Сквозь узкое горлышко песочных часов

Поначалу Нанаба не вникала, во что там играют дети. Играли они не особо много, хватало работы: по дому, с лодкой, с товаром, но всё же играли, потому что толпа подростков никак не может без этого обойтись. У них был мяч (даже два, как сообщил Эрен, но второй порвался, а Майк его пока не зашил), была какая-то мудреная игра с камушками на песке и вот карты. Обычные игральные, потрепанная, желтая в углах от воды колода, где некоторые карты были заменены рисованными картинками (Жан сказал, что у них есть и новая колода, лежит на книжной полке у Армина, но они берегут её до времен, когда эта совсем истреплется). Карты и карты, Нанаба сама в детстве играла с братом в «пьяницу», «верю не верю» и ещё тучу игр, которые придумали сами, а этих-то вон насколько больше, и фантазии, значит, больше в разы. Словом, детишки швыряли карты на скобленый стол под навесом из парусины, а Нанаба сидела неподалеку, чистила креветки и ловила закатные лучи успевшими потемнеть плечами, когда расслышала знакомые слова. Названия. Комбинаций. И от неожиданности догадки даже бросила креветку не в миску, а в рот. — Это что у вас, покер? Саша на секунду перестала болтать ногами, треснула в лоб сунувшегося в её карты Конни и отозвалась: — Ну да. Ханджи научила, а то ей скучно. Майк с ней играть не хочет, так она нас приспособила. А. Ну, это многое объясняет. Ханджи — поразительной харизмы личность. Шумная, подвижная, с пронзительным карим взглядом единственного глаза и реакциями столь бурными, что требовалось время, чтобы привыкнуть и не шарахаться. Она уже была здесь, когда лодка Майка, переночевав на острове, причалила к берегу утром. Детвора высыпала на берег и галдела, как стая чаек. Одна темненькая Микаса стояла в стороне, сунув руки в карманы зеленого сарафана, и смотрела на них раскосыми глазами. Майк, проходя мимо, ласково коснулся её затылка и что-то сказал. Нанаба не расслышала что, потому как на неё уже наскочила Ханджи, беззастенчиво осмотрела и громогласно объявила, что сперва не поверила детям, когда те рассказали, что Майк уплыл с девушкой. С какой такой девушкой, не может такого быть! А вот и правда. Тебя как зовут, Нанаба, ага, а я Ханджи, Ханджи Зоэ, старая подруга этого… Майк исподтишка показал ей кулак, и Ханджи с хохотом замахала на него руками. — Нашли, что искали? — спросила она, когда уже вошли в дом, темный после яркого солнца и белого песка. — Да, — сказала Нанаба, — Майк нашел. — Тут сомневаться не приходится, — обрадовалась Ханджи, будто сама что-то потерянное нашла. — Майк — он такой, чего не найдет, то учует. Что потеряла-то, кольцо? — Медальон. Нанаба выудила его, теплый от тела, из-за пазухи, и Ханджи, натянув цепочку, взяла его в руку и в секунду — в долю секунды — переменилась. Смыло с лица бодрую ухмылку, перестал щуриться в смехе глаз. Лицо вытянулось и стало старше, лоб прорезала глубокая длинная морщина, и шея так вытянулось, что Нанаба испугалась: сейчас услышит, как хрустят шейные позвонки. — Это твоё? — только и спросила Ханджи. — Моё, — сказала Нанаба, и больше они об этом не разговаривали, но между ними установилось спокойное, будто сто лет знакомы, отношение одна к другой. Дом был не сказать чтобы маленький, но тесноват для такой оравы. У взрослых по отдельной комнате в задней части строения, тесных, как кладовки, зато с кроватями и маленькими окошками. Одна комната, побольше — для девочек, там даже осталось место для книжного шкафа, но Саша рассказала, что это только в последний год, а до этого с ними жила ещё одна девочка, и стояла третья кровать, но девочку отсюда забрали. — А кто? — Сестра. Приехала как-то, посмотрела, как живем, плакала сильно, благодарила Майка, Ханджи уехала как раз тогда. Рассказывала, что потерялись в войну, она уже