Из пепла и тьмы

      Экран телевизора озаряется яркой вспышкой, после чего раздается громкая и торжественная музыка. На сцену, освещаемый сиянием софитов, поднимается Цезарь Фликерман. Раскинув в стороны руки, он с широкой улыбкой на лице обращается ко всем жителям Панема и объявляет об официальном окончании Голодных игр. Семьдесят третьих по счету.       Флори по-прежнему не верит, что очередной аттракцион смерти подошел к концу. Это напоминает ночной кошмар, но никак не реальность. Раньше он воспринимал Игры как нечто далекое, ведь никто из его друзей и даже хороших знакомых никогда там не оказывался. До определенного момента. Теперь Флори знает, что наблюдать за ходом Игр со стороны гораздо тяжелее, нежели принимать в них непосредственное участие. Находясь на арене, он имел возможность повлиять на ход событий, вмешаться в чью-то драку или прийти на помощь союзникам. Оказавшись же по другую сторону купола, он мог только ждать и надеяться на то, что слова Шанталя не окажутся ложью. Вынужденное бездействие угнетало даже сильнее, чем постоянное волнение за судьбу лучшего друга.       Глупо отрицать, что Игры получились невероятно зрелищными. Лабиринт, под завязку напичканный мифическими существами неизвестного происхождения, живописный горный ландшафт, харизматичные трибуты и как вишенка на торте — армия, состоящая из двойников тех, кто погиб на Играх за прошедшие семьдесят три года. Распорядители явно не пожалели сил и средств, создавая эту арену. Пусть они не отличаются человечностью, но фантазии им точно не занимать.       Как оказалось, Шанталь не врал и даже не лукавил, когда говорил, что Натаниэль окажется победителем. Ведь так и случилось. Остальные трибуты погибли при различных обстоятельствах — кто-то в лабиринте, который был неким вступительным испытанием, кто-то — от рук соперников, а некоторые и вовсе в результате неудачного стечения обстоятельств. Например, девчонка из Первого Округа, сорвавшаяся в пропасть, или ее напарник, попавший под камнепад. Но были и те, кто погиб от рук двойников. Флори до сих пор вспоминает мальчишку из Седьмого, которого зарезал парень, похожий на самого Флори, словно близнец. Зарезал хладнокровно, словно животное, на потеху публике и в угоду собственной жестокости. Настоящий же Флори смотрел на жуткую сцену расправы, и ему казалось, что это он повинен в смерти ребенка, что его руки снова запятнаны чужой кровью. А еще — что Джоанна, которой мальчишка приходился подопечным, ненавидит за это именно его, а не двойника.       Поэтому, когда двойник погиб, захлебнувшись собственной кровью, Флори ощутил нечто сродни облегчению. Туда ему и дорога.       — Ну вот, я же говорил, — констатирует факт Шанталь. Он сидит в кресле и за происходящим на экране наблюдает с выражением крайней незаинтересованности на лице. Еще бы, ведь он с самого начала знал, каким будет финал. — А ты наверняка до последнего думал, что я тебя обманываю.       Флори пожимает плечами. Он и в самом деле сомневался в истинности слов Шанталя. Да и как тут поверишь с полуслова, если Голодные игры — самая настоящая лотерея, где в любой момент может произойти все, что угодно? Даже сильнейшие участники не застрахованы от случайной смерти — в этом он убедился на собственном опыте.       — Но в данный момент твой ненаглядный Натаниэль меня не волнует, — продолжает Шанталь, подперев щеку рукой. — Что? Он выжил, а это главное, поэтому радуйся, а не смотри так, будто взглядом убить хочешь. Меня больше беспокоит, что из полутора тысяч двойников больше девятисот остались в живых.       — Думаешь, Кинберг все-таки осмелится использовать их в качестве живого оружия?       — Я не думаю, я это знаю. В тех файлах, что тебе удалось позаимствовать, содержится весьма любопытная информация о планах нашей общей знакомой. Возможно, ты забыл, но, согласно последним данным, под прикрытием тестовой площадки для будущей арены она готовила военную базу, чтобы избавиться от старика и его прихвостней, а затем захватить власть в Панеме.       — Забудешь такое, — невесело усмехается Флори. — Но я по-прежнему не могу предугадать, что она выкинет в следующую секунду.       — Поверь, не ты один, мой друг, не ты один. Я работал на Лану Кинберг несколько лет, но даже этого времени мне не хватило, чтобы научиться читать ее. Женщины — существа воистину загадочные, — тяжело вздыхает Шанталь. — Так вот, оружие, хоть и представляет серьезную угрозу, без человека, управляющего им, может стать бесполезным. Или обернуться против хозяина, как вариант. Поэтому ей и нужны те, кто возьмет это оружие в руки — бессмертные ребятишки с промытыми мозгами. Кстати, забыл тебе сказать, — спохватывается Шанталь с таким видом, словно и в самом деле запамятовал, а не решил придержать важную информацию до лучших времен. — Кроме оружия, транспорта и всяких самонаводящихся ракет она работала также над созданием искусственного интеллекта.       И замолкает, искоса наблюдая за реакцией Флори. Тот же не испытывает даже банального удивления — раз уж Лана Кинберг наделила его нечеловеческой силой и в рекордные сроки создала полторы тысячи клонов, то разработать искусственный интеллект для нее — плевое дело. Так, очередная забава, проверка возможностей собственного мозга. Благодаря обширной сети лабораторий и исследовательских центров, находящихся под непосредственным руководством Кинберг, она легко может хоть создавать программное обеспечение, хоть ставить эксперименты на людях.       Иными словами — творить все, что душе угодно.       — Мне больше интересно, зачем она с таким фанатизмом гоняется за нами, если у нее уже есть армия двойников.       — Все очень просто, — разводит руками Шанталь. — Ты — прототип, эталонный образец, чьи показатели были приняты за основу, на которую мисс Кинберг ориентировалась при создании ребятишек из пробирки. Видел темную версию самого себя? Вот тебе яркий пример неудачного эксперимента. Он вышел излишне вспыльчивым, недальновидным и зацикленным на своей мести. Хотя, надо признать, толпу за собой вести умеет.       Другая версия его самого… Это кажется бредом, чьей-то жестокой шуткой. Двойник, похожий как две капли воды внешне, но абсолютная противоположность по характеру и мировоззрению. Поверить в подобное до сих пор не выходит. Флори думает о том, что мог бы стать точно таким же, если бы эксперимент Ланы Кинберг по превращению его в живое оружие увенчался успехом. Жестоким, беспринципным, жаждущим мести и чужой крови.       Но ты ведь ничем от него не отличаешься.       Двойник убивал, потому что его таким создали, потому что заложили в подсознание одну-единственную мысль, перекрывшую все прочие желания и стремления. Убей. Доберись до каждого, кто повинен в твоей смерти, и забери их жизни без раздумий и сожалений. Все, кто будут мешаться — враги. Все, кто осмелятся пойти против тебя — враги. Не имеет значения, как относился к ним ты сам в прошлом. Враги повсюду. Не доверяй никому.       Двойник не знал других воспоминаний, воспринимал мир искаженно, в черно-белых красках. В этом не было его вины и некому было рассказать ему правду.       Ты же убивал потому, что сам этого хотел, и будешь убивать, чтобы заполнить пустоту в сердце. Чтобы отомстить тем, кто отнял у тебя самое ценное.       Так разве ты имеешь право осуждать хоть кого-нибудь, а, Флори?       Он опускает голову. Спорить с самим собой бессмысленно.       — Знаешь, что я придумал? — голос Шанталя бессовестно врывается в поток мыслей, и Флори переводит на него взгляд, показывая, что слушает. — Ты же хочешь добиться справедливости в этом насквозь прогнившем государстве? Для простых людей, живущих под гнетом бездушных тиранов. Для таких, как ты и твои друзья. Вы не сможете вечно прятаться, как крысы по углам, и ты понимаешь это не хуже меня. Рано или поздно тебе захочется нормальной, человеческой жизни. У меня есть идея, как это можно осуществить в кратчайшие сроки.       — Даже спрашивать боюсь, что пришло тебе в голову на этот раз. Неужели воспринял всерьез ту шутку про Сноу?       — Да ты, поглядите-ка, юморить научился, — вскидывает брови Шанталь, а в следующую секунду приподнимает уголки губ в улыбке — короткой, но настолько искренней, что Флори удивленно моргает, чтобы удостовериться, что ему не показалось. — Нет, старика оставим напоследок. Для начала необходимо избавиться от его ближайшего окружения.       — А тебе-то какая от этого выгода? Не тебя ведь…       — Считают мертвым? — подхватывает Шанталь. — А вот тут ты ошибаешься.       — Да я не о том, — отмахивается Флори. — Кинберг не осмелится пойти против тебя в открытую — она, как ни крути, знает, что сидеть сложа руки ты не станешь. В тебе она видит опасного соперника. В тебе, но не в нас. Я, Ривер и Юширо для нее — всего лишь подопытные крысы, которых нужно загнать обратно в клетку.       — Ну, не скажи. Разгромленная лаборатория во Втором Округе — твоих рук дело. Возможно, Лана тебя и не боится, но справедливо опасается уж точно, особенно после того, что ты учудил месяц назад.       Месяц. Они сбежали из лаборатории всего несколько недель назад. На деле же как будто целая вечность прошла.       — Так вот, о чем это я, — продолжает Шанталь. — Единственная возможность противостоять им — собрать свою собственную армию. Смекаешь, о чем я?       На осознание уходит немногим больше секунды — сложить два и два оказывается до безобразия просто. Флори медленно моргает, смотрит на Шанталя в упор. Тот отвечает взглядом, в котором так и читается «ты ведь уже обо всем догадался».       — Нет, — медленно качает головой Флори. — Скажи, что ты это не всерьез.       Хоть и прекрасно понимает — серьезнее некуда. В глазах Шанталя нет и намека на шутку.       — Я предлагаю тебе единственный возможный выход, — разводит он руками. — Двойников, как и тебя, даже пули не берут, поэтому целесообразно использовать их в качестве отвлекающего маневра.       Или пушечного мяса. Шанталь не говорит об этом прямо, но понять очевидную истину не составляет труда. Двойники — всего лишь копии, созданные в лабораторных условиях клоны погибших на Голодных играх трибутов. Выведенные искусственным путем, как новые сорта растений или гибридные породы животных.       Они — не живые люди. Значит, и жалеть их незачем. Те, чье место они заняли, давно уже мертвы.       — В этой стране полным-полно тех, кого не устраивает действующая власть, и это люди, которые располагают финансами и необходимыми ресурсами. Единственное, кого им не хватает — исполнителей. Детишки из пробирки как раз подойдут.       — Допустим, я верю тебе. Но люди, о которых ты говоришь… где гарантия, что они не станут теми, кого так стремились свергнуть, когда дорвутся до власти? Зачем мне участвовать в этом, если на место одного тирана просто придет новый?       — Никакой гарантии нет, — пожимает плечами Шанталь, не стремясь отрицать очевидное. — В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Но лучше рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет, чем сидеть сложа руки и ждать чуда. В конце концов, — усмехается он, — не думаю, что кто-то может ненавидеть свой народ сильнее, чем старикан Сноу.       Флори задумывается. Раньше он мечтал о том, что однажды станет тем, кто изменит мир к лучшему, бросался громкими заявлениями и не тревожился о том, что неосторожные, безрассудные слова могут повлечь за собой последствия. Все это было не более чем юношеской бравадой, желанием бросить вызов несправедливой действительности, где власть имущие мнят себя богами.       Будучи обычным мальчишкой, он не мог сделать абсолютно ничего. Но теперь, когда у него появилась реальная возможность все изменить, не воспользоваться ею будет самым настоящим предательством. Не только по отношению к ныне живущим, но и тем, кто безвременно погиб, попав в жернова безжалостной системы.       Теперь, когда у него появилась сила.       Мог ли он год назад помыслить о том, что однажды превратится в бессмертное чудовище и будет без сомнений и сожалений убивать людей голыми руками? Едва ли.       И какая же прекрасная ирония, что силу эту даровала ему женщина, которую он так отчаянно ненавидит.       — Хорошо, — наконец, отвечает Флори. — Может, расскажешь, какова моя роль во всем этом?       — Ключевая, — загадочно улыбается Шанталь. — Тебе всего лишь нужно разыскать двойников и склонить их на свою сторону. В кратчайшие сроки, разумеется.       Флори, подсознательно ожидавший чего-то подобного, только тяжело вздыхает. Шанталь не был бы Шанталем, если бы предложил более адекватный вариант.       — Твои просьбы с каждым разом становятся все безумнее.       — Не безумнее, чем законы нашего государства, — фыркает Шанталь, откинувшись на спинку кресла. — Я ведь не просто так выбрал именно тебя. Раз уж твой двойник без особо труда завоевал доверие этих детишек и повел их за собой, значит, и тебе будет несложно провернуть то же самое. Так что постарайся.       — Постараюсь, можешь не сомневаться, — ровно отзывается Флори, ничуть не задетый покровительственным тоном Шанталя. Он давно, еще со времен совместных тренировок привык к подобной манере общения и научился не обращать на завуалированные подколки внимания.       В конце концов, Шанталь, в отличие от Ланы Кинберг, которая даже с подопытными разговаривала подчеркнуто вежливо, никогда не желал ему зла.       — Я пришлю за тобой машину, — вновь вернувшись к столу, Шанталь достает из выдвижного ящика новый коммуникатор и отдает Флори. — Времени, чтобы собраться с мыслями и рассказать обо всем друзьям у тебя предостаточно.

***

      Квартира, на две недели ставшая им прибежищем, встречает его полумраком и ароматом свежей выпечки. На миг Флори чудится, будто он снова вернулся домой после занятий в школе или очередной тренировки, и сейчас навстречу ему выйдет мама, которая улыбнется ласково и нежно, взлохматит и без того растрепанные волосы и позовет ужинать.       Флори знает одну простую истину: он больше никогда не увидит маму. Не ощутит тепло родных рук, не посмотрит в лучащиеся любовью глаза, такие же карие, как у него, не услышит ее голос. Не скажет, как сильно по ней соскучился.       Он больше ничего не сможет сделать. Ничего. Потому что мама мертва, потому что отец и старший брат тоже мертвы, потому что у него больше нет дома, в который можно вернуться.       Но ему все еще есть к кому возвращаться и ради кого жить, а значит, предаваться рефлексии бессмысленно. Винить в произошедшем себя — тем более. Ни на одно из тех событий, что выпали на его долю после окончания Голодных игр, он не был в силах повлиять. Лаборатория, эксперименты, преследование — все это происходило и продолжает происходить не по его воле, значит, бесконечно корить себя, бередя незажившие раны голыми руками — пустая, нерациональная трата времени.       Гораздо важнее то, что происходит в настоящем.       А в настоящем творится… полная чертовщина. Бессмысленная борьба за власть, в которую он оказался втянут сам того не желая. Снова против воли, снова, как марионетка на нитках, за которые дергает умелый кукловод. Сильнее всего на свете хочется разорвать их и обрести, наконец, свободу, но Флори не имеет ни малейшего понятия, получится ли у него. Окажется ли обретенной им силы достаточно, чтобы повлиять хоть на что-нибудь?       