Сквозь узкое горлышко песочных часов

За столом резко, на высокой ноте, вскрикнул Эрен и победно вскинул руки. — Да! Ты драишь лодку! Микаса с легкой улыбкой сгребла свои карты и бросила в общую кучу. Проиграла. Нанаба уверена была — поддалась. Армин утешительно положил руку на её локоть и что-то шепнул, наверное, что-нибудь вроде: я тебе помогу. Микаса ему кивнула и поднялась из-за стола. Говорила она очень мало. Нанаба за все пять дней слышала её голос считанные разы. Держалась спокойно и свободно, но всегда будто бы сбоку. Если Сашу было слышно с раннего утра, когда Майк — бесшумно, но Нанаба всё равно просыпалась и хватала его за плечо, чтобы поцеловать — поднимался на промысел, то Микаса молча делала, что от неё требовалось: чистила сковородки, носила воду, помогала на кухне. Спросишь что-то — ответит, не спросишь — сама слова не вымолвит. Снова зашелестели и зашлепали по столу карты. Микаса не ждала следующей раздачи, выбралась из-за придвинутой к столу лавки и, по дуге обогнув Нанабу с креветками, ушла на пляж. Нанаба проследила, как её фигурка в красной рубашке удаляется по кромке берега в сторону торчавших из моря, скругленных волнами валунов, быстро дочистила остатки и поднялась. В летней кухне стоял адский жар, а Майк, раздевшись до пояса и нацепив фартук на голое тело, колдовал над парящим котелком. Сегодня в меню похлебка с грибами. Утром с рынка Эрен и Армин вернулись счастливые и с полным ведерком лесных грибов. Это всё были не морские, не рыбацкие дети и им, Нанаба догадывалась, порой до смерти надоедала рыба, и хотелось чего угодно, только не этот кладезь йода и фтора на завтрак, обед и ужин. Дик, сообщили мальчишки, ездил за перевал, в дальний лес, и оттуда привез грибы. Вот продает. Они сразу решили брать всё, что осталось, жалко не пришли раньше, купили б больше. Ханджи, которой всё это и сообщили, позвала Майка и, непонятно от чего веселясь, спросила, понимает ли он в грибах. Как оказалось, оба взрослых, хотя и выучившихся простой рыбацкой жизни, были всё же исконными горожанами, и если в рыбе за годы, проведенные у моря, Майк начал соображать, то с грибами дело обстояло похуже, а вернее — никак. — Потравимся, — вынес он свой вердикт. — Зачем? — удивилась Нанаба, сунувшись мимо него в корзинку, высыпала содержимое на расстеленный на столе кусок брезента, и провела тщательную проверку. — Все съедобные. Можно пожарить, можно суп сварить. Решили, что если жарить, то грибы потеряют в массе и никто не наестся, так что будет суп. И жареные креветки, потому что сегодня отличный улов и даже думать нечего распродать хоть половину. Нанаба, как дежурная помощница по кухне (её не спрашивали и не думали, удобно ли так обращаться с гостями, а просто поставили перед фактом, что и она тоже что-то должна тут делать, например, мести пол или помогать дежурному кашевару) вызвалась очищать нежное креветочное мясо от панцирей, не подозревая, что это, мягко говоря, муторная и неприятная для пальцев работа. Майк глянул на неё, задержал взгляд и вернулся к лежавшей на доске моркови. Показал локтем занятой ножом руки, куда поставить миску. Куда выбрасывать отходы Нанаба уже знала. От котелка поднимался густой белый пар, под ним трещали от жара древесные угли, пахло грибами, майораном и немного тимьяном. В травах, как Нанаба уже имела возможность убедиться, у моря знали толк. Спина Майка лоснилась от пота, и от этого каждая мышца так отчетливо проступала под бронзовой кожей, словно это был не живой человек, а рисунок в учебнике анатомии. Нанаба шагнула от прохлады дверного проема ближе к жару печки и, сунув руки Майку под локти, сцепила их в замок поверх намокшего от пара и пота фартука. Лбом уперлась между лопатками и вдохнула. Внутри, от сочленения бедер к самому горлу, поднялась щекочущая волна и покатилась обратно. Нанаба прижалась крепче, Майк прекратил резать морковку и чуть повернул голову, так, что она могла видеть его подбородок, нос, щеку в капельках пота и уголок губ: Майк улыбался. Той улыбкой, какой никогда не улыбался детям или при детях. Нанаба переступила ногами, чувствуя, как следом за первой поднимается вторая волна: он улыбался так для неё, эта улыбка значила что-то особенное. Обещала. — Потерпишь? — спросил Майк тихо. — Мне надо закончить с ужином, иначе они меня