Из пепла и тьмы

В первые секунды своего замешательства Флори кажется, что он утратил не только способность дышать, но и рассуждать здраво. Это все от шока. Мысли спутываются воедино, перемешиваются и не позволяют сосредоточиться на чем-то конкретном. Он моргает раз, другой, отчаянно надеясь на то, что ему померещилось. Но нет — Ривер никуда не исчезает. Тот факт, что он видит её перед собой — живую — не желает укладываться в голове. Неужели собственные воспоминания сыграли с ним злую шутку? Но он же сам бросился за ней сквозь горящий лес, держал ее на руках и в немой беспомощности смотрел, как она умирает, прекрасно осознавая, что ничего не может сделать. Флори помнит это так ярко и отчетливо, словно все случилось мгновение назад. Помнит мишень, помнит рваную рану и кровь, помнит, как уголки девичьих губ дрогнули в слабой, измученной улыбке, когда Ривер увидела его лицо. Нет, это не может быть наваждением или обманом измученного разума. Но тогда… почему? На ум приходит лишь одно объяснение происходящему. Если Ривер здесь, значит, ее тоже вернули к жизни ради очередного эксперимента. И безумная, глупая мысль завладевает сознанием. Броситься к ней, спасти, защитить от всех ужасов этого места, сделать то, что не сумел на арене. Абсурдность затеи Флори прекрасно понимает, осознает в полной мере, и собственное бессилие режет больнее ножа. Держат его крепко, сжимая предплечья с такой силой, что скрипит кожа. Даже если захочет — вырваться не получится. Он ничем ей не поможет, только хуже сделает. Будет рыпаться, выказывать неповиновение или сопротивляться — недвусмысленно напомнят, что он всего лишь подопытная крыса. Экспериментальный образец номер сорок восемь. Даже не человек. Этот урок Флори усвоил слишком хорошо. Можно, конечно, попытаться вырубить санитаров, освободить Ривер… а дальше что? Их схватят сразу же, не позволят и шагу ступить за пределы лаборатории. Поймают быстрее, чем они успеют придумать, в какую именно сторону следует бежать. После инцидента с неудавшимся побегом Кинберг приказала усилить охрану лаборатории, и теперь помимо санитаров здесь постоянно находились еще и вооруженные солдаты. Их Флори видел всего несколько раз, но и этого хватило, чтобы понять — настроена Кинберг крайне серьезно. Действовать опрометчиво нельзя, здесь нужен продуманный от и до план. У него нет права на ошибку. Только не снова. Но чем больше Флори проводит времени в этой каменной клетке, тем прочнее укореняется в сознании одна простая мысль. Ему не сбежать. Ни в одиночку, ни тем более вместе с Ривер. Любой его план заранее обречен на провал. Лана Кинберг слишком помешана на науке, эта женщина буквально живет ею, а потому ни за что не допустит, чтобы подопытные оказались на свободе. Глубокий вдох. Выдох. И снова. Не смотреть, главное — не смотреть. Иначе устоять на месте не получится, и тогда все пойдет прахом. Он вытащит ее отсюда, обязательно вытащит, сравняет эту лабораторию с землей, если понадобится, но не позволит, чтобы Ривер пережила то же, что довелось испытать ему. Не сейчас, позже. Однажды такая возможность представится. (Флори знает, что лишь отчаянно пытается убедить себя в этом.) Его проводят мимо Ривер, и приходится призвать на помощь всю оставшуюся выдержку, чтобы не сорваться и не натворить глупостей. Вблизи она еще более маленькая и хрупкая: светлая макушка едва достает Флори до плеча. Ривер даже не поднимает головы, когда ее подталкивают ко входу в палату. Руки опущены вдоль туловища, а отсутствующий взгляд устремлен в пустоту. Она просто не осознает происходящее. Флори готов поклясться, что это последствия от тестирования очередной дряни, созданной Кинберг, и с трудом гасит вспышку слепой ярости. Дверь за Ривер и сопровождающими ее санитарами закрывается, а Флори ведут дальше по коридору. Он старается не думать о том, что может ждать ее за дверью, но от назойливых мыслей никуда не деться. Они проникают под кожу, в самый мозг и опутывают разум липкой паутиной. Воображение рисует страшные картинки, от которых кожа вмиг покрывается противными мурашками. Яркий свет, хирургические инструменты, вонь медикаментов. И кровь, кровь, кровь. А еще крики — истошные, полные боли и бездонного отчаяния. Не думать, не думать, черт возьми. Паникой и переживаниями он не поможет ни ей, ни себе. Нужно мыслить хладнокровно и действовать расчетливо. Кинберг не солгала: его и правда оставляют в покое хотя бы на время. Не обкалывают сыворотками и вирусами, не режут и даже не бьют. Проводят несколько бесполезных психологических тестов, проверяют функции мозга и устойчивость нейронных связей с помощью навороченной с виду аппаратуры, а затем оставляют в покое на неделю. Каждый день к нему приходят, чтобы принести еду и сменную одежду, а также забрать кровь на анализы. Флори запоминает лица каждого виденного им человека. Санитары, доктора и научные сотрудники — всех до единого. Поэтому удивляется, когда к нему в палату приходит совершенно незнакомая медсестра. Совсем юная и, судя по взгляду, еще не до конца освоившаяся. Флори недоуменно хмурится. И что она здесь забыла? А глаза-то испуганные, и руки вон как дрожат. Боится, что ли? Наверняка наслушалась историй про самого буйного испытуемого, который не одного санитара отправил на больничную койку с переломанными конечностями. Его это веселит. Девчонка тем временем подходит ближе и просит его закатать рукав рубашки. Голос у нее тихий, даже мелодичный. Флори послушно исполняет, что просят, глядя на медсестру в упор. От столь пристального внимания со стороны испытуемого она тушуется еще сильнее. И тогда он, наконец, решается. Передвигается на койке так, чтобы медсестра закрыла его от закрепленной под потолком камеры, и спрашивает: — Ты здесь новенькая? — Простите? — лепечет она, поднимая на него испуганный взгляд. — Вы это мне? Я… мне запрещено с вами разговаривать. Флори приподнимает брови в удивлении. То, что эта девчонка вообще ответила, — уже чудо. Остальные люди Ланы любые его вопросы напрочь игнорировали. Значит, остается лишь разговорить ее. А вот здесь придется постараться. — Можешь не бояться, эта камера даже звук не записывает, — Флори говорит мягко и уверенно, не повышая голоса, чтобы ненароком не спугнуть медсестру и не погубить рискованную затею в самом начале. — Поверь, я имел дело с электроникой и знаю, о чем говорю. Так что, ответишь на мой вопрос? Девчонка смотрит на него несколько бесконечно долгих секунд, отводя взгляд и судорожно сжимая в руках по-прежнему пустой шприц. Флори начинает казаться, что она пошлет его куда подальше, но внезапно все же слышит ответ. — Да, — медсестра берет с подноса жгут, затягивает на плече Флори, затем смачивает в спиртовом растворе ватный диск и несколько раз проводит по внутренней стороне локтя. — Мисс Кинберг приняла меня на работу две недели назад. Но на самом деле вы ведь совсем не это хотите знать, не так ли? — Распечатывает шприц и вводит иглу в вену — спокойная до безобразия, и руки больше не трясутся. — Ты права, — Флори удивляется еще и тому, что девчонка оказалась на редкость проницательной. Так даже лучше. — Здесь есть девочка, Ривер зовут, такая невысокая, с русыми волосами. Ты знаешь, что с ней сделали? — Она несколько месяцев находилась в тяжелой коме и очнулась только два дня назад. Сейчас на ней испытывают препарат, подавляющий психомоторную активность, — медсестра бросает вороватый взгляд на дверь, а затем вновь переводит его на Флори. — Это все, что мне известно. Спохватившись, она извлекает иглу из вены, запечатывает шприц и снимает с плеча жгут. Затем судорожно собирает разложенные на каталке медицинские принадлежности и направляется к выходу. — Звать-то тебя как? — спрашивает Флори, не надеясь, впрочем, на ответ. — Маюки, — не оборачиваясь бросает она, торопливо покидает палату, и дверь за ее спиной беззвучно закрывается.

***

За ним приходят, чтобы забрать на очередное испытание, ровно спустя неделю, как и обещала Кинберг. Вот же педантичная сука. Ведут незнакомым коридором, пока не останавливаются возле массивной двери с цифрой «БЭК» на табличке. А затем буквально вталкивают внутрь и оставляют одного. Захлопнувшись с гулким стуком, дверь полностью сливается со стеной. Флори оглядывается, хотя смотреть здесь особо не на что. Обивка пола, стен и потолка представляет собой мягкие горизонтальные и вертикальные зубцы. И кроме этих зубцов — ничего. Полное отсутствие каких-либо предметов. Ни койки, ни столов, ни стульев. Что за абстрактный минимализм такой? В мозг закрадывается нехорошее предчувствие, точит и точит изнутри, словно червь. Флори поражает ощущение абсолютной пустоты — стоит гробовая тишина, и кажется, что уши залили воском, заглушающим любые посторонние звуки. Флори понимает, где оказался. Он не раз слышал о существовании экранированных безэховых камер, предназначенных для изучения акустических и радиочастотных сигналов. Особый материал, покрывающий пол, стены и потолок, подавляет отражение любой звуковой волны. Все это позволяет точно измерить параметры электромагнитных волн, а также сформировать равномерное распределение звуковых колебаний. Но Флори знает также и о том, что иногда такие камеры используют совсем не по назначению. Например, для пыток людей. Или для различных экспериментов по исследованию функций мозга. Поэтому находиться в подобном месте человек может крайне ограниченное количество времени: слишком высока психоэмоциональная нагрузка. Неужели Лана хочет проверить, надолго ли его хватит и в какой момент он начнет слетать с катушек? — Катись ты к черту, Кинберг! — кричит Флори в пустоту, и с пугающей ясностью осознает, что не слышит отзвука собственного голоса. Вообще. Обивка поглощает слова, впитывает, словно губка, не оставляя даже малейшего намека на эхо. Это жутко, это неправильно, противоестественно. И это — только начало. Губы трогает горькая усмешка. Все, как он и предполагал. Флори знает, что устраивать истерики, заламывать руки и пытаться достучаться до своих тюремщиков бессмысленно. Если они с поразительным хладнокровием резали его на части, словно кусок мяса, не чувствуя при этом ни жалости, ни сострадания, то в этот раз тем более не станут мучиться угрызениями совести. С ними бесполезно бороться. Нужно лишь ждать. Постояв на месте, Флори отходит к дальней стене и садится на пол. Притягивает колени к груди и кладет на них подбородок. Мягкий пол добавляет ощущение полной дезориентации — Флори кажется, что он в плывет в свободном пространстве ни на что не опираясь. Как в открытом космосе, где все, что тебя окружает — вакуум, нивелирующий гравитацию и поглощающий любые звуки. Он думает, что способен выдержать все что угодно после того лабораторных пыток с отрезанием конечностей и выкалыванием глаз. Думает, что справится. Но вскоре осознает — простую физиологию перебороть едва ли возможно. Даже ему. Проживая жизнь, человек едва ли задумывается о том, что такое тишина. Не отвлеченное понятие, когда хочется отдохнуть от чужих голосов или громкой музыки, а тишина абсолютная, давящая, почти болезненная. Окружающее пространство всегда наполнено звуками, привычными для людей, которые сознание попросту не замечает. Это и шум улицы, и отзвуки шагов, и различные шорохи, и гул ветра за окном. И когда звуки окружающей среды полностью исчезают, мозг подает сигнал тревоги. Сначала Флори пытается думать о чем-то абстрактном и отвлеченном, но мыслями неминуемо возвращается к Ривер. С того дня, когда они столкнулись в коридоре, он больше не видел ее ни разу. Да, Маюки заверила его, что на ближайшее время в отношении нее не запланировано никаких клинических исследований, но спокойствия это не добавляет. Ему нужно как можно скорее придумать способ выбраться отсюда. Пока не стало слишком поздно. Сердце бьется гулко и размеренно. Флори старается не вслушиваться и начинает мысленно считать секунды, чтобы хоть как-то абстрагироваться от равномерного стука. Механический процесс счета ненадолго отвлекает от беспокойства. Спустя несколько минут Флори понимает, что может слышать ток крови в организме. Кровь циркулирует по сосудам, бежит, перенося к органам и тканям столь необходимый для жизнедеятельности кислород. И он слышит. Как слышал до этого любые звуки внешнего мира. Но звуков внешнего мира больше не осталось — остался лишь он сам наедине со своими мыслями и шумом крови в ушах. Спустя полчаса ему начинает казаться, что звон в ушах становится оглушающим. Он медленно поднимается на ноги, держась руками за стену, делает неуверенный шаг. Комната стремительно плывет перед глазами, превращаясь в смазанное пятно. Потеряв равновесие, Флори падает на колени, и стук от соприкосновения с полом поглощают стены. И вдруг гаснет свет. Камера погружается в черную, непроглядную тьму, такую плотную, почти осязаемую, что ее можно потрогать и пропустить сквозь пальцы. Без света и каких-либо визуальных зацепок Флори начисто теряет ориентацию в пространстве. Ничего не видеть и не слышать — жутко, до мурашек и сворачивающихся в узел внутренностей. Флори неосознанно вспоминает арену. Тогда этот ублюдок из Девятого плеснул ему в глаза кислотой, и какое-то время он пребывал в абсолютной тьме. Но тогда его окружали звуки: голос Джоанны, тихий смех Эрика, равномерный гул подземных установок. Сейчас же нет ничего. Вдруг раздается тихий, едва различимый плач, и Флори нервно подскакивает на месте, до рези в глазах вглядываясь в застывшую черноту. Бесполезно — в этой тьме не видно даже собственных ладоней. Он прекрасно знает, что никакие звуки не проникают в эту камеру извне. И вместе с нарастающей паникой приходит понимание: собственный мозг работает против него. Единственным выходом кажется заткнуть уши руками, но это не помогает — тонкий плач продолжает звучать в голове, въедаясь прямо в мозг. Спустя какое-то время плач исчезает, но на смену ему приходит грохот сердца за ребрами. Кажется, будто оно колотится прямо в глотке. Флори ложится на пол и притягивает колени к груди, заставляя себя не думать ни о чем, но в подобной обстановке это невозможно. Назойливые мысли непрошеными гостями лезут в голову и там множатся, стучат о стенки черепа, доводя измученный разум до предела. Попытка уснуть обречена на провал — сознание напрочь отказывается отключаться, находясь в состоянии тревоги. Остается просто лежать и смотреть в черную пустоту, слушая рваные сокращения сердечной мышцы и треск шейных позвонков, стоит хоть на миллиметр повернуть голову. Ему невдомек, что, хоть его и не слышно, но камера просматривается насквозь, что его видно, словно в телевизоре. Лана Кинберг стоит по ту сторону, среди суетящихся подчиненных, а на одном из экранов высвечивается схема мозга Флори со всеми фиксирующимися реакциями, а также подробное описание жизненных показателей. — Объект сорок восемь неплохо справляется. С начала испытания прошел час и двадцать пять минут, но он по-прежнему держится, — женщина переводит взгляд на мониторы, на которых транслируется запись всех процессов, происходящих в организме испытуемого. — Увеличить время до трех часов. Внутри беззвучной клетки Флори так и лежит на полу, даже не пытаясь подняться. При малейшем движении голова начинает кружиться, словно он сошел с карусели, а к горлу подкатывает тошнота. Дрожащие ладони покрываются холодным потом. Думать о чем-то конкретном не получается — разум словно тонет в вязком болоте. Спустя еще сорок минут ему кажется, что что-то жужжит внутри головы. Там, в самом мозгу, свербит и стучит, как отбойный молоток. Хочется разодрать кожу в клочья, чтобы кровь потекла по рукам и запятнала одежду, чтобы физическая боль хоть немного отрезвила. Лишь бы не чувствовать этой пульсации, лишь бы не слышать этих сводящих с ума звуков. Ток крови, стук сердца, треск костей и суставов, тонкий писк в ушах. Вот, значит каково это — сойти с ума? Флори не раз видел людей, утративших рассудок, и единственное, чего он по-прежнему боится — возможности стать одним из них. Переступить черту, за которой нет места ни жизни, ни смерти, где заплутавшего путника поджидает только жадная пасть нескончаемой бездны, имя которой — безумие. И если уйдешь за точку невозврата, если нарушишь незримую границу, тьма эта пожрет тебя, выпьет душу до дна. И вместо личности останется жалкая, бесполезная оболочка. Что есть тело без души? Полый, лишенный содержимого сосуд. Пустышка. И если потерять себя, забыть, кто ты и ради чего продолжаешь цепляться за обрывки прошлого, то прежним тебе никогда не стать. Слушая в полном одиночестве звуки тишины, Флори впервые задумывается об одной вещи. Как он умудряется проходить через все эти ужасы и мучения, через боль и кровь, и оставаться собой? Он думал, что мечтает умереть, чтобы навеки избавиться от боли и страданий, но осознает и то, что если представится возможность оборвать свою жизнь, то не сумеет. Перерезать глотку, удавиться или захлебнуться, даже