Флори жмурится, прогоняя безрадостные мысли, пока те окончательно не погрузили рассудок во мрак, и проходит в гостиную. Включенной оказывается только напольная лампа, заливающая помещение мягким желто-оранжевым светом. На диване перед включенным телевизором сидит, завернувшись в плед, Маюки, и читает какую-то книгу в золотистой обложке. Приглядевшись, Флори понимает, что именно ее читала несколько дней назад Ривер. Эта мысль отчего-то вызывает улыбку. Проведенного вместе времени Маюки и Ривер с лихвой хватило, чтобы найти общий язык, и если бы Флори не знал, что они знакомы меньше месяца, то принял бы за давних подруг.       — Ты рано сегодня, — она поднимает голову от книги, смотрит с неясным беспокойством. — Что-то случилось?       — Да, — просто признается он. Лукавить или недоговаривать просто не видит смысла.– Прогуляемся? Я бы хотел с тобой поговорить.       Флори понимает, что больше не сможет ходить вокруг да около. Маюки должна быть в курсе происходящего. Она заслуживает знать правду никто другой. Чего бы эта правда ни касалась. Довольно эгоистично обременять ее своими чувствами тогда, когда проблем и без того предостаточно, но молча уйти и, возможно, не вернуться назад он тоже не сможет.       Сожаление о несделанном, как известно, может ранить сильнее ножа.       — Хорошо, — легко соглашается Маюки. — Переоденусь только. Жители Капитолия, конечно, сборище чудаков, которые выряжаются во что попало, но выходить на улицу в тапочках и пижаме все равно не хочется.       — Ребята, не теряйте, — кричит она, обернувшись в сторону коридора, ведущего к спальням. — Мы скоро вернемся.       — Знаю я это ваше «скоро», — насмешливо отзывается Юширо. — Сколько вы в прошлый раз гуляли? Часа три? Или больше?       — И дверь запереть не забудь, — невозмутимо продолжает Маюки. И добавляет намного тише, почти себе под нос, чтобы Юширо точно не услышал: — Мелкий пакостник.       Из комнаты раздается смешливое:       — Слушаю и повинуюсь, госпожа Намикава!       Их перепалка шуточная, такая по-детски нелепая. Чувства, эмоции — все это настоящее, неподдельное. Они сами — живые, готовые стоять друг за друга горой и не теряющие оптимизма даже тогда, когда весь мир катится в бездну. Когда-то он и сам был таким же. Строил планы на жизнь, мечтал о лучшем и радовался мелочам. Когда-то давно. Кажется, не меньше сотни лет назад.       А ведь в реальности прошел всего год.       — Снова задумался?       Ладони касаются теплые девичьи пальцы. Флори переводит на подошедшую Маюки взгляд. Она, снова выбравшая для прогулки любимое бордовое платье, улыбается ему светло и искренне. Как самое настоящее солнце. С молчаливого согласия во взгляде он берет ее за руку и только тогда ощущает, как тьма, дожидающаяся своего часа где-то на задворках сознания, неслышно уползает прочь.       С наступлением темноты людей на улице меньше не становится. Шумный, пестрый Капитолий никогда не тускнеет и не предается тишине. Прохожие по-прежнему куда-то спешат, по дорогам проносятся машины, а со всех сторон доносятся отзвуки музыки. На замену естественному свету включаются сотни, тысячи разноцветных фонарей, вывесок и гирлянд.       Воистину город, который никогда не спит.       По дороге они почти не разговаривают — просто идут рядом. Маюки с нескрываемым интересом смотрит по сторонам: на неоновые надписи на фасадах зданий, подсвеченные изнутри витрины, и то и дело запрокидывает голову, чтобы иметь возможность разглядеть высотки, сверкающие ярче рождественских елок. Флори же капитолийская архитектура волнует мало. Вместо этого он думает о том, какие красивые у Маюки глаза и как он счастлив, что она согласилась составить ему компанию. Вот уж точно влюбился, как мальчишка.       Ты и есть мальчишка, безжалостно напоминает логика. Ты прошел через ад, но тебе по-прежнему восемнадцать, а не шестьдесят.       Флори не знает, когда именно это произошло.       Возможно, тогда, когда он впервые увидел ее в лаборатории. Она была единственной, кто относился к нему, как к человеку, кто проникся пониманием и сочувствием. Их не связывали ни дружеские узы, ни хотя бы доверительные, но она, несмотря на это, не побоялась сделать шаг навстречу.       