Сквозь узкое горлышко песочных часов

Днем позже, когда руки и голос перестали то и дело дрожать, Нанаба призналась себе: она в то утро подозревала: что-то произойдет, ещё до того, как открыла глаза. Когда стукнула крышка чердачной дверцы, но Майк ещё лежал рядом с ней, хотя уже бодрствовал. Он поднялся ещё тише обычного, и если бы Нанаба не проснулась за минуту до этого, то ничего не почувствовала бы. Никогда ещё не передвигался он так легко, как перышко, как пушинка. В комнате было ещё темно, рассвет даже не занимался, а по внутренним, встроенным в голову, как в приборную панель корабля, часам, Нанаба поняла, что ещё совсем не то время, когда пора выходить на промысел. Намного, намного раньше. Еле два часа за полночь. Майк вышел, и где-то далеко в доме, может быть, в мальчишеской комнате, раздался вдруг требовательный голос: «Куда так рано?». Эрен. Нанаба за неделю хорошо научилась различать их по голосам. Армин говорил тихо, Конни — звонко. Жана с Эреном она, может, и спутала бы, если б не интонации: Эрен всегда напирал. Если не упорствовал, то требовал, если не ругался, то шумно радовался. Майк ответил ему коротко — Нанаба ни слова не разобрала, но уж этот-то голос она бы узнала из тысячи, глубокий, низкий — и Эрен замолк, и всё в доме замолкло. Только минутой позже зашуршало у двери и звякнуло, словно несли ящик вина и чуть не выронили, перехватив за угол в последний момент. Майк опять сказал что-то, а в ответ ему раздался смешок — Ханджи. Потом дверь закрылась, и по песку раздались шаги, тяжеловатые, как Нанаба ходила, когда приходилось тащить из кладовой коробки со шприцами, а шприцы — металлические. Шаги сменились звуком более четким, который Нанаба узнала тоже: тащили лодку. Затем плеснула вода, опустились, поднялись и снова опустились весла, а Нанаба лежала в темноте, слушала это и уже знала: что-то будет. Тяжелый выдастся день. Когда Майк вернулся и лег, она сделала вид, что даже не просыпалась. Он был высокий и загорелый, этот марлийский солдат. Грозный квартет с винтовками наизготовку ещё только показался на склоне холма, а Нанаба уже видела — кто командир. Он. Брюнет с островатыми чертами темного от солнца лица, затянутый в форму, как богатая дама в корсет. Винтовку он держал за спиной, и ровная линия приклада подчеркивала совершенную выправку. В шаге от него, глядя поверх его головы на дом или на море — трудно было сказать из-за расстояния — шагал Майк. В спину ему упиралось дуло винтовки, но шел он твердо, будто не замечал этого и даже не беспокоился, что у державшего его на мушке солдата — невысокого паренька с коротким ежиком почти белых волос — дрогнет палец на спусковом крючке. Нанаба, которая как раз мыла сковороду на пороге летней кухни, поднялась на ноги. К ней, откуда ни возьмись, тут же прилипла Саша, а следом за ней Конни. Микаса, сидевшая до того на корточках перед натертой песком кастрюлей, вскочила и рванула за дом. Оттуда секунду спустя раздался вопль Эрена: «Что?! Как?!», и он сам выскочил, взлохмаченный и багровый, будто бежал не из-за дома, а с гор. — Всё нормально, — сказал Майк, приблизившись. Его тут же ткнули винтовочным дулом между лопаток, как бы напоминая, что он не пришел, а его привели: понял, чертов элдиец? Но Майк даже не повернул головы, он посмотрел на Нанабу в упор, и тут её посетили две мысли: во-первых, он облажался, что-то пошло не по плану и, по-хорошему, её не должно здесь быть, поэтому она должна просто помалкивать и держаться тише мыши, во-вторых, она здесь единственная взрослая среди перепуганных и набычившихся детей, которых, спустя минуту, рассадили за столом во дворе, так, чтобы видно было руки. Так и скомандовали: руки на стол. И все подчинились, даже Эрен и выведенный из дома вместе с Армином Жан. По случайности их с Эреном посадили друг напротив друга, и теперь они обменивались в кои-то веки не гневными, а растерянными взглядами. — Ты кто? — спросил капитан Нанабу — вблизи она рассмотрела нашивки на его кителе, — она покосилась на Майка, и тот легонько кивнул, за что получил очередной тычок в спину: не подведи. Капитан сощурился и рявкнул: — Отвечай! Вместо того чтобы дернуться от испуга, как, наверное, надо было, чтобы отстали, Нанаба стиснула челюсти так, что скрипнули зубы. Ей вспомнился Виктор Гнедич, хирург, с которым она служила во время восстания Парадиза, там, на перешейке. У Вика был револьвер, с которым он никогда не расставался, даже во сне и в операционной. Он-то и научил Нанабу стрелять, потому что оружия в войну хватает, а вот умение им пользоваться ещё нужно приобрести. Вика война разлучила с семьей. Все недели на перешейке он только и делал, что в любую свободную минуту слал письма во все точки полуострова, куда могла, спасаясь, отправиться с маленькой дочкой его жена, и в один из вечеров, когда