и не надеялась найти Хисторию. Это она её так звала — Хистория, а мы-то тут Кристой кликали. Если бы Нанаба уже не знала от Майка, что Саша родом из глухих гор, то поняла бы это сразу же, едва та открыла рот: говор невозможно скрыть, сколько ни пересыпай его вежливыми словечками и ни задумывайся, прежде чем сказать что-нибудь. Впрочем, в компании Нанабы Саша быстро расслабилась и задумываться перестала. — Криста, тьфу, Хистория, даже письмо потом присылала, а потом ещё одно, из другого места. Армин сказал, там штамп… Не штамп, а как его? — Штемпель. — Да! Штемпель другой, значит, из другого города. Мы даже нашли на карте, далеко. А с той осени уже не писала. Армин говорит, может, они на материк уехали, то место, откуда штемпель, как раз около самой границы и стоит. — Потом Саша поправила зацепившуюся за раму занавеску и сказала: — И я когда-нибудь к папке поеду. Вот наладятся в нашей деревне дела, и вернусь туда, буду опять охотиться. — Майк говорил, ты хорошо стреляешь. Саша зарделась. — Да че там, папка учил чего-то, давно это было уже, — и заправила волосы за ухо. Кровать её стояла у стенки, ближе ко входу. Кровать Микасы — возле окна. Помимо книжного шкафа стоял ещё стол, письменный, с ящиками. За ним, как поняла Нанаба, и занимались все, потому что кухонный частенько бывал занят, а на коленках писать неудобно. — У пацанов, — пояснила Саша, — вообще теснота. И это было правдой. Комнату мальчиков, хотя и самую большую в доме, делили на четверых. Нанаба только одним глазком заглянула в приоткрытую дверь, чтобы увидеть, как быстро летит в тартарары вся воинская дисциплина, стоит наставнику исчезнуть хотя бы на сутки: всё вверх дном. Позже она слышала, как Майк наводил эту дисциплину обратно, судя по ойканьям, держа при этом кого-то за ухо. Возможно, Конни, потому что тот до следующего утра не поворачивался к Нанабе правым боком. В целом это был крепкий добротный дом с толстыми стенами, высоким фундаментом, большим чердаком на случай, если, как выразилась Ханджи, «море будет настаивать на правах». Небольшие окошки пропускали маловато света, зато наглухо закрывались плотными ставнями, не оставалось ни щелочки, в которую мог бы влезть холодный ветер зимой, так что он просто беспомощно бился о стену, а комнаты, согретые отведенной от печки системой воздуховода, были по-настоящему теплыми. Была в доме и кухня, но летом ею почти не пользовались, а ходили в «летнюю» — Нанабу это позабавило, юг же, лето шесть месяцев, а то и дольше — каменный флигель с печкой во дворе. И была ещё маленькая комнатка без окошка, зато с полкой для лампы — электричество, в общем-то, проведено, но в том и дело, что «в общем-то» и масляные лампы были в ходу. В комнатке, как пояснила Саша, мылись зимой. Там стояли тазы, ковшики и даже сосновая кадка, из которой ополаскивались после мытья, и запах стоял удивительный. А вот летом мылись на улице, в небольшой будочке сразу за флигелем летней кухни. Венчал будочку большой железный бак, в который натаскивали, поднимаясь по приставной лестнице, воду ведрами, а солнце довершало работу, нагревая воду порою чуть ни до кипятка. — Мальчики, я надеюсь, носят? — сказала Нанаба, когда Саша разъяснила ей, где она может помыться. — Ну чего, — удивилась Саша, — Микаса тоже, она ещё и быстрей натаскает, чем Эрен и Жан вместе. Те больше друг на друга орут, чем работу делают. Воду, сказали, с утра уже наносили, ждали же их назад. Вчера беспокоились, призналась Саша. Майк-то и сам выплывет, и лодку спасет, но море есть море — страшно. Сама она моря как будто и вправду побаивалась, с поволокой в глазах смотрела на приморские горы. Нанабу определили в комнату к Майку. Это было неловко, и она на него косилась, не скажет ли чего, всё-таки дети в доме, причем не маленькие, а подростки, понимают же всё, да и в таких ли она с ним отношениях, но Майк только широко указал рукой: располагайся, Саша всё покажет, а мне надо отлучиться ненадолго. И оба пропали с Ханджи, бросив её на вежливую, чуть суетливую девочку Сашу. — Ну, — сказала Саша, когда они миновали закрытую комнату Ханджи и остановились у дальней, Майковой, — тут вот. Нанаба её поблагодарила и отослала во двор. Во дворе, воспользовавшись свободным от рыбалки днем, ребята чинили сеть, растянув её на вбитых в песок колышках. Саша кивнула и юркнула прочь, и никого больше не осталось в доме, кроме Нанабы. Сначала она так думала, а потом услышала тихие-тихие голоса, мужской и женский. Бесшумно ступая, Нанаба вернулась в конец коридора, к лестнице на чердак: так и есть, говорят там, вот куда делись взрослые. Нанаба машинально стиснула медальон в кулаке. Прячутся? «Жена?» — всплыло в памяти. «Подруга». Дура! Нет, не её это дело. Ханджи ездила по делам, им, наверное, есть, что об этих делах обсудить, и вот это точно Нанабы не касается. Ей помогли, стоит отблагодарить хотя бы несованием длинного носа куда не следует. Солнце поднялось высоко, и вода в самом деле почти обжигала, но смыть с кожи и волос соль было приятно. Нанаба намылила голову второй раз и повернула вентиль, струйки воды будто перекусило что-то в недрах лейки, только падали редкие капли. Она тут не одна, воду надо экономить, тем более детский труд. Во дворе галдели, особенно выделялся голос Эрена, его Нанаба уже хорошо различала среди остальных: самый громкий, даже яростный, он запросто перекрикивал Жана, который быстрей выдыхался и, чувствуя это, первым же лез в драку, чтобы делом оставить за собой последнее слово. Сейчас, вроде, не дрались, переругивались, но в разговор вклинился третий голос, кажется, Армина, и ссора затухла, не успев разгореться. Вода, едва повернулся вентиль, полилась Нанабе на волосы и заглушила все звуки, кроме шипения мыла и частого мокрого стука капель о дощатый поддон. Нанаба задрала голову, подставляя горло, отжала волосы и вдруг остро почувствовала, как сильно она не выспалась. Ночь выдалась отличная, лучшая из ночей, но почти без сна: Нанаба уснула перед самым рассветом и спала совсем недолго (а Майк, похоже, и вовсе не спал). Прилично ли прикорнуть в его комнате хоть на час или идти к себе? Она вернулась в дом, зевая, но Майк с Ханджи всё ещё был наверху, и лезть к ним, чтобы спросить, может ли она поспать здесь днем, было и невежливо, и глупо. В комнате Майка царил полумрак. Тщательно застеленная кровать занимала чуть не половину комнаты, а ещё четверть отнимал у пространства втиснутый в угол двустворчатый шкаф. В другом углу, под окном, стоял стол и задвинутый под него стул с высокой спинкой. Чисто, скромно, все вещи на местах. Простая солдатская комната. Мокрые полотенца, наверное, вешали во дворе, но где именно, Нанаба не знала, спросить не подумала, а возвращаться теперь было лень. Она расправила на стуле то, которое ей выдала Саша. Свисающая на плечах рубашка Майка — «возьми там, — сказал он, прежде чем удалиться, — в шкафу, справа, что найдешь» — липла к влажной спине, а с волос всё ещё капало. Нанаба сняла мокрое полотенце со спинки и вытерла их, вороша во все стороны. Глаза слипались. Она зевнула так, что щелкнула челюсть. Под расправленным, без морщинки, покрывалом, пряталась свежая постель. Простой некрашеный хлопок, грубовато простроченный на швах. Нанаба наклонилась, понюхала подушку (вспомнилась привычка Майка, и она улыбнулась, он странный, странный, но очень хороший). Подушка пахла его волосами. Запах запомнился, въелся в ноздри, когда они прижались друг другу так крепко, что казалось тогда — не разъединятся уже. Пах Майк морем, рыбой и самим собой: взрослым мужчиной, живущим тяжким трудом. На подушку капнуло, и капля