Моё сладкое страдание

В тревоге всегда есть частичка надежды, что всё обойдётся. В безысходности же нет ничего, кроме самой безысходности. © Александра Маринина

***

Могло ли все сложиться по другому? Могло бы. Но история не знает сослагательного наклонения. А потому она имела, что имела.       Иногда она задумывалась, что бы было, если бы родители не «продали» ее тогда, три года назад? Закончила бы она школу? Пела бы в церковном хоре? Были ли бы у неё друзья? Была бы она любима?...       Она старалась реже задаваться этими вопросами. Что она, мазохистка что ли какая-нибудь?       Но каждый раз, видя парочки, держащиеся за руки, ее сердце больно сжималось. Каждый раз, когда она видела счастливую семейную пару, ее сердце кровоточило.       Устало прикоснувшись лбом к прохладному оконному стеклу, девушка прикрыла глаза. Уже два дня, как она под домашним арестом. Это было не в первый раз. И явно не в последний. Хотя, это не худшее развитие событий. Она искренне на это надеялась. Она знала, что рука у хозяина дома тяжелая.       Каким-то немыслимым образом ей сошла с рук ее выходка. Ведь сошла же? Он не нагрузил ее дополнительно работой, не накричал ( хотя, она никогда не слышала, чтобы он вообще повышал голос), не отвесил пощечину ( хотя мог, она то уж точно знала, что мог), не убил ее, в конце то концов. И это ей не нравилось. Ну, вернее… она знала, что все не могло быть настолько просто. Это же Он – Алан Раскал, который, вне всяких сомнений, припомнит ей это поведение.       От его имени у неё нехорошо скрутило внутренности. Что она вообще о нем знала?       Он был богат. Как ни парадоксально, но это была правда. Хотя по состоянию этого особняка так и не скажешь. Раритет – так иногда отзывались случайные прохожие о доме, что вызывало у неё нервную усмешку. Серьезно? И это раритет? Да они просто никогда не были внутри. И вряд ли будут. Она не удивиться, если в какой-нибудь поздний вечер одна из половиц провалится прямо под ногой, и дом поглотит ее, без остатка. Она жила и умерла, придавленная балкой ветхого особняка, а все потому, что скупердяй хозяин не удосужился поддерживать его в должном состоянии. Так напишут в газетах. Глупости. Конечно не напишут. Никто даже не узнает о ее нелепой кончине.       Девушка аккуратно провела тряпкой по стеклу. Он был опасен и влиятелен. В определенных кругах, естественно. Многие люди должны были ему крупные суммы денег. Именно из-за этого она здесь.       Ее руки безвольно повисли по бокам. Он любил носить костюмы. Иногда они сменялись на свободные рубашки без ворота, но… да, в основном это были костюмы.        Его любили женщины. От этой мысли у неё дернулся глаз. Прогнувшись в спине, брюнетка воткнулась лбом в оконную раму. Периодически он устраивал… застолья. Странные мужчины, которые невольно замирали, при виде Хозяина дома, словно боялись совершить лишнее движение. Женщины с яркой помадой на губах и вызывающим декольте, в тошнотворно облегающих платьях, которые буквально таяли, лишь завидев его. Их глупые перешёптывания и ужимки вызывали у неё приступы тошноты.       Ее никогда не пускали на эти застолья. Но каждый раз после таких посиделок, одна из этих «роковых красоток» поднималась с Ним на второй этаж, в спальню. А после она видела, как он провожал их до двери, и они целовали его в щеку, оставляя отвратительный яркий след на его бледной коже. Насколько она помнила, ни одна женщина не поднималась в его спальню дважды. А ей приходилось идти и менять ему постельное белье. Он не терпел спать на простынях, где побывали его женщины.       Она не могла сказать, был ли Он красивым мужчиной. Его внешность ее – нервировала.       Она шумно выдохнула, начав размахивать руками, аки мельница. Пошла бы ей яркая помада?...       Прыснув со смеху, девушка выпрямилась. Раскала не было дома, а потому она могла позволить себе немного вольности.       Он любил музыку. У него была целая коллекция виниловых пластинок. И Он хранил ее так же бережно, как и коллекцию ножей. Стоит отдать ему должное - у него был неплохой музыкальный вкус.       Он любил сигареты и виски. И кофе. Крепкий кофе без сахара. Но во время его «застолий» он всегда пил вино: красное, полусладкое. Как и все присутствующие. Она это знала, ведь именно ей приходилось прибирать устроенный ими беспорядок.       В какой-то момент она поймала себя на мысли, что хорошо знает его привычки, но совершенно не знает его, как человека. Она даже не знала, сколько ему было лет. Что-то между тридцати пятью и сорока, наверно. Сложно было однозначно сказать.       Ее взгляд упал на штору, что висела в холле. Придирчиво цокнув языком, девушка направилась за табуреткой. В конце концов, она должна постирать этот кусок ткани.       