Моё сладкое страдание

Я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что удирать мне некуда. © Михаил Афанасьевич Булгаков

***

      Идеально заточенный нож без труда разрезал картофель на тонкие ломтики, каждый раз гулко ударяясь о деревянную поверхность разделочной доски. Точные, резкие движения женских рук. Сосредоточенный взгляд карих глаз.       Каждый ее день был наполнен домашними заботами: готовка, стирка, глажка, уборка. И так по кругу. Иногда ей приходилось чинить различные вещи или ремонтировать одежду. Признаться, она гордилась собой, искренне считая, что этот дом не провалился в пучины ада только благодаря её стараниям. Одному Богу было известно, как этот чопорный чистоплюй жил до неё. Серьезно. Кто следил за этими развалинами, упорно заставляя их доживать свой век? И где этот человек сейчас…       Радовало одно – возможность укрыться от повседневных проблем, погружаясь в волшебный мир книг. Вчера она уснула за чтением очередного приключенческого романа. Сражения, интриги, предательства, любовь… Вихрь чувств, эмоций, заточенный в книжный переплёт. Ей и не нужно было большего. Как только ей выпадала такая возможность, она сбегала в свою маленькую комнатку (так любезно предоставленную ей хозяином дома), больше напоминающую каморку с окном, лишь бы узнать, что было дальше, там, на этих шуршащих, старых страницах… Иногда, когда Она оставалась в доме одна, то позволяла себе придраться чтению на диване в холле. Она позволяла себе гораздо больше, когда Её не угнетало чужое присутствие.       Ей нравился Шекспир, в какой-то мере. «Что есть любовь? Безумье от угара, Игра огнем, ведущая к пожару. Воспламенившееся море слез, Раздумье – необдуманности ради, Смешенье яда и противоядья»… Но гораздо больше ей нравились французские произведения в оригинале, хоть этот язык и давался ей с трудом, пусть она и изучала его в школе. Пару лет назад она наткнулась на одну из старых, давно забытых книг в хозяйской библиотеке. Виктор Гюго… сначала она подумала, что это какая-нибудь очередная энциклопедия, толковый словарь или прочая макулатура, которой только и была забита эта комната… Но чтобы среди всего этого скопления букв был французский роман… Значит ли это, что Он знал французский… Определенно.       О, как она заливалась слезами над томиком «Собор Парижской Богоматери»… что там «Ромео и Джульетта», когда здесь…       Тихий стук идеально заточенного ножа в последний раз отразился от стен комнаты и затих. И время замерло. Кровь тонкой струйкой стекала по длинным девичьим пальцам, расползаясь отвратительной лужей по столешнице. Все быстрее… и быстрее… - Черт… черт, черт, черт…       Вивьен поднесла пальцы ко рту, отчаянно пытаясь остановить кровь, но все безуспешно. Завернув руку в кухонную тряпку, девушка спешно покинула комнату. Окровавленный нож одиноко остался лежать на деревянной разделочной доске. Семенящими шагами брюнетка старалась как можно тише пересечь холл в поисках аптечки. Она определенно оставила ее на верхней полке старого шкафа у дальней стены.       Его кофе уже давно остыл, но он машинально продолжал сжимать чашку, аккуратно её покачивая, от чего темная жидкость беспокойно билась о её белоснежные стенки. Его взгляд был сосредоточен на финансовых бумагах. Цифры, цифры, цифры… Мужчина зажмурился, с усилием потирая лоб пальцами левой руки. Аррон давно должен был разобраться с этим делом, но дьявол бы побрал его медлительность! Шумно выдохнув, мужчина вновь вперился взглядом в лежащие перед ним бумаги.       Краем глаза Он заметил, как девушка, стараясь не привлекать лишнего внимания, промчалась мимо него, очевидно, что-то ища. Она подошла к одному из шкафов и открыла верхнюю дверцу, торопливо пытаясь достать какую-то коробку одной рукой. Другая почему-то была спрятана в невзрачной тряпке. Её действия были не скоординированными, резкими, нелепыми. Она, как обезьяна, скакала у этого шкафа. Это безумно отвлекало и раздражало. Его лицо помрачнело и, аккуратно поставив чашку с кофе на столик, мужчина поднялся с кресла. - Черт…, - тихие проклятья достигли его ушей. Эта вещь слишком часто извергает ругательства.       Тяжело вздохнув, не в силах больше выносить это нелепое представление, Алан молча подошёл к девушке и одним резким движение развернул ее к себе лицом. От неожиданности та «охнула», уставившись на хозяина дома своими огромными глазищами. - Ты раздражаешь. Что ты опять натворила?       Его голос, как и всегда, был ровным, спокойным, глубоким, но теперь нотка недовольство сквозила в его тоне. С несвойственной для него осторожностью, он развернул тряпку, внимательно всматриваясь в порез. Кровь не останавливалась. - Кто учил тебя обращаться с ножом?       Ее щеки вспыхнули. Девушка попыталась выдернуть свою руку, но встретившись с суровым взглядом зелёных глаз, лишь недовольно, глубоко вздохнула, от чего её плечи сделали поступательное движение «вверх-вниз». - Это просто порез. Не утруждайте себя.       Алан внимательно посмотрел на брюнетку. Та совершила новую попытку выдернуть руку, чем вызвала очередной суровый взгляд исподлобья. - Если ты лишишься руки, то не сможешь нормально выполнять свою работу. Не доставляй мне лишних проблем.       Вивьен хотела возразить, ответить что-нибудь колкое, едкое, но, слегка прикусив язык, лишь обреченно выдохнула. Рука и без того болела. - Валяйте. Она видела, как недовольно дернулся уголок его губ, когда он аккуратно обрабатывал ее рану. - Следи за языком. В приличном обществе никто так не говорит. Что, твои родители не удосужились научить тебя хорошим манерам?       Кровь отлила от ее лица, стоило ей услышать о своих родителях, но девушка не подала виду. - А кто сказал, что это, - она выразительно посмотрела на мужчину, - приличное общество.       На что тот сильнее сжал женскую руку, услышав недовольный, сдавленный писк. - Я сказал.       Вивьен драматично закатила глаза. Ну конечно, а какого ответа она ожидала. - Ты стала слишком остра на язык, - с этими словами Алан опустил уже обработанную руку и взялся двумя пальцами за подбородок Вивьен, продолжая держать своё лицо на значительном расстоянии. - Не заставляй меня пожелать укоротить его.       Ему нравилось наблюдать, как ее глаза расширяются от недовольства, а рот беззвучно открывается, но… мгновение спустя ее губы плотно сжимаются, не давая очередной колкости вырваться наружу. Надолго ли её хватит? - Я все ещё хочу получить свой ужин.       Он резко развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Конечно он слышал, как она недовольно топает своими маленькими ножками по паркету, как шипит ругательства в его адрес и, скорее всего, корчит нелепые гримасы. Это заставило его сдержанно улыбнуться. Но она этого не увидела.       Прошла всего лишь неделя ее домашнего ареста, но и этого хватило Раскалу, чтобы понять, что впервые за три года её компания может быть… не столь раздражающей. Иногда даже занятной. Хотя она упорно рассматривала его внезапно свалившееся на неё внимание, как один из изощренных способов поиздеваться над ней (в чем, отчасти, была права). Она по прежнему его раздражала, но теперь это чувство не было столь однозначно, столь непоколебимо. Ему внезапно стало … интересно. Внезапно?       С тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, он всегда жил один. Родители скончались, когда ему было двадцать два. В ту пору он уже вовсю занимался «семейным бизнесом». Если это можно было так назвать. Он любил все держать под контролем. Любил, чтобы его уважали, боялись, превозносили, обожали, боготворили… Он привык быть хозяином ситуации.       Но три года назад что-то пошло не по плану. Какого черта он вообще согласился на такую… сомнительную сделку? Он никогда прежде не покупал… человека. Да и что, казалось бы, ему было делать с дрыщлявой, невзрачной девчонкой, которая не умела держать язык за зубами. Когда его люди привели её, со словами: «в уплату долга», он решил, что это какая-то неудачная шутка. Эти глупцы, Прайды, действительно считали, что он примет ЭТО в качестве оплаты? Что ему, на органы её продать? Да она и для этого вряд ли бы сгодилась. Её несчастная душенька, казалось, лишь на честном слове держится в столь хрупком теле. Одно неверное движение, и она просто переломится. Кому нужно что-то, столь ненадежное?       Но когда он посмотрел в её большие, темные глаза, что-то внутри его мозга замкнуло. Она не плакала. Не просила пощады. Она не проронила ни слова. Просто молчала, смотря на него. И в её глазах плескалась ярость. И это было так… ново. Так необычно. Так… волнующе. На него никто раньше так не смотрел. Конечно, его ненавидели, но взгляды других людей всегда были пропитаны страхом. Липким, противным, холодным страхом. Здесь же была лишь бушующая ярость. Она гордо смотрела ему в глаза, а он размышлял, стоит ли её убить.       