самого сожрут. — Нужна помощь? — Я справляюсь, — заверил Майк. Помогать, на самом деле, можно было только снаружи, внутри флигеля летней кухни спокойно помещались трое ребят, но когда тут кухарил Майк, места на двоих не хватало. — Через полчаса будем есть, скажи этим охламонам, пусть кончают играть и накрывают уже на стол. Нагретый закатный ветер встретил Нанабу, как райские опахала. Рубаха прилипла к спине и груди, она отлепила её пальцами, но ткань тут же пристала снова. — Ужин через полчаса, — сообщила она, проходя мимо стола, как раз попав в короткую паузу между недоброй шуткой Эрена и обиженным воплем Жана. — Майк велит накрывать на стол. Крик перешел в невнятный гул и бубнеж и зашелестели собираемые чьей-то рукой карты. Нанаба на ходу расстегнула несколько пуговиц и пустила ветерок под рубашку к влажному животу. Народу на пляже почти не было. Все двери рыбацких домов выходили на море, и сейчас, занавешенные истрепанными кусками тюлей, зияли, как белые рты. Из каждого двора звенела посуда, ужинали здесь так же синхронно, как завтракали, и Нанаба в очередной раз почувствовала, какой слаженный здесь распорядок и как подчинен он морю, рыбацкому режиму. Зайдет солнце, зажгутся фонари, но задолго до полуночи их погасят. На всем видимом побережье будет мерцать только полная в эту неделю луна да маяк, возвышающийся на горе за утесом. Тем самым, с гладкими, как коленки великана, валунами. Микаса почти дошла до них, когда Нанаба её догнала. — Не помешаю? Микаса пожала плечами. Не вежливо, а с выражением: «побережье мне не принадлежит, будь, где хочешь». Эта девочка словно бы умела быть в одиночестве и среди остальных, такой отстраненный, погруженный в себя у неё порой бывал взгляд, и именно она уходила зачем-то закатами прогуляться. Не каждый день, но три из пяти Нанабой здесь проведенных. Ветер налетел и растрепал полы рубашки, взъерошил Микасе смоляные волосы, и она пригладила их рукой. Угловатым жестом подростка, уже не детским. Именно она выглядела среди детей самой взрослой, хотя Майк утверждал, что все они более-менее ровесники, так сложилось, а Микаса выглядит старше, во-первых, из-за азиатской крови, благодаря которой её глаза почти такие же темные, как волосы, а во-вторых, из-за природной серьезности. — Но не обманывайся этим, — сказал Майк, когда они сидели позавчера на песке и смотрели на вечернее море в пятнышках отраженных звезд. — Она серьезная, но она такой же ребенок, как все они, и так же нуждается в ласке. — И, помолчав, добавил: — А может и больше. Сам он детям ласки не додавал. Старался по-своему, это было заметно, но на всех его не хватало, да и порой как-то неловко уже, подмечала Нанаба, проявлять к ним, не малышам, теплоту. Мальчишки жались к Майку, как ко взрослому мужчине, примеру для подражания, но легкие, почти случайные касания к волосам и плечам — всё, что перепадало им, если не считать периодических подзатыльников, которых Майк не чурался. С девочками было ещё сложней. Ни Сашу, ни Микасу он не то что не бил, а даже и не повышал голоса, разве что смотрел долго и строго, когда Саша — обычно в компании с другом Конни, с которым они были не разлей вода — начинала чудить. Микаса, Нанаба помнила, тоже жертва войны, как все они. Такая же, да не такая. Её история не шла из головы, контрастная на фоне других, выбивающаяся, и оттого особенно страшная. Несмотря на то, что именно у неё, одной из всех, если не считать уехавшую с сестрой Хисторию, был родственник, с которым она виделась и общалась. Дядя. Майк говорил, они иногда приезжают, Леви и Эрвин. Где селятся в такой тесноте? На чердаке, конечно же. Других мест нет. Но когда дядюшка Леви приезжал последний раз и когда приедет опять, и дополнял ли он воспитание племянницы родственной теплотой — неизвестно. Была, конечно же, ещё Ханджи, но та как будто просто соседствовала. Её, с изумлением поняла Нанаба на второй день, даже домашними делами не нагружали: ни уборкой, ни готовкой, не говоря уже о рыбалке. Она проводила дни на чердаке, а на третий день и вовсе пропала, вернулась только к самому вечеру. Нанабе до ужаса любопытно было узнать, чем она, по официальной версии, занимается, но так и не нашла подходящего повода, чтобы спросить. Солнце опустилось в воду наполовину, но песок ещё не начал остывать, и было приятно шагать по нему босыми ногами, греясь после холодных брызг волн, разбивающихся о прибрежные камни. Здесь, ближе к гористому утесу, камней попадалось всё больше. Сюда по утрам бегали за крабами те из детей, чья очередь была оставаться дома и досыпать своё. Из всех, однако, засоней был только Жан, остальные уже с рассветом находили себе тучу неотложных дел. Микаса, обогнав Нанабу на добрый десяток шагов, присела на корточки, сунула руку в песок, и тот поглотил её кисть, как затаившееся чудовище. Море вымыло ямку, догадалась Нанаба, и вода тут же заполнила пустое место. Микаса покрутила там рукой, поднялась, отряхнула пальцы от мокрого песка и пошла дальше. Не оглядываясь, не объясняя. Присела около следующей горки камней — они теснились, обкатанные волнами, как природные башенки, слишком хрупкие, чтобы на них можно было забраться человеку, зато их, как наблюдательные пункты, использовали бакланы и чайки, — но и там ничего нужного Микасе не оказалось. Солнце опускалось в море так быстро, будто таяло в нем. Здесь, на юге, необычайно долгие дни, но темнота наваливается так быстро, словно бы небо накрывают дырявой простыней, сквозь которую еле-еле просвечивает рассоединенный на звездочки свет. На берегу, увидела Нанаба, оглянувшись через плечо, один за другим зажигались во дворах фонари. В их дворе — она так и подумала «в нашем» — уже наверняка накрыли на стол и снуют, едва не сшибая друг друга, перед дверями кухни, а Саша утащила пяток креветок прямо со сковородки, обжигаясь чесночным маслом, за что была ругана. — К ужину опоздаем, — сказала Нанаба самым свободным тоном. Микаса, которая снова сидела и копалась в песке, не ответила. — Что-то ищешь? Я могу помочь. Микаса покачала головой и пошла дальше, к следующему валуну. Да что же ты будешь делать! За пять дней Нанаба поболтала со всеми. Чинила сеть с Жаном, вместе с Конни заливала смолой трещину в весле, с обоими с удовольствием потрудилась и после обоих ушла в душ, якобы вымыться, а на деле поплакать. И если Жан всем сердцем, хотя и прятал это, загораживаясь плечом и отворачиваясь, когда рассказывал свою немудреную историю, надеялся найти маму («Ты ела утром омлет? Это мамин, то есть, она такой готовила дома»), то Конни знал стопроцентно, что маму ему никогда не увидеть. Что он один на всем свете. «Ну, не один, у меня есть Сашка. И остальные. И Майк нас не бросит, он обещал, а он честный мужик». С Сашей они ходили на рынок с большой корзиной и там накупили овощей к столу. Выше, дальше от моря, где кончались пески и начинался чернозем, местные трудились на огородах. Всё как в древние времена: если не рыбаки, то земледельцы. Нанаба рассказала, что и сама она из фермерской семьи, Саша оживилась, залопотала, сбиваясь, что очень хотела посадить хотя бы пару грядок капусты, а лучше завести хоть небольшой курятник и ещё кроликов, они занимают не много места, но Майк запретил: курам нужно зерно, кроликам трава, а значит, надо ходить далеко, на поля, под самые горы, и тратить на это уйму времени. Ради пары кило мяса! Говоря эти «пара кило», Саша плотоядно облизывалась. — Я бы охотилась, — сообщила она, — но Майк говорит рыбачить. Авторитет Майка для Саши был настолько непререкаем, что Нанабе, пока не выяснилась причина, смутно думалось, что девчонка в него просто-напросто восторженно-детски влюблена. Всё оказалось тоньше. — Он чует, — пояснила Саша. — Что? Чует? — Ну да. Он тебя нюхал? Он всех нюхает. Майк только с виду рыбак, а на деле настоящий охотник, — и покивала головой, подчеркивая глубокую мысль, которая для Нанабы оказалась слишком уж глубока. Чует. Как это понимать? Все дети отнеслись к ней спокойно. Не прятались настороженно и не смотрели из-под бровей, пускали её в свою повседневность и свои разговоры, делили с ней труд (попытались даже спихивать, но Майк пресек). Дальше всех пошел, пожалуй, умничка Армин. Все дети с осени по весну ходили в местную школу (зимой, как пояснила Ханджи, не всегда, потому что бывают сели и размывает дорогу), но сказать, что в доме есть школьник, можно было только по Армину. Именно над его кроватью висели полки, а на полках стояли книги. Книги лежали в засунутых под кровать ящиках, книги лежали под набитым соломой матрасом. У Армина же хранились чернила и перьевые ручки, карандаши и бумага. Словом, он был мозг этой их разношерстной компании, и именно он удивил Нанабу больше других. Удивил неожиданной, какой-то несочетающейся с его общей серьезностью детской чертой: Армин собирал ракушки. Когда они проболтали с Нанабой добрых полтора часа, начищая котелки и сковородки, за которые взялись после мытья обеденной посуды, и Нанаба рассказала ему о себе, где жила, что видела, он, хитро жмурясь, поманил её за собой в дом. В комнате мальчишек царили тишина и пустота, Эрен и Конни развешивали на сушку рыбу, Жан ушел с Майком в поселок. Армин присел, и как вот теперь Микаса, сунул руку между матрасом и остовом кровати. Нанаба успела решить, что у него там какая-то особо ценная книга, но Армин достал коробку, добротную, с плотно подогнанной крышкой, размером с ящичек для мелкокалиберных патронов, ещё раз поглядел на Нанабу и, убедившись, что ей можно довериться, откинул крышку. Да, мальчик Армин собирал ракушки. Какие-то особенные, перламутровые, идеально целые. Они лежали на затянутой красным шелком подушечке, и совсем не походили на бесплатные дары моря. Они мерцали, как драгоценности, и Армин с такой любовью на них смотрел, что у Нанабы на долю секунды екнуло сердце: может, это и есть драгоценности? Но это были ракушки. Простые ракушки, пусть и очень красивые. Она не нашла ничего лучше, чем, налюбовавшись и расспросив как и когда каждая из них у него оказалась, поцеловать бледный мальчишеский лоб, а в груди трепетала надежда: вдруг это он? Он. Потому что не просто так она, Нанаба, здесь оказалась, и не просто так задержалась именно в этом доме, именно с этими людьми. Кто-то из них — спаситель Элдии? Мифический герой, в которого, кажется, верит она одна. Но если это и был Армин, ничто в Нанабе не екнуло и не отозвалось, и она опустила потянувшуюся к медальону руку. И теперь рука потянулась тоже, но только чтобы застегнуть рубашку, здесь, у камней, было куда прохладнее, да и солнце почти совсем село. Вряд ли это Микаса. Нет, никто не сказал, что спаситель — это обязательно не спасительница, но что-то так яростно противилось этой мысли, что даже пульсировало в висках. Нет, вряд ли это Микаса, но Нанаба должна — должна поговорить с ними всеми. — В твоем возрасте, — сказала Нанаба, сунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, — я уходила погулять в лес, у меня даже была своя поляна. — Микаса подняла голову и посмотрела на неё без особой заинтересованности, но Нанаба продолжала: — Мы жили на ферме, у родителей было большое хозяйство, огород, скот, кругом, в основном, поля. Я с запада, из окрестностей Нидли, — пояснила она, — там мало гор. Зато лесов много. И вот я сбегала туда, знала тропки. А на поляне давно, ещё до моего, наверно, рождения, повалило старое дерево, огромное, по нему можно было ходить, лежать на нем с книжкой. И как-то, чтобы книжку с собой не таскать, я додумалась спрятать её в дупло в этом самом дереве. Обернула старой рубашкой и засунула прямо, — она показала руками, будто что-то раздвинула, — туда. И книжка пропала. Микаса поднялась и отряхивала мокрый песок с пальцев, глядя уже не так равнодушно. — Пропала? — переспросила она. — В лесу? — Именно! В лесу. Из дупла. Ну даже если бы добрались до неё короеды, то, наверное, не сточили бы за день или два подчистую. С тех пор я только и делала, что искала книжку. Чего только не предполагала, от «утащили белки» до «провалилась во временную дыру». Микаса оторвала подбородок от груди и, наконец, подняла и голову. — Временную дыру? — Есть такая теория, что время не линейно, а циклично, и как бы сворачивается в спираль, и между этими условными кольцами могут оказаться прорехи, в которые могут угодить предметы и даже люди. Нанаба осеклась. В её голове, голове взрослого человека, начитанного и пообщавшегося за жизнь с умными и знающими людьми, всё звучало довольно просто, но только уже сказав то, что сказала, она задумалась, сумеет ли объяснить это девочке пятнадцати лет. — Я тебя поняла, — сказала Микаса. — Армин читал об этом в прошлом году. Но это неправда. — Неправда? Что, интересно, читал мальчик Армин? У него среди учебников много художественной литературы, может быть, и фантастика, она популярна в последние годы, броские обложки так и мелькают на торговых лотках. Если ему правда привозят книжки из города, то, наверное, такое он читал хотя бы из любопытства. — Неправда про эти дыры, — ответила Микаса, присаживаясь у следующего камня, ногами в воде. — Если бы это было правдой, можно было бы возвращаться назад, а так не бывает. Эрен сразу так и сказал. — Они с Армином из-за этого не поссорились? — Немножко. Впервые за вечер на лице Микасы появилось что-то похожее на улыбку. Подобрели глаза. Не нужно было феноменальной наблюдательности, чтобы заметить: с этими двумя у Микасы были особые отношения. С ними она делила любую работу, их слушала, с ними смеялась. С ними, а особенно с Эреном. Оказалось — это Майк рассказал ей вчера, когда готовились ко сну — Эрен с Микасой знали друг друга раньше, в той, нормальной жизни. До всего. — Гриша Йегер — врач. Принимал пациентов из Шиганшины и окрестностей, иногда брал с собой сына, уж не знаю с какими целями, так что Эрен для Микасы вроде ниточки, соединяющей с прошлым, знаешь. Это важно, даже в их возрасте. И в самом деле, дети, хотя и дружные все вместе, держались тройками. Даже интересно, к какой компании принадлежала уехавшая Хистория. Не похоже, что к той, которую выбрала для себя Микаса, способная взглядом смутить и взрослого. Нанаба следовала за ней, наступая на её же следы. Небо, ещё минуту назад окрашенное малиновым, стремительно темнело. Бледные, как медузы, звезды, разгорались на небосклоне. — А мне жалко, что это выдумки, — призналась Нанаба. И тут Микаса по-настоящему её поразила. Потом, размышляя об этом разговоре лежа в постели и слушая тихий храп Майка, Нанаба раз за разом прокручивала эту минуту, пытаясь выцепить, что именно так её потрясло, пока не поняла наконец — это была позиция не ребенка, а взрослого, и не просто взрослого, а умудренного опытом. — Что было бы, — сказала Микаса, — если бы каждый стал возвращаться обратно и что-то под себя исправлять? — Пожалуй, — отозвалась Нанаба, совладав с изумлением, — ничего хорошего. — Да. Но Эрен так не считает. Он сказал, что если бы можно было возвращаться назад сколько угодно раз и точно знать, что делать, элдийцы давно были бы свободными. А раз никто такого до сих пор не сделал, то всё вранье. Наверное, правда. «Ты бы хотела? Вернуться». Нанаба прикусила себе язык, зубами, по-настоящему, чтобы не ляпнуть этого. Хотела бы девочка, на глазах у которой убили родителей, вернуться и всё исправить? Кем надо быть, чтобы о таком спрашивать? — Если бы я могла вернуться сквозь временную дыру, — сказала Микаса, и у Нанабы заныло сердце, прежде чем подскочить и быстро забиться от смеха, — я бы сказала Эрену, чтобы он не лез в воду на прошлой неделе. — А что случилось? — поинтересовалась Нанаба, прикрыв рот ладонью. — Да на медузу наступил. Так что с книжкой, так и не нашлась? — Не-а, но с годами я думаю, что её утащил брат. Чтоб поддразнить меня или ещё зачем-то, не знаю. Он запросто мог меня выследить. — У тебя есть брат? — кажется, теперь Микасе стало по-настоящему интересно. — Да, только брат у меня и есть. И ещё племянники. И тут Микаса сказала нечто, от чего сердце всё-таки ухнуло вниз и почти разорвалось: — Мама говорила, что будет братик. Доктор Йегер часто нас навещал. Он, правда, не говорил, кто будет, говорил, что это нельзя узнать, но мама откуда-то знала. — Мне жаль, — только и выдавила Нанаба. Микаса поднялась, и теперь была еле видна в отраженном от море свете звезд. Темнота накрыла горы и полосу берега. В руках она что-то держала, что-то белое. — У меня есть Эрен, — ответила Микаса на Нанабино сожаление. — Он особенный. — Правда? — Да. — А что это у тебя? Микаса протянула руку, на её ладони лежал неровный и продолговатый предмет, завивающийся спиралью будто бы внутрь себя. Ракушка. — Редко, но здесь можно найти ракушки после отлива. Когда прилив, это место заливает до самой горы, иногда выносит что-то красивое. — Можно мне посмотреть? Микаса кивнула, и Нанабе легла на ладонь холодная и мокрая раковина, чуть скользкая от водорослей. Нанаба счистила их большим пальцем. Ракушка, кажется, давно была нежилой, не хотелось бы выселить какого-нибудь несчастного рака-отшельника. Нет, подумала Нанаба, когда они возвращались, бок о бок шагая по остывшему песку, это не она, не спасительница Элдии, но если попросить её назвать среди этих детей особенную, то это определенно будет Микаса.