тут же растеклась неровным пятном. Так дело не пойдет, решила Нанаба, разогнувшись. Есть у него полотенца? Надо бросить на подушку, потому что всё, решила, спать она ляжет здесь, не дойдет до своей съемной комнаты, вырубится по дороге. Между столом и кроватью каким-то чудом была втиснута тумбочка, но туда ей, в отличие от шкафа, лазать не разрешали, так что искать полотенце Нанаба сунулась именно в шкаф. На перекладине висели рубашки, несколько брюк, даже вполне приличный костюм. Вот уж этого она точно увидеть не ожидала. Зачем рыбаку костюм? Ну да мало ли, её ли дело? У неё самой есть бархатное платье и пара дорогущих чулок, хотя, казалось бы, простая госпитальная сестра, на кой ей? А вот был случай — купила. На полках лежали стопками вещи попроще. Штопаные рубахи, нательное белье. Нанаба осторожно тронула его пальцами, внизу живота налилось и запульсировало. Она оглянулась на дверь, опасаясь, что кто-то сейчас войдет и застанет её за этим непотребством: как она копошится в мужских кальсонах и облизывает при этом губы, словно за каждой сложенной ширинкой прячется член. Большой член. С крупной, почти не прикрытой плотью головкой. С трудом отогнав видения, Нанаба полезла исследовать другие полки. Ну не может он жить без личного полотенца! На нижней полке лежали угол к углу сложенные портянки и десяток пар носков. На второй — зимние вещи, пара теплых свитеров с высоким горлом, шарф, плотно свернутые рулоном штаны на меху. Остались, наверное, с прошлый лет, здесь-то ему зачем, не бывает здесь таких зим, чтобы задница по-настоящему мерзла. Полотенца она нашла на самом верху. Высокий шкаф как нарочно прятал искомое, и Нанабе пришлось подниматься на носочки, схватившись за край полки, и едва ли не подтягиваться, чтобы достать. С самого края лежало не полотенце, а полотенечко, слишком маленькое, чтобы нормально накрыть подушку, но дальше, ближе к стенке, были ещё, только Нанаба доставала лишь самыми кончиками пальцев. Ну же, шипела она, щипля воздух в попытке ухватить краешек, давай, давай. Пальцы ног затекли, устав держать вес тела, Нанаба крепче стиснула ребро полки и подпрыгнула, чтобы выхватить полотенце в долю секунды. Таков был план, но шкаф был не новый, и полка подвела, глухо крякнув и встав углом, когда подломились крепления, а вместе с ней крякнуло ещё что-то и зашуршало так, как полотенца шуршать не могут. Накренившись, полка освободила тайник за стенкой шкафа, и Нанаба строго сказала себе: не лезь! Не лезь, мать твою, поставь полку, как была, возьми это чертово полотенце и ложись спать на два часа минимум. Но руки уже переставляли стул. За дверью стояла тишина. Стул скрипнул, когда Нанаба на него влезла. Полотенца съехали к наклоненному краю полки, она отодвинула их. Сзади, там, где должна была быть толстая доска задней стенки, встала уголком, будто заложенная пальцем обложка книги, точь-в-точь такого же цвета фанерная планка. Нанаба сунула пальцы в чернеющую щель, и они ткнулись в сухое и шершавое — бумага, грубая коричневая бумага, из которой сложен большой самодельный конверт. Уговаривать себя не лезть, уже смысла не было, остановить своё любопытство — наглость, неслыханное хамство и попрание всех законов гостевания — Нанаба всё равно не могла. Конверт не был заклеен, уголок, шурша, отодвинулся, и на полотенце, прямо на уровне глаз, выскользнули серые прямоугольнички плотной бумаги: удостоверения личности. С печатями. С подписями. Настоящие. Или… как настоящие. Нанаба сложила их стопкой, просмотрела один за другим, одновременно вслушиваясь: не шаги ли это? Нет, это ветер тревожит яблоню, и она шуршит веточками о карниз. Нанаба сосчитала, быстро перебирая большим пальцем правой руки, как пересчитывают карты в колоде, карточек оказалось десять: восемь с мужскими, ни о чем не говорящими