Нанаба в очередной раз застала его, склонившимся над испещренным чернильными закорючками листом, он и сказал ей: — Всё бы отдал, чтобы их защитить, на что угодно пошел бы, кем угодно прикинулся. Нанаба присела к его столу, уперла локоть в столешницу, тронув чернильницу тканью серого от стирок халата. Она не знала тогда, что сказать, как утешить его. Сама переживала за брата. — Но лучше, — продолжил Вик, — если бы у меня была возможность не хитрить с теми, кто им угрожает, а просто от них избавиться. Нанаба кивнула. Вик поглядел на неё и горько улыбнулся. — А беда в том, — сказал он и сжал пальцы так крепко, что затрещал корпус пишущего пера, — что когда приходит такой момент, мы зачастую просто накладываем в штаны. Даже просто сохранить спокойствие перед лицом опасности трудно, не говоря уж о том, чтобы геройствовать. Запомни. Если настанет такой момент, а с нашей жизнью это случится обязательно, сохраняй спокойствие, даже если у тебя задница взмокла. Это их дезориентирует. Они, суки, питаются нашим страхом за себя и за тех, кого любим. Не корми их этим, Нанаба. И теперь, когда на неё с нескрываемым высокомерием смотрел этот красавец-капитан, спросивший тоном, не оставляющим разночтений: «кто ты, вошь?» Нанаба ему ответила: — Я Ханджи Зоэ. — И что ты здесь делаешь, Ханджи Зоэ? В этот раз на Майка она не смотрела, а глянула на детей, которые таращились на вооруженных марлийцев, и на лицах у всех было (у кого злое, у кого отчаянное, у кого почти обреченное): «вот опять». — Живу, — ответила Нанаба. — Сковороду чищу. Капитан смерил её тяжелым и долгим взглядом, будто увидел сквозь закатанные до колен брюки её белые хлопковые трусы, но Нанаба этот взгляд выдержала. — В поселке говорят, ты койки сдаешь? — обратился капитан к Майку. — У меня вон сколько ртов, — отозвался Майк. — Ещё и растут. И гнутый медяк не лишний. Сдаю, когда есть кому. Жила одна постоялица, вчера съехала. Медсестра из Нидли. Капитан опять поглядел на Нанабу, и она подумала: пялься, пусть хоть глаза вылезут. Она за эту неделю успела сгореть, облезть, как змея, — Саша с восторгом снимала с её спины длинные полоски прозрачной кожи, — и покрылась ровным коричневым загаром. Из-за бледности она обгорала мгновенно, это так, но и загар в неё въедался быстро и намертво. Не скажешь, что не целое лето провела под южным солнцем. — А в чем дело? — спросила Нанаба, понимая, что надо спросить. Потому что знать по какой причине в этот дом заявились солдаты она не должна. Думала, не ответит, но капитан ответил и с явным удовольствием: — Поступил сигнал, что обнаружена подпольная сепаратистская ставка. Майк усмехнулся в усы, Нанаба откликнулась: — А-а-а. Ну да, революционеров полные закрома. От стола, где сидели дети, раздались отрывистые смешки, и капитан прикрикнул: — Довольно! Добровольная сдача и сотрудничество смягчат приговор. На это никто ему не ответил. Майк глядел поверх голов, но не было в его позе и выражении лица ничего вызывающего: простой рыбак, которого оклеветал из душевной пакости конкурент или торговец, которому он сбыл макрель слишком уж дорого или от которого переметнулся к другому, который за рыбину платит больше. Бояться ему нечего, кроме того, что у мальчишки-марлийца дрогнет рука и соскользнет палец. Скрипя подошвами по песку, капитан подошел к Майку вплотную. Роста, чтоб смотреть ему прямо в глаза, тому не хватало совсем немного, но Майк не выделывался, опустил голову и не стал смотреть свысока. — То есть, если сейчас мы обыщем дом, до каждой дощечки, до каждой тряпочки, мы ничего не найдем? — Смотря, что ищете. Хлама полный дом, детей вон сколько, у каждого свои сокровища. — Отставить! — рявкнул капитан, и Майк дернул ртом, будто сдержался, чтоб не расправить плечи и не встать по стойке «смирно». — Я зна-аю, кто ты. Не думай, что я не знаю. Ты предатель, ты дезертир, таких, как ты, мы жгли каленым железом, да вот не дожгли, и вы, вместо того, чтоб руки лизать спасителям, опять тянетесь ужалить нас в затылок. Думаешь, мы это позволим? Не-ет. Я знаю, кто ты! — Я своё отбыл. И амнистирован правительством Марли. Документы в порядке. — Засунуть бы вам ваши документы!.. Капитан уже почти что шипел Майку в лицо, но тот так и стоял, опустив подбородок и во взгляде его не читалось ни угрозы, ни страха, только спокойствие человека, которому нельзя выдвинуть никаких обвинений, а если и выдвинут — они будут ложными. Когда марлиец, показавшийся Нанабе таким красивым вначале, но теперь раскрасневшийся, потный от солнца и злости и от злости же перекошенный так, что стерлась вся красивая холодность черт, развернулся на каблуках, она подумала, что сейчас он нарочно заденет её плечом. Но он не задел, прошагал мимо и скрылся за пологом, занавешивавшим входную дверь. Прошло много времени. Солнце заволокли тