Из пепла и тьмы

Флори часто думал о том, что привело Маюки в столь отвратительное место, что вынудило ее поступить в услужение к Лане Кинберг, и каждый раз не находил ответа, а спросить прямо не решался. И теперь, когда она открыла свои истинные мотивы, все встало на свои места. Маюки оказалась в этой лаборатории только с одной целью — освободить из плена Ланы своего младшего брата. И только лишь поэтому она решила помочь им с Ривер, а не сдала в тот самый миг, как только услышала о побеге. — Как такое возможно? — спрашивает он, когда Маюки как обычно просит его закатать рукав рубашки, чтобы забрать кровь. — Твой брат тоже принимал участие в Голодных играх? — Нет. Юширо учился в академии для профи и однажды не вернулся домой после занятий. Его нашли на следующий день, — Маюки поджимает губы и смотрит куда-то сквозь Флори. — Нам отдали его тело. Сказали, мол, поскользнулся и ударился затылком, получив несовместимую с жизнью травму. Но я не поверила, что это был Юширо. Что-то в этой истории насторожило меня с самого начала и моей единственной целью стало решение докопаться до правды во что бы то ни стало. Как видишь, я все же оказалась здесь, но не имею ни малейшего понятия, как освободить его, — она говорит тихо, и в ее взгляде проступает такая иссушающая боль, что в груди что-то болезненно екает. Он ведь понимает ее. И эту беспомощность, и отчаяние от невозможности что-либо изменить и исправить. Он ведь сам чувствовал то же самое. Когда позволил «хищникам» поймать Ривер. Когда не уберег Аву. Когда смотрел на сгорающего заживо Эрика. Когда из-за своей неосмотрительности чуть не обрек на смерть Джоанну. Да и сейчас чувствует, когда понимает, что абсолютно бессилен перед Ланой Кинберг и ее властью, что не может сделать ничего, чтобы изменить свою судьбу. Или все-таки может? С появлением в этой подземной клетке Маюки он понял, что мечта о побеге может воплотиться в реальность, если он сам приложит немалые усилия для ее осуществления. Все, что требуется, — взять себя в руки. И для начала — перестать рефлексировать. Еще в самом начале Флори твердо решает: бежать нужно ночью, с чем Маюки полностью соглашается. В дневное время суток в лаборатории полным-полно не только сотрудников, но и вооруженных солдат. Флори не боится возможности поймать несколько (десятков) пуль — такая ерунда его уж точно не убьет и даже не покалечит, — но прекрасно понимает, что не имеет права подвергать смертельной опасности своих союзников. Они, в отличие от него, бессмертием не обладают. По его просьбе Маюки каким-то образом отыскивает план лаборатории и незаметно передает ему уменьшенную копию. Первым делом Флори запоминает расположение палат, в которых держат Ривер и Юширо, затем — помещения с установленной внутри трансформаторной подстанцией, чтобы обесточить лабораторию и хотя бы на время вывести из строя электронику. И напоследок просчитывает кратчайший путь к выходу — тому самому, до которого он почти добрался в день своего неудавшегося побега. Все, что остается теперь — ждать, когда Маюки заступит на ночное дежурство, чтобы иметь возможность открыть дверь палаты при помощи имеющегося у нее магнитного ключа. Всего три дня.

***

Лана Кинберг, сидя за столом в своем кабинете, внимательно изучает на мониторе компьютера данные, поступившие после проведенных за последнюю неделю исследований. Папки с отчетами, таблицы, диаграммы, различные схемы и формулы — в этом всем заключается ее работа, ее страсть, вся ее жизнь. У нее есть четко определенная цель и ради достижения этой цели она готова сутками пропадать в лаборатории, чтобы добиться желаемых результатов как можно скорее. Стук в дверь отвлекает Лану от обработки очередного документа, содержимое которого заурядному, далекому от науки человеку показалось бы хаотичным набором непонятных символов. — Войдите. Дверь отворяется, и на пороге кабинета возникает один из заместителей Ланы — доктор Эванс. Пройдя внутрь помещения и притворив за собой дверь, он спрашивает: — Вызывали, мисс Кинберг? — Да, — отвечает она спустя несколько секунд, продолжая набирать какой-то текст на сенсорной панели и даже не поднимая взгляд на подчиненного. — Как обстоит ситуация с экспериментом Квантум-2? — Мисс Кинберг, при проведении эксперимента возникли некоторые… трудности, — доктор заметно нервничает, глядя на Кинберг, по-прежнему не отрывающейся от своей работы и не выражающей никакой заинтересованности в разговоре. — Дело в том, что… только у объекта номер сорок восемь наблюдается такая поразительная восприимчивость к сыворотке. Мы пробовали вводить ее другим испытуемым, но уровень отторжения у них аномально завышен и инъекции не приводят к желаемым результатами. Мы потеряли уже девятерых и продолжать исследования в этом же направлении… нецелесообразно. — Нецелесообразно? — Лана, наконец, поднимает взгляд от монитора и переводит его на подчиненного. Смотрит пристально и не мигая, отчего тот начинает заметно нервничать. По выражению лица Кинберг невозможно понять, злится она или нет: зеленые глаза непроницаемы, но едва уловимыми искорками в них проскальзывает раздражение. — Не смейте даже заикаться о бессмысленности поставленных мною задач, Эванс. Или вы забыли, кому обязаны своим материальным благополучием? В таком случае я быстро напомню вам, с чего вы начинали. — Что вы, мисс Кинберг, я совсем не это имел ввиду, — поспешно оправдывается мужчина, стараясь говорить как можно убедительнее, чтобы не спровоцировать новую вспышку недовольства со стороны начальницы. — Я лишь констатирую факт: разработанная нами сыворотка NP-1306 действует только на Ла Рэя. Она прочно соединилась со структурой эритроцитов, что позволило им самостоятельно вырабатывать компонент, отвечающий за ускоренную регенерацию. К тому же, функциональные показатели субъекта невероятно возросли. В ходе диагностики было выявлено улучшение остроты зрения и слуха, повышение иммунных возможностей организма, гипестезия. К тому же, ни один из испробованных нами вирусов на него не действует, как и парализующий препарат — попадая в его кровь, распадаются даже анестетики. Сложив ладони домиком, Лана отклоняется на спинку кресла, в полной задумчивости глядя куда-то в стену и обдумывая имеющуюся информацию. Ей завладевает вполне объяснимый научный интерес. Избрав Флори Ла Рэя в качестве объекта эксперимента, она и подумать не могла, что результаты превзойдут все ее ожидания. Неужели в крови этого мальчишки есть что-то, что не только позволяет клеткам регенерировать с невероятной скоростью, но и повышает функциональные возможности организма? Ее задача, как деятеля науки — выяснить, в чем заключается его особенность. А для этого нужно продолжать исследования. — Хорошо, — подает голос Лана, заставляя доктора Эванса встрепенуться и уставиться на нее в ожидании новых указаний. — Поскольку в инъекциях NP-1306 отныне нет нужды, с завтрашнего дня переходим к финальной стадии клинических исследований. Несмотря на перенесенные испытания, объект по-прежнему держится. Необходимо сломить его волю, довести до эмоционального опустошения, чтобы затем внедрить в его сознание ложные воспоминания. И тогда мы получим идеального солдата — неуязвимого, безэмоционального и готового исполнить любой приказ. — Но мисс Кинберг, наши действия могут возыметь прямо противоположный эффект. Что если объект выйдет из-под контроля и направит свою агрессию против нас? — В последнее время вы задаете слишком много вопросов, Эванс, — Лана устало прижимает пальцы к вискам, будто у нее вдруг разболелась голова, и добавляет с прохладным высокомерием: — Когда эксперимент завершится, он даже собственного имени помнить не будет. Поняв, что разговор окончен и продолжение дискуссии может привести к нежелательным последствиям, мужчина незаметно для Ланы вздыхает и спрашивает: — Что прикажете делать? — Нужно на время приостановить эксперименты с другими объектами. Сейчас меня интересует только Ла Рэй. Закончим с ним — примемся за остальных. Подготовьте необходимую аппаратуру, начнем с проверки на психологическую устойчивость.

***

Когда наступает день побега, Флори понимает, что не может найти себе места от беспокойства и сводящего с ума ожидания. Даже когда его тащат с утра пораньше на очередной бесполезный тест. Он может думать только об одном. Сегодня они либо окажутся на свободе, либо их поймают и навсегда лишат возможности увидеть мир за стенами лаборатории. Другого такого шанса не представится, поэтому действовать нужно как можно скорее, но при этом не терять хладнокровия и взвешивать любое решение. У них получится. Должно получиться. Вечером за ним приходят двое незнакомых Флори санитаров и отводят в палату, больше напоминающую комнату в психиатрической лечебнице. Желтоватого оттенка стены, кафельный пол, мерцающие под потолком лампы — конечно же яркие, черт бы их побрал, — куча какой-то непонятной аппаратуры, вокруг которой копошатся, словно пчелы, подчиненные Кинберг. Его усаживают в металлическое кресло, похожее на пыточный стул времен Средневековья, пристегивают руки и ноги прочными металлическими браслетами и затягивают ремень поперек живота. Флори не может сдержать кривой ухмылки. Обычные меры предосторожности, куда уж без них. Его ведь по-прежнему боятся. Спустя несколько минут появляется и сама Кинберг. Входит в палату в сопровождении мужчины старше ее лет на пятнадцать, держа идеальную осанку; каблучки ее лакированных туфель постукивают о кафель, и звук этот (как и ее высокомерная физиономия) заставляет Флори поморщиться. Столько пафоса, что сдохнуть можно. Сотрудники занимают свои места возле мониторов и аппаратуры, а Кинберг, положив на стол папку с какими-то бумагами, берет тонкий планшет и подходит с ним к Флори. Тот взирает что на Лану, что на гаджет в ее руках с одинаковым недоверием. Он не знает, что она задумала на этот раз, но ему, если честно, плевать. Все, что тревожит его мысли в данный момент — побег. Ни о чем другом думать просто не получается. Лана тем временем закрепляет планшет на подлокотнике кресла и, нажав какую-то кнопку с обратной стороны корпуса, отступает на шаг. — Вот, мистер Ла Рэй, взгляните. — Что за чертовщина? Флори не понимает, что происходит, но это вызывает в нем лишь глухое раздражение. Что еще за шутки такие? Неужто мультики ему собралась показывать? И когда экран вспыхивает белым, до Флори доходит, что Лана и в самом деле включила ему какое-то видео. Он поднимает голову, с трудом фокусируя взгляд на экране. Изображение перед глазами плывет, множится и все никак не может обрести четкость. Флори часто моргает, пока обрывки силуэтов и очертаний не собираются в цельную картинку. И когда до него доходит, что именно он видит, дыхание комком застревает где-то в глотке.  На экране показывают дом. Его дом в пятом округе — но не тот, каким Флори его помнит. Нет больше ни аккуратно подстриженных кустов, ни цветочных клумб, ни вымощенной гравием дорожки, ведущей к крыльцу. Самого дома тоже больше нет. Весь участок пылает, охваченный пламенем ярким настолько, что фантомный жар ощущается даже сквозь экран. Огонь трещит и воет, взметая ввысь оранжевые всполохи и целые снопы сверкающих искр. На фоне ночного неба происходящее видно слишком хорошо, слишком отчетливо, чтобы это могло оказаться неправдой.  Все, что видит Флори теперь — обломки камней и клубы густого черного дыма, заволакивающие пространство мутной пеленой. И в центре этого хаоса, этого кошмара наяву — пылающие на выжженной земле круги и линии. Знак, заклеймивший столь многих на арене и ставший для Флори персональным напоминанием о собственной слабости и никчемности. Мишень. Символ, означающий лишь одно. Смерть. Нет, нет, нет. Этого не может быть. Не может. Происходящее на экране — фальшивка, призванная пошатнуть его и без того хрупкое самообладание и заставить окунуться в безумие с головой. Проверить, как много потрясений сможет выдержать его измученный рассудок и не дать при этом сбой. Подделка, уловка, иллюзия. Что угодно, черт возьми, но только не правда! Его жестоко обманывают, заставляют поверить в то, что просто не могло случиться, но у них ничего не выйдет. Не выйдет ведь? Он не слабый, он не поддастся и не сломается. Флори твердит это про себя, словно мантру, но с каждой секундой хрупкая надежда трескается, разваливаясь на осколки. Пока холодные интонации Кинберг не разбивают ее окончательно.  — Мэр Ла Рэй погиб на месте вместе с женой и старшим сыном. Ваша семья мертва. — Ничто не меняется в выражении застывшего восковой маской лица. Взгляд так и остается холодным, безразличным и пустым. Словно у фарфоровой куклы. Руки охватывает дрожь, этот неконтролируемый тремор ладоней, а где-то внутри, под кожей и ребрами, вмиг становится пусто и гулко. Словно сердце вырвали и безжалостно раздавили прямо у него на глазах. А еще — невыносимо больно. В сотни, в тысячи раз больнее, чем любые, даже самые изощренные пытки. Телесные раны всегда затягиваются, обрастают кожей и в конечном итоге перестают тревожить, оставляя после себя лишь белесые шрамы, а то и вовсе исчезая без следа. Но разве существует лекарство, способное исцелить истерзанную душу? Нет, душевные раны никогда не заживут до конца и будут постоянно открываться, кровоточить, служа незримым напоминанием: ничто уже не будет как прежде. — Как же так… что же это… Они ведь не могли, не могли… Окончить мысль никак не получается, осознать — тоже, не говоря о том, чтобы принять. В немой беспомощности уставившись прямо перед собой, Флори теряется между разумом, безжалостно твердящим о смерти родителей и брата, и сердцем, которое отказывается верить, что он сохранил рассудок после всех мучений только ради того, чтобы страшное известие добило его окончательно. Он ведь продолжал жить, цеплялся за остатки человечности еще и потому, что глубоко внутри лелеял надежду однажды вернуться к своей семье, увидеть их еще хотя бы раз. А теперь… теперь ему некуда возвращаться.  Его семьи больше нет.  Он никогда не увидит их, даже если затея с побегом увенчается успехом. Никогда уже не обнимет мать, не увидит улыбку отца и не услышит от Лиару, как сильно тот гордится своим младшим братом. Ничего уже не скажет, не сделает и не изменит, а горькое сожаление будет преследовать его до самого конца, словно неотступный призрак.  Потому что смерть — то единственное, что исправить невозможно.  — Ты лжешь, — собственный хриплый шепот напоминает скрежет заржавевшей стали. — Кому могло понадобиться убивать мою семью? Если только… — страшная догадка пронзает насквозь. — Это сделали по твоему приказу?  Лана медлит с ответом, а когда размыкает губы, слова ее звучат, словно жалкое оправдание.  — Я тут ни при чем. В случившемся виноваты только вы и мисс Мейсон: за опрометчивые поступки рано или поздно придется расплачиваться. Но если бы эта девушка оказалась более сговорчивой, столь печальных последствий удалось бы избежать. Не поймите меня неправильно, это были необходимые жертвы.  — Необходимые… жертвы?  В этот самый момент внутри что-то обрывается. Ломается с беззвучным хрустом, крошится, пылью осыпается. Безвозвратно исчезает из сердца и души то самое, что до сих пор не позволяло ему сдаться на милость тьмы, окунуться в омут безумия и навсегда забыть, кто он такой и ради чего цепляется за обломки прежней жизни. То самое, благодаря чему он не превратился в зверя еще в самом начале. То самое, что делало его человеком.  Белые стены и потолок, яркий свет и чужие лица — все заволакивает красная пелена. Окружающие звуки смазываются, пока не стихают вовсе, сменяясь ватной тишиной — такой, что слышен только шум крови в ушах. И вместе с тем грудь сдавливает уже знакомое, такое привычное чувство колющей злости. Звенит в мыслях, стучит в висках, подчистую сметая последние крупицы самообладания. Флори даже не пытается противиться. Черная ненависть пожирает его изнутри подобно смертельной отраве. Он ненавидит. Такие как Кинберг, Сноу и их преданные шавки, что слепо подчиняются любым приказам, не должны существовать, не должны и дальше творить все, что вздумается. Если отвратительный в своей несправедливости мир до сих пор не отверг их, он сам исправит столь досадное недоразумение. Доберется до всех, по чьей вине его жизнь обернулась кромешным адом и заставит захлебнуться в их собственной крови.  Мыслей больше нет. Остается одна только оглушительная, выжигающая разум бесконтрольная ярость. Одно только желание разорвать в клочья, убить, уничтожить. Уничтожить все.  Чтобы и пепла не осталось.