ей именами и два с женскими. Пахли они бумажной пылью и чернилами. Ни пятнышка, ни отпечатка плохо вытертых пальцев, ни капельки крови, как если бы… Если бы это были чужие — мертвых солдат. Потому что на каждой карточке в левом углу красовался фиолетовый ромбик: штемпель армии Марли. А на двух, зеленой краской, стоял поверх фиолетового ещё один — знак командирского звания. И тут она услышала гул. Будто тысяча ос поднялась над своими гнездами и закрыла небо. Гул и легкая дымка перед глазами. —…Нанаба? — послышалось совсем рядышком. — Нанаба, я принес чемодан. Майк сказал всё забрать, я забрал. Хозяйка сказала, твоего ничего не осталось. Я её знаю, это Бруна, чужого она бы не взяла, но за завтрашний день деньги не вернет, потому что вы договаривались. Вот. Мальчишка Эрен стоял, крепко стиснув обеими руками ручку её чемодана. Стоял он точно на пороге Майковой комнаты, за ним, медленно, будто желая стукнуть в спину исподтишка, закрывалась дверь. Сама Нанаба стояла перед ним, как если бы услышала, что в дверь постучали и поднялась навстречу. Она медленно поглядела вбок. Дверца шкафа была там, где ей положено быть — впритирку к другой дверце, задвинутый под стол стул украшало расправленное на спинке мокрое полотенце. Она обернулась к Эрену. — Ты спала? — спросил тот, даже не пытаясь понизить голос. Ну даже если спала, теперь-то не спит, так зачем шептать? — Извини. Майк сказал забрать и принести. Я принес. — А сам… — начала Нанаба, и поняла, что в горле так сухо, словно туда, как в сырые ботинки, напихали газет, попыталась сглотнуть, но слюны не было. — Сам он где? — К Дику пошел. Мы через него рыбу продаем, позавчера продали марлина. Майк пошел за деньгами, нам Дик не отдает. Даже Армину. Правильно делает, хотела сказать Нанаба, но не стала. Не её дело. «Не её дело», это она себе уже говорила. Когда? Эрен стоял и держал чемодан в руках, Нанаба опомнилась. — Спасибо! Я забрала бы сама, ты не должен был, но спасибо. Эрен, да? — Да, — ответил он и выпрямил спину. — Эрен Йегер. Я спала, объяснила себе Нанаба, закрыв за ним дверь. Ручка чемодана была скользкой от пота, она оставила его возле шкафа. Память вернулась: она нашла документы в тайнике в шкафу. Перебирала их, видела штемпели, а потом… Между прямоугольными карточками из картона и зелеными глазами мальчика Эрена разверзлась туманная пропасть. Поборов желание сесть, Нанаба подошла к шкафу. Дверца отрылась без скрипа, верхняя полка стояла ровно, на ней, аккуратно сложенные, лежали полотенца. Нанаба встала на цыпочки, взяла крайнее кончиками пальцев. Полотенце было маленькое, как и раньше. Она осторожно поправила край. Тщательно отряхнула волосы и легла, но сон так и не пришел. Майк вернулся через час, заглянул в комнату и вошел, ступая удивительно тихо для человека его размеров. Нанаба лежала с закрытыми глазами, и вслушивалась, как он останавливается у стола, выдвигает ящик, задвигает назад, подходит к кровати. — Не спишь. — По ресницам понял? Мама всегда вычисляла, что они с братом не спят в обед, говорила, что по ресницам, у спящих так не дрожат. — Нет, — сказал Майк, — по запаху. Нанаба улыбнулась и подвинулась к стенке. Майк повозился, разуваясь, и туго набитый матрас прогнулся под ним, пальцы ног Нанабы уперлись в его щиколотки. Она, наконец, поглядела на него, но он смотрел на чемодан у шкафа. Очень одобрительно смотрел. — Если не нравится здесь, есть место в комнате у девчонок или чердак, но на чердаке сейчас жарко. Я могу туда перебраться. Нанаба положила голову ему на плечо, тронула пальцами подбородок. Бородка у Майка была мягкая на ощупь, пахло от него мылом, и она понадеялась, что ему хватило теплой воды. — Оставайся, — разрешила она, — это же твоя комната. У тебя очень уютно. Майк издал короткий звук, будто в груди зародился