наглотаться таблеток — не важно. Не сможет. Просто не сможет. Потому что ему, несмотря ни на что, по-прежнему есть ради чего существовать. Ради Ривер, которую он не сумел защитить на арене. Ради родителей и брата, даже не подозревающих, что он по-прежнему жив. Ради Натаниэля, что наверняка винит себя в произошедшем. Ради Джоанны и данного ей обещания всегда быть рядом. Он не имеет права сдаться сейчас. Когда Флори начинает казаться, что он в любой миг готов сойти с ума от переполняющих измученное сознание звуков, зажигается яркий, слепящий свет. Он бьет по глазам с такой силой, что выжимает слезы. Флори жмурится, закрывает лицо ладонями и скрючивается. Адаптироваться сразу не получается, и он еще долго моргает, чтобы привыкнуть к тому, что вновь способен видеть окружающий мир. В тот же миг приходит осознание, что ватной, закладывающей уши тишины больше нет. До слуха доносится какой-то странный, невнятный звук — то ли треск, то ли гул. Флори поворачивается, слезящимися глазами вглядываясь в одну из стен. Смутно различает открывающуюся дверь и неясные силуэты. К нему приближаются двое. Поднимают с пола и, придерживая, тащат к выходу. Когда он оказывается снаружи камеры, привычные звуки окружающей реальности кажутся такими отчетливыми, словно кто-то нарочно увеличил громкость. Чужие шаги, мерное гудение ламп под потолком, скрип открываемой двери, чей-то приглушенный расстоянием голос — все становится таким непривычным и странным, что с непривычки накатывает головокружение. На испытании в безэховой камере ничего не заканчивается. На следующий день его запирают в такой же пустой, но лишенной звукоизоляции комнате. Со всех сторон зажигается слепящий свет, а затем начинает играть музыка. Оглушающая, бьющая по барабанным перепонкам с такой силой, что кажется, будто они могут лопнуть, не выдержав чрезмерной нагрузки. Зажимать уши руками едва ли помогает — музыка настолько громкая, что причиняет почти физическую боль. Испытание длится ровно сутки, и когда музыка затихает, Флори не сразу это осознает. Ему кажется, что она по-прежнему вгрызается прямо в мозг, стучит и свербит где-то в черепной коробке. Голова адски болит, буквально трещит по швам. Будто вот-вот лопнет, и мозги залепят красным стены и пол. Флори удивлен, что после такой какофонии не лишился слуха. Неужто из-за ускоренной регенерации? Почему-то размышлять об этом совершенно не хочется. Он хочет только спать. Настолько сильно, что отключается сразу же, как только его в полубессознательном состоянии притаскивают в палату. За этим следуют испытания вестибулярного аппарата, координации, скорости реакции. Его морят голодом, оставляют в помещении с пониженной температурой воздуха, помещают в резервуар для сенсорной депривации. В какой-то момент на Флори накатывает поразительная апатия, что исчезает всякий страх перед болью и неизвестностью грядущего. Организм просто истощен, и единственное, что по-прежнему держит на плаву — ледяная, едкая, словно кислота, ненависть. Это чувство не вытравить даже самыми жестокими издевательствами, и Флори знает: придет тот миг, когда он сможет обрушить эту ненависть на тех, кто превратил его жизнь в кромешный ад.

***

Маюки приходит к нему не каждый день, и поэтому Флори никогда не упускает возможности поговорить с ней, узнать что-то новое, что может оказаться полезным при осуществлении побега. Любые сведения, пусть даже самые незначительные на первый взгляд. С каждой их встречей он чувствует, как теплеет по отношению к нему Маюки, как недоверие и страх исчезают из ее глаз, а голос перестает едва слышно дрожать. Неужели его затея не так бессмысленна, как казалось в самом начале? Неужели крохотный шанс все же есть? Однажды он прямо заявляет, что хочет сбежать и для этого ему необходима ее помощь. Маюки замирает, и ее лицо приобретает нечитаемое выражение. Флори прекрасно осознает, на какой риск идет, посвящая ее в свои планы, ведь она запросто может донести о его намерениях Кинберг и тогда все будет кончено. Но понимает также, что дальше тянуть нельзя. Из Ривер могут в любой момент сделать подопытного кролика, вколоть какую-нибудь дрянь или замучить до смерти. Он не может этого допустить. И когда Маюки подходит к нему вплотную и озвучивает свое решение, Флори ловит себя на мысли, что неосознанно задерживает дыхание в ожидании ее ответа. — Я помогу тебе и той девочке. Но при одном условии, — она смотрит ему прямо в глаза не мигая. — Мой младший брат тоже один из испытуемых. И он сбежит вместе с вами.