И он оставил её, рассмотрев это, как весьма выгодное приобретение универсальной вещи. Она могла готовить, заниматься домом и прочими мелочами.       После этого ее семья испарилась. Они не оставили ей никаких контактных данных. Ни разу ей не написали. Не то, чтобы он разрешил ей поддерживать с ними общение, но… они даже не пытались. Как будто они были искренне рады избавиться от неё…       Одного он не учёл – насколько сильно она могла его раздражать. Казалось, она была рождена именно для того, чтобы выводить его из душевного равновесия (хотя он, конечно, старался всеми силами этого не показывать). Уже сотню тысяч раз он успел пожалеть о своём решении. Она была наглой, своевольной, непокорной. Но просто избавиться от неё он тоже не мог. В его понимании это считалось бы моветоном: он обменял её на крупную сумму, было бы нерационально просто выкинуть деньги на ветер. Иногда он думал «перепродать» её. Но собственничество брало верх над этой идеей. А потому ему пришлось ее «перевоспитывать».       Он ударил её всего дважды. И оба раза за то, что она пыталась сбежать. Впервые это случилось спустя два месяца, как он её «купил». Спустя полгода это повторилось вновь. Больше она не пыталась. Он не знал, почему, но страх расплаты казался для него одной из самых маловероятных причин. Было что-то другое. Он не знал – что.        Да, её взгляд изменился. Иногда он видел крупицы страха в её глазах. Но это был не тот страх. Так смотрят загнанные дикие звери. Он загонял её в угол, и она боялась, но продолжала скалиться. Подойди ближе, и она не упустит шанса оттяпать тебе пол руки. Пусть это и будет стоить ей жизни. Такова была её натура.       Открытием для него стал тот факт, что она была гораздо сильнее и выносливее, чем казалось на первый взгляд.       В последний год её наказания проявлялись, в основном, в ограничениях с его стороны: запрет выходить на улицу, читать книги (эта пигалица, оказывается, была знатным книголюбом). Зачастую он отказывался с ней говорить, а иногда нагружал её бессмысленной работой. Он любил называть её вещью, ведь именно в таком свете он предпочитал рассматривать девчонку, ну и как бонус – это задевало её гордость. Вне дома ей разрешалось быть не больше получаса: этого вполне хватало на поход в магазин за покупками. Ей было запрещено общаться с посторонними (если того не требовали обстоятельства. Конечно, она могла говорить с продавцами и кассирами, но это общение должно было вращаться вокруг покупок, и только. Никто не давал ей права фривольно болтать с лицами противоположного пола).       И кто бы мог подумать, что излишнее внимание к её персоне также станет одним из видов наказания. Это вносило новую ноту в их специфические взаимоотношения. Он не знал, стоит ли все ещё относится к ней, как к вещи. Она, вне всяких сомнений была его. Его собственность. И только его. Но, возможно, он начинал проявлять к ней больше человечности, чем следует.       Сидя за обеденным столом, он внимательно смотрел, как она накладывает запечённый картофель ему в тарелку. Если хорошенько подумать – три года, не маленький срок. Она выросла, и он не мог этого не заметить. Хотя её рост не превышал метра шестидесяти, что автоматически причисляло её к числу невозможных коротышек, все остальное несколько… изменилось. Право Боже, он же не тупой и не слепой, чтобы этого не заметить. Её черты лица стали выразительнее, фигура приобрела более женственные черты. Хотя он лишь несколько дней назад узнал, что ей девятнадцать. Он действительно не задумывался над этим.       Также Он никогда не задумывался – что она носила. Эти проблемы (а для него это действительно было проблемой) он свалил на своих приближенных. Он не спрашивал, как они узнают нужный размер и что конкретно ей покупают. Хотя, судя по всему, это всегда были самые простые вещи. Самые обычные платья, или юбки, или кофты. И белье. Его лоб самопроизвольно нахмурился. Должна же она носить белье. Он снова внимательно посмотрел на девушку. Конечно должна. Что-то нехорошо шевельнулось в его груди. - Приятного аппетита.       Её слова выдернули его из раздумий. Ему казалось, будто она застала его с поличным, за совершением чего-то поистине гадкого, даже по его меркам. Но девушка на него даже и не смотрела, спешно направляясь к двери. - Стоять.       