Но для этого ей нужно максимально увеличить свой рост.       Солнце нещадно светило, хотя на календаре был уже сентябрь. Ему пришлось выехать в город по делам, что было весьма некстати. Эти тупицы и правда ничего не могли сделать без его пинка? Выйдя из машины, мужчина хлопнул дверцей, щелкнул зажигалкой и закурил. Он медленно вдыхал сигаретный дым. Прижимая сигарету к губам, Раскал двинулся к калитке, когда заметил сбоку движение. Это был тот самый мальчишка, которого он видел позавчера. С Ней. Сегодня он был на велосипеде. Затормозив в паре метров, парень сначала посмотрел на дом, а потом на него. - День добрый. Вивьен дома?       Этот шкет был либо глупцом, либо у него отсутствовало всякое чувство самосохранения. Хотя, одно другому не мешало. Алан сделал ещё одну затяжку, внимательно изучая парнишку. Ему было не больше двадцати. Нелепое лицо искажала глупая улыбка, а Ее имя, так просто слетающее с его губ, заставляло пульсировать височную вену. Ему это не нравилось. Бросив бычок и затушив его об асфальт, Раскал открыл калитку. - Забудь о ней.       Его взгляд был пропитан первобытной ненавистью. Тихой, шипящей, превращающей в угли все на своём пути ненавистью. - Она моя. Парень так и остался там, у калитки, с трясущимися руками. И Ему было этого достаточно. Он знал, что этот наглец больше не сунется к ней. Да и вообще постарается объезжать его поместье как можно дальше.       Хорошо, что Он вчера велел девчонке смазать петли входной двери - она открылась, ни издавая ни звука, что позволило мужчине бесшумно войти в дом. Сбросив туфли, он отправился в холл, где и застал девушку. На ней было выцветшее изумрудное платье до колена с рукавом три четверти. И неизменный белый передник. Она не видела его: увлечённая безуспешной попыткой снять штору, опасно балансируя на табурете. Девчонка вновь и вновь вставала на цыпочки, от чего табурет опасно покачивался. Алан снова вспомнил того мальчишку и то, как тот легко произносил ее имя. Если вспомнить, он никогда не называл ее по имени. Как будто это могло сделать Ее чем-то большим, чем просто вещью. - Вивьен.       Нелепый крик наполнил помещение. По правде говоря, он точно не такого ждал. Девушка, как рыба на суше, хватала воздух ртом, вцепившись пальцами в штору, да так, что ее костяшки побелели. - Черт побери! Проклятье! Ты… Вы… Вы напугали меня!       Она все ещё тяжело дышала, но уже успела отпустить несчастный кусок ткани. Это было… интересно. - Вивьен.       На этот раз он сказал это увереннее и громче. Об был готов поклясться, что видел, как краснеют кончики ее ушей. Она посмотрела на него вопросительно, но в ее глазах читалось негодование. - Вивьен. Для себя он отметил, что ему почему-то нравится произносить ее имя. - Это что, новый вид издевательств? Раскал вопросительно изогнул бровь. Девчонка все ещё стояла на этом нелепом табурете. - С чего бы. - Тогда зачем Вы называете меня по имени? - Потому что я так хочу.       Ее глаза горели неизвестным ему доселе огнём. Это было ново, это было странно. Ему это нравилось. Это не было похоже на ту чистую злобу, ненависть или раздражение, которое он у неё зачастую вызывал. Это было что-то новое и непонятное. И он хотел в этом разобраться. - Вивьен. Он видел, как натягивается ткань на ее груди. - Что? Ее голос был на октаву выше обычного. И они оба заметили эту оплошность. Алан силился скрыть ухмылку, как мог. - Ты ведёшь себя, как ребёнок, Вивьен. - Я не ребёнок. Ее слова звучали резко. - Ты все ещё ребёнок. - Мне девятнадцать. Она спрыгнула с табуретки, гордо подняв голову вверх. - Я же говорю – ребёнок. - - Единственный, кто сейчас ведёт себя, как ребёнок, так это Вы – Мистер Раскал. Если Вы находите забавным называть меня по имени – валяйте, мне все равно.       Она взяла в руки табурет и, громко топая, направилась в кладовку.       Алан сел в кресло и прикрыл рукой глаза.       Верх ее неуважения к нему всегда проявлялся в словосочетании Мистер Раскал. Обычно, женщины произносили «Мистер Раскал» с желанием, толикой эйфории и благоговения. Из ее уст это скорее звучало, как издевка. Возможное он позволяет ей слишком много в последнее время. Это от скуки – убеждал он себя. Ему просто нужно чем-то развеять тоску. Почему бы не использовать Ее в этих целях. Девушка гордо промаршировала мимо него в сторону кухни. - Вивьен.       И да, ее уши начинали пылать, когда он произносил ее имя. Он не знал, как долго будет сохраняться это забавный эффект от его слов, но… это было довольно таки занятно. - Кофе. Она еле слышно цокнула языком, но он то слышал. - - Сию минуту, Мистер Раскал.