Возможно, это случилось позже, когда он чуть не убил ее, ослепленный горем и ненавистью, не различающий друзей и врагов. Она, дрожащая, беззащитная, смотрела широко распахнутыми глазами и боялась даже пошевелиться. Но именно ее голос он услышал тогда во тьме, поглотившей рассудок, именно благодаря теплу ее ладоней нашел путь обратно к свету.       Возможно, это произошло тогда, когда они, держась за руки, впервые шли по улицам Капитолия, на несколько часов вернувшись в беззаботную юность, которую у них безжалостно отняли.       Да и разве имеет значение, когда? Гораздо важнее то, что чувство, которое он поначалу ошибочно принял за дружескую привязанность, оказалось самой настоящей влюбленностью. Вот так просто.       Иногда он вспоминает о Джоанне. И понимает, что не может найти в сердце и душе даже отголоски тех чувств, которые испытывал к ней там, на арене. Тех чувств, из-за которых добровольно распрощался с жизнью. Он по-прежнему хочет увидеть ее, знать, что с ней все в порядке и защитить, если потребуется, но это стремление не имеет ничего общего с тем, что обычно испытывает парень по отношению к девушке, в которую влюблен. Хуже всего то, что осознание этого не приносит даже банального сожаления. Оно не приносит вообще ничего.       Кажется, лаборатория и в самом деле уничтожила в нем слишком многое.       Когда они добираются до одного из городских парков, приютившихся посреди каменных джунглей, последние отсветы зашедшего за горизонт солнца исчезают окончательно. Ночь опускается на Капитолий, но в центре города по-прежнему светло, как днем. Электричество здесь не экономят, зато в отдаленных Округах свет включается строго по расписанию. Социальное неравенство настолько острое, что проявляется даже в настолько элементарных вещах.       Парк оказывается небольшим, почти крохотным, но весьма тихим и уютным — люди отчего-то обходят его стороной. Все дело в отсутствии вычурности и яркого освещения. Здесь и фонарей то немного, что весьма странно для Капитолия, а уж громкой музыки не слышно вовсе.       Маюки выбирает одну из двух лавочек, расположенных вокруг фонтана в форме чаши, и опускается на нее, запрокидывая голову к ночному небу.       — В Капитолии звезд почти не видно, — с сожалением произносит она. — Они такие тусклые, что иногда я всерьез беспокоюсь о том, что боги никогда не смогут обратить на меня свой взор. Родители говорили, что они смотрят на нас с небес, видят абсолютно каждого и поддерживают мировой порядок, основанный на равновесии. Но иногда меня мучают мысли, что боги давно отвернулись от людей, и моя вера — лишь напрасные мечтания.       — Вера в то, что для тебя важно, никогда не бывает напрасной, — отвечает ей Флори, откинувшись на спинку лавочки. — В мире никогда не существовало абсолютной справедливости, ведь всегда найдется тот, кто захочет подчинить себе других. Это естественный и неизбежный процесс. Но если ты будешь держаться за свою веру до последнего, то она станет для тебя маяком.       Или якорем, который утянет на самое дно.       — Звучит не слишком обнадеживающе, — невесело хмыкает Маюки и поворачивает голову, чтобы видеть его лицо. — А что насчет тебя? У тебя есть такой маяк?       Вместо ответа Флори только кивает и внутренне готовится выкручиваться, чтобы не отвечать на вопрос прямо, но Маюки больше ни о чем его не спрашивает, вновь уставившись в небо.        «Да, есть. И это ты.»        Вслух он этого, конечно же, не произносит.       — Ты хотел о чем-то поговорить со мной, — напоминает она.       — Шанталь предложил мне участвовать в революции, — без предисловий начинает Флори. — Говорит, добиться успеха вполне реально, если знать, с кем сотрудничать. А еще необходимо разыскать оставшихся в живых двойников.       — Дай угадаю, — щелкает пальцами Маюки. Она вовсе не выглядит удивленной, как будто заранее знала, о чем он хочет рассказать. — Двойников он поручил найти именно тебе.       — Да.       — И ты согласился.       — Да.       — Это был не вопрос, — вздыхает Маюки и нервно усмехается. — Боги, я догадывалась, что ты хочешь рассказать нечто шокирующее, но чтобы настолько… Подумать только, революция. Мне даже представить подобное трудно. Ты же понимаешь, что это далеко не то же самое, что украсть информацию из исследовательского центра Ланы Кинберг?       — Понимаю. Но пойти на риск — единственное, что мне остается.       — Не собираюсь я тебя отговаривать, ты не подумай, — Маюки поспешно машет руками. Совсем недавно она была готова послать его к черту за желание постоянно лезть на рожон, а теперь выглядит так, словно смирилась. Или поняла, что иного пути нет. — Если шанс на успех есть, я с радостью помогу тебе. Только скажи, как.       — Просто оставайся в безопасности вместе с Юширо и Ривер. Этого будет достаточно.       — Не сомневалась, что ты так скажешь, — на короткое мгновение дергает уголками губ Маюки. Отчего-то эта грустная улыбка режет по сердцу больнее ножа. — Что ж, в таком случае предлагаю пойти обратно. Если за тобой скоро приедут, нам нельзя опаздывать.       Она легко поднимается на ноги, разглаживает складки на платье. Нервным движением поправляет слегка растрепавшуюся челку. Вот он, тот самый момент. Флори понимает это как нельзя отчетливей. Если упустит, если промолчит сейчас, потом будет корить и ненавидеть себя до конца жизни.       — Вообще-то это не все, о чем я хотел тебе сказать.       Маюки оторопело моргает, когда он поднимается с лавочки вслед за ней и берет ее ладони в свои — до того бережно, словно боится ненароком поранить. Так и есть, думается отстраненно. Он ведь только боль причинять умеет. Но Маюки не боится. Только ресницами хлопает и пытается отыскать в чужих глазах ответ на невысказанный вопрос.       — Ты мне очень нравишься, Маюки, — не оставив себе времени раздумья, признается Флори. — Я уже говорил тебе, но скажу еще раз: ты удивительная, и я счастлив, что встретил тебя. Знаю, что время не совсем подходящее, знаю, что для нас гораздо важнее остаться в живых и не угодить в очередную передрягу. Знаю. Но я не мог уйти и не сказать тебе этого.       Вот и всё. Он чувствует себя так, будто с души не камень, а целый валун свалился, даровав возможность сделать, наконец, полноценный вдох. Теперь взять слова назад не получится, как и притвориться, что ничего не было. Ведь он шагнул в пропасть добровольно, никто не толкал его в спину и ни к чему не принуждал.       Маюки замирает, точно высеченная из мрамора статуя, удивленно глаза распахивает. Она выглядит смущенной. Смущенной и растерянной. Сердце её за клеткой ребер бьется столь оглушительно, что его стук набатом отдается в ушах. Всему виной излишне чуткий слух.       Конечно, а чего ты еще ожидал? Набрался смелости открыть рот — так будь готов к тому, что твои слова повлекут за собой последствия.       — Не стоило вываливать на тебя всё это, — качает он головой, испытывая к самому себе лишь глухое разочарование. За то, что вообще начал этот разговор. За то, что заставил испытывать неловкость. — Пойдем домой? Юширо и Ривер нас, наверное, заждались.       Желание провалиться сквозь землю сдавливает виски почти ощутимо.       Флори осторожно выпускает её ладони и хочет сказать что-то ещё — возможно, нечто глупое и нелепое, но не успевает. Маюки вдруг с необычайной быстротой сокращает разделяющее их расстояние, вцепляется пальцами в отвороты его пальто, заставляя невольно наклониться, на доли секунды замирает. Смотрит с такой отчаянной решимостью, словно готовится шагнуть в пропасть. А затем подается навстречу и прижимается губами к губам. Вот так просто и легко.       