смешок, но он его подавил. Возле него, большого и теплого, было спокойно. Нанаба потерлась о его шею лбом. Давненько не бывало ей так спокойно. Может быть, ещё дома, когда был жив папа. Не за этим ли странная и пугающая её способность привела Нанабу сюда? Не за Майком ли? Она поглядела на него из-под ресниц. Нет, он не спаситель, это ясно, как день. Он бывший военный, неудавшийся революционер, узник военного лагеря, рыбак, в конце концов, но не спаситель Элдии, хоть как на него не смотри. Давай, настойчиво сказала себе Нанаба, договаривай перечень до конца: рыбак и мастер по фальшивым документам или, как минимум, хранитель, потому что невозможно жить и не знать, что хранится за стенкой в твоем шкафу. Он знает, просто не думал, что Нанаба найдет. Тем более так сразу. Он не поверил в её способности, в то, что делает бабушкин медальон. Он не верит, что Элдии предназначен спаситель и это значит?.. Значит, что в графе «революционер» можно заменить прилагательное на «упорный». Что он рассказывал о Ханджи? Она химичка? Хорошему химику сделать краску для штемпеля — раз плюнуть. Нанаба-то знает, с ней вместе учились аптекари. Майк поглаживал её по плечу. Ты дурак, подумала Нанаба почти отчаянно. Если это всё правда, то ты дурак, каких свет не видывал. И ты, и твоя подруга. Отчего у неё недостает глаза: выжгли в марлийском лагере или выбили ружейным дулом, или выковыряли, пытая? И мало вам? Нанабе вот по горло хватило. Она подумала так, но всё равно прижалась к Майкову боку тесней. Он наклонился, поцеловал её в обгоревший и уже начавший шелушиться нос, в щеку, в губы и шепнул: — Поспи. Останься здесь хоть на какое-то время. Ты мне понравилась. Нанаба хотела ответить или легонько пнуть его, но не сделав ни того, ни другого, уснула. Дети играли в покер, Нанаба чистила креветки и поглядывала на них искоса. Играли не на деньги, откуда бы они их взяли. Хотя Майк выдавал каждому за работу, но одни, как Конни и Саша, тут же их растранжиривали на сладости и всякую ерунду, а другие, как Армин и Жан, откладывали на книги, на нарядную одежду и просто, вдруг пригодятся. Но играли и не на желания, как подумала Нанаба сначала. Играли на обязанности по дому. Эрен проиграл уже дважды и два следующих дня должен был выметать из дома песок. Нанаба ему посочувствовала, и Микаса, кажется, тоже. Она попытается ему помогать, Эрен раскричится и распсихуется, Майк придет на шум наводить порядки. Такая тут жизнь. Чайки покачивались на волнах, как городские отдыхающие, беззаботные и беспечные. Нанаба следила глазами, как их относило к дальним утесам, а они не сопротивлялись течению. Так и она сама, подчинившись невидимому течению жизни, осталась здесь. Вот уже целых пять дней. Её не гнали и даже не спрашивали, когда уедет. И Нанаба себя не спрашивала. Чувство, приведшее её сюда, не отступало. Чувство, что где-то здесь она должна исполнить свой долг, главный долг свой жизни и многих поколений женщин её семьи. Иначе почему она потеряла медальон именно здесь и именно здесь нашла? Почему столкнулась именно с этой — ну, пусть будет — семьей? Потому что так предначертано. И это знает не только она. Ханджи, которая могла бы высказаться против, потому что какого черта — посторонний человек в доме, в доме, где она каждый день проводит на чердаке, а оттуда иногда тянет… непонятно конкретно чем, но запах химической лаборатории Нанаба узнала бы из сотни запахов. Ханджи не возражала, потому что видела её медальон. Нанаба хотела бы поговорить с ней об этом, но не знала, с чего начать. То, что она с такой легкостью рассказала Майку, там, на острове, ночью, когда слова выпрыгивали на язык сами, было так трудно озвучить здесь. Да что там озвучить, почти нельзя подобрать! Но самого знания, что она пришлась ко двору, Нанабе было достаточно.