тяжело тосковать по кому-то, кого ты больше никогда, никогда не увидишь. Да, я писатель, и в своих книгах довольно часто описывала подобные расставания навсегда, но самой испытывать ничего подобного мне не доводилось. Я многого не знала. Многого не могла прочувствовать. Всю полноту слова «никогда» я прочувствовать не могла. Я помню, как однажды в январе искала на чердаке Смитхиллса цемент. Мне срочно нужно было заделать дырку в ванной возле раковины, и я точно помнила, что небольшой мешочек с цементом мне где-то попадался, когда я разбирала вещи. Это был период, когда мы со Скарлетт только начали наши отношения, период первых поцелуев и первых слишком тесных объятий, время, когда связи все чаще затягивались куда дольше обозначенных десяти минут. Я как раз рылась в старых коробках, вытаскивая вещи одну за другой и ставя их рядом с собой на пол, когда услышала скрип двери за спиной – так Скарлетт оповещала меня о своем прибытии, чтобы не напугать. Ее туфли застучали по полу чуть позже, чем было нужно. Скарлетт забыла создать этот звук в начале, и получилось так, словно она не вошла в дверь из коридора, а уже стояла внутри и вдруг пошла. В первое время нашего общения она часто допускала эту звуковую ошибку, и стук каблуков часто не успевал за ее шагами. Но мне это даже нравилось. Это казалось мне отчего-то безумно милым. - Что ищешь? – полюбопытствовала Скарлетт, останавливаясь возле меня и груды старого хлама. - Цемент, будь он проклят! Уже три коробки вытряхнула, а его нигде нет. - Так надо было сразу позвать меня, - она улыбнулась. – Ты же знаешь, я могу видеть сквозь твердые предметы. Твой цемент вон в том деревянном ящике возле окна. Да, я все еще не могла привыкнуть к ее способностям, и мне даже в голову не пришло позвать ее тогда на помощь. Но цемент и правда лежал там, где Скарлетт говорила. Я подошла к маленькому чердачному окошку, присела на низенький узкий подоконник и нагнулась, вытряхивая из ящика все ненужное, пока не добралась до мешка с цементом. - А вот и он! Зараза! – я рассмеялась. – Спасибо, Скарлетт. Если бы не ты, я бы здесь еще час ковырялась. Скарлетт с улыбкой подошла ко мне, почти упершись своим астральным платьем в мои коленки, и быстрым легким движением установила связь. Просто потому, что ей того захотелось, просто потому, что тогда мы еще не боялись частых связей. Я бросила мешок цемента на пол и, приобняв Скарлетт за талию, притянула к себе. Она наклонилась и поцеловала меня. Это было время, когда между нами еще ничего не случилось, но все медленно шло к тому, потому что Скарлетт начинала смущаться все меньше от наших объятий и поцелуев. Она опустилась ко мне на коленки, и мы целовались долго, и я прижималась спиной к пыльному стеклу, и мне казалось, что я вот-вот выпаду. Из щелей в окне веяло зимним холодом, оставляющим ощутимые укусы на голой коже локтей. Plaisir de l'amour ne dure qu'un moment, chagrin de l'amour dure toute la vie. Удовольствие от любви длится лишь мгновение, боль от любви длится всю жизнь. Иногда я спрашиваю себя, почему так сильно полюбила ее? И мне кажется, что отчасти дело в том, что рядом с ней я сама себе нравилась намного больше. Рядом со Скарлетт я менялась. Отношения с Лиз принесли мне много боли, в том числе боли от собственной ничтожности, от того, что я столько лет камнем висела на шее у человека, которого любила больше всего на свете, и ничего, абсолютно ничего не могла с этим поделать. Но в отношениях со Скарлетт я приносила ей только радость, и никакой боли не было. Я по определению не могла навредить ей, не могла связать ее больше, чем она уже была связана. Наоборот, я ослабляла ее оковы, и со мной Скарлетт смогла взглянуть на мир иначе, увидеть его во всем многообразии и испытать то, что не испытывала никогда. Я чувствовала себя нужной, и это очень нравилось мне, это придавало мне сил. Я больше не была слабой, трусливой девочкой, которая не может самостоятельно сходить в магазин, потому что ей мерещится, будто кто-то идет за ней следом. А теперь… смогу ли я снова стать такой, какой была со Скарлетт? Я помню, что в тот день она сказала что-то очень странное. Ее слова меня встревожили, но я отогнала от себя темные мысли, потому что именно так поступают все влюбленные, у которых в голове обитает лишь объект воздыханий и полный вакуум. - Ох, Фрэнки, как же это прекрасно – быть живой, - прошептала она, когда наши губы на мгновение оторвались друг от друга. – Я всегда буду благодарна тебе за то, что ты подарила мне эти удивительные ощущения. - Да ладно, - я смутилась и попыталась отмахнуться от ее таких серьезных слов. – У меня бы тоже этих удивительных ощущений не было, если бы не ты. - Когда-нибудь ты снова поедешь к морю, - сказала она вдруг. – И будешь идти босиком по берегу. И мелкие осколки ракушек будут покалывать твои пальцы, и это будет приятно. Но еще приятнее будет наступать на гладкие, теплые от солнца камни. Когда-нибудь ты снова почувствуешь это. У живых столько возможностей, столько путей, бегущих в разных направлениях, и каждый день выбор, каждый день – новый путь. И в этом столько счастья. Ты еще обязательно погуляешь босиком по морскому берегу, Фрэнки. Ты будешь очень счастлива. - Но я уже счастлива, - возразила я, притягивая ее к себе и целуя в шею. – Зачем мне для этого на море ехать? Мне хорошо и здесь, с тобой. - Да. Ты будешь счастлива, - снова повторила она, как будто и не слышала моих слов. И мы снова вернулись к поцелуям. Я определенно не хотела думать о море тогда. Не хотела разбираться, что она имеет в виду. Но сейчас… Plaisir de l'amour ne dure qu'un moment, chagrin de l'amour dure toute la vie. Думала ли Скарлетт уже тогда о том, что мы с ней расстанемся? И я буду счастлива без нее? Неужели она никогда до конца не верила в то, что мы сможем провести остаток моей жизни друг рядом с другом? В Смитхиллсе. Нет. Она не верила. И что самое печальное… Она не хотела этого для меня. Она хотела, чтобы я жила за пределами ее старого пыльного дома, такого усталого и грустного. Хотела, чтобы под моими ногами был теплый песок, а свободный соленый ветер трепал мои волосы. Вот чего она всегда хотела для меня. Просто отпустить меня к этому счастью она смогла не сразу. Я еще не ездила к морю. Вообще никуда не ездила, не считая той поездки в Ричмонд один раз. И счастливой я себя пока тоже не чувствую. А единственное, чего бы я сейчас по-настоящему хотела – это вернуться на тот пыльный чердак и ощутить под ногой мешающийся пакет с цементом и твердое холодное стекло за спиной. И Скарлетт в своих руках.