Приказ сорвался с губ раньше, чем он понял. Вивьен неуверенно замерла, а потом, на негнущихся ногах, развернулась к нему. - Сядь.       Он указал на рядом стоящий с ним стул. Девушка недоверчиво посмотрела сначала на стул, а потом и на мужчину. Но подчинилась. - Сегодня ты ешь со мной.       Он каждый раз поражался, как её и без того большие глаза могут увеличиваться в размерах. - Честное слово, еда не отравлена.       Теперь пришёл черёд ему удивляться. Проглотив ухмылку, Он вонзил вилку, подцепив пару ломтиков картофеля, и аккуратно поднёс их ко рту. Тщательно пережёвывая, мужчина внимательно посмотрел на девушку. - Не думаю, что в своих бредовых фантазиях ты пытаешься меня отравить. Он слышал, как она гулко сглотнула. - Но так, чисто для информации: в моем завещании прописано, что я предпочитаю быть захороненным с некоторыми вещами, как фараон. Ты - в списке этих вещей.       Он выразительно посмотрел на брюнетку, готовый поспорить, что волосы на её голове начинают шевелиться. - А потому, если по какой-то причине я умру раньше тебя - Ты последуешь за мной в могилу. Даже если моим людям придётся закопать тебя заживо.       Он намеренно старался сказать это будничным тоном. Не хватало ещё ей думать, что она может убить его. Как минимум, придётся встать в очередь… - А если я умру первой?       Она выглядела озадаченной. И серьезной. Её голос был тихий и грустный, но она внимательно смотрела на Него. - Тогда меня похоронят без одной из моих вещей. Прости, но твой прах я не планировал хранить.       Он никогда не задумывался, что действительно будет, когда она умрет. Ему не нравилось думать, что она умрет. - Ешь.       Она сидела необычайно тихо, на автомате пережёвывая пищу. Её мысли были далеко отсюда. Это ему не нравилось. Сегодня на ней было платье пастельно-жёлтого цвета – совершенно ей неподходящего. У его подчиненных был омерзительный вкус. На фоне этого куска хлопка она выглядела ещё более бледной. Если бы ткань платья на её груди не натягивалась всякий раз, когда она делала вдох, он бы решил, что ужинает в компании с мертвецом.       Темные круги пролегли у неё под глазами.       Волосы были неизменно собраны в тугой хвост на затылке. Темные пряди слегка касались плеч. Он лениво коснулся её волос, пропуская их между пальцами. Физический контакт с ним также был одним из видов наказания для неё. Девушка непроизвольно дернулась, наконец то вырвавшись из пучины своих раздумий, и недовольно посмотрела на него. - В чем дело? – все также спокойно спросил он. - Последний раз, когда Вы так делали, их длина уменьшила второе.       Действительно. Однажды, когда она вывела его из себя, он схватил её за волосы и «обкорнал». И с тех самых пор она постоянно делает этот дурацкий хвост. - Я не планирую делать это вновь. Пока что.       Но руку он убрал, и все равно получил неодобрительный взгляд с её стороны. - Почему ты больше не пытаешься сбежать? - Кажется, я уже говорила, что больше не считаю это хорошей идеей. - Почему? Ты боишься расправы с моей стороны? - Нет.       Она положила руки по обе стороны от тарелки, внимательно смотря перед собой. - Вернее… Я не боюсь, что Вы убьете меня или что-то в этом роде. Хотя перспектива того, что Вы перепродадите меня кому-либо ещё, меня не особо вдохновляет. Он так и знал. И это ему не нравилось. - Мне искренне не хотелось бы умирать. - Тогда почему?       Ему казалось, что его окутывает какая-то пустота, которая противно давила на плечи, сжимая горло. Она сидела здесь, рядом с ним, такая хрупкая, такая гордая, и такая одинокая. И это вызывало у него отвращение к самому себе. И это было поистине, поистине дерьмово. - Мне некуда идти.       Это было так просто. Она посмотрела на него, и её лицо было расслаблено. - У меня ничего нет. Ни дома. Ни семьи. Ни друзей. Вы все у меня забрали. Но Вы – это единственное, что у меня осталось.       И она горько улыбнулась. - «Я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что удирать мне некуда».       Её взгляд затуманился за пеленой слез, но это прошло так же быстро, как и началось. Она никогда не плакала перед ним. - Что ж, пожалуй, у меня пропал аппетит. Извините, но я пойду.       И она ушла, тихо закрыв за собой дверь в столовую. Она ушла, оставив после себя легкий запах мяты. Она ушла. А он так и остался молча сидеть. И пустота все сильнее сжимала свои клешни вокруг его горла.