Сердце невольно пропускает удар, а мысли напрочь вылетают из головы. Скорее на автомате, чем осознанно, Флори кладет ладони на тонкую талию и притягивает Маюки ближе. Прикрывая глаза и осторожно, трепетно отвечая на поцелуй, он думает только о том, какие мягкие и теплые у нее губы и как счастлив он осознавать, что происходящее — не иллюзия, сотканная измученным разумом.       Он действительно держит в своих объятиях Маюки, целует и не слышит — ощущает, как неровно, гулко бьется ее сердце рядом с его собственным. Это происходит на самом деле. Флори чудится, будто их поцелуй длится целую вечность — но на деле же не дольше нескольких мгновений.       — Прости меня за эту вольность, — отстранившись, выдыхает Маюки ему прямо в губы. Она отнимает руку от его груди, тянется выше, ласково оглаживает контур подбородка, невесомо касается виска, пропуская сквозь пальцы темные пряди, а после кладет ладонь на щеку. Ее прикосновения ощущаются на коже ожогами. — Не знаю, что случится с нами завтра или минуту спустя, но я хочу, чтобы ты знал: не имеет значения, какие испытания подкинет нам жизнь, я всегда останусь на твоей стороне. И какую бы дорогу ты ни выбрал, я буду рядом, чтобы протянуть тебе руку, если ты вдруг потеряешься или собьешься с пути. Помни об этом, хорошо?       На бледных щеках Маюки слабо алеет румянец, а в ясных голубых глазах столько тепла, света и тихой любви плещется, что впору утонуть и никогда больше из этого омута не выбраться. Флори ощущает, как его собственное сердце судорожно сжимается в груди — не от боли, а щемящей нежности к этой невероятной девушке, стоящей сейчас перед ним.       Он мог бы сказать ей о многом, но всегда предпочитал словам действия, поэтому просто притягивает ближе, обнимая, словно самое ценное сокровище в мире. Так они и стоят — посреди тишины и полутьмы, а над головой только безмолвное, усыпанное далекими созвездиями небо.       Флори выпускает Маюки из объятий почти нехотя. Она шутливо выворачивается, запускает руку в карман платья, достает оттуда две тускло поблескивающие в свете фонарей монеты и одну из них вкладывает в ладонь Флори.       — Согласно давней традиции, если мысленно загадать желание, а затем бросить в воду монетку, то оно непременно сбудется, — поясняет в ответ на озадаченный взгляд. — Самое главное — желать этого всем сердцем, иначе ничего не выйдет. Вот, смотри.       С этими словами Маюки сцепляет в замок пальцы, подносит их к губам и прикрывает глаза. Флори повторяет за ней с зеркальной точностью. Зажатая в ладонях монета холодит пальцы, и он сосредотачивается на своем желании. Самом важном и сокровенном. Чтобы все они выжили и увидели новый, лучший мир. Без смертей, крови и отчаяния, дерущего душу на части. Вместе.       Пройдя через боль и унижение и столкнувшись лицом к лицу с человеческой жестокостью, он больше не верит в судьбу или удачу. Это лишь ярлыки, некогда придуманные людьми с единственной целью: оправдать свою беспомощность, если что-то пойдет не так, если тщательно продуманный план развалится на части. Нет никакой судьбы. В этом жестоком мире все решает сила, и только она имеет значение.       Поэтому он сам исполнит свое желание — чего бы это ни стоило.       — Ну что, готов? — спрашивает Маюки, и Флори, открыв глаза, утвердительно кивает.       Они подбрасывают монетки почти одновременно, и те с тихим плеском исчезают в чаше фонтана. Какое-то время Маюки молчит, глядя на расходящиеся по поверхности воды круги, а после оборачивается к Флори с широкой улыбкой на лице. Она, думается ему, действительно похожа на солнце. Такая же яркая, сияющая, готовая одарить теплом любого, кто будет в этом нуждаться, защитить и осветить путь даже в кромешной тьме.       — Теперь все будет хорошо.       Флори верит ей. Верит — и улыбается в ответ. Настолько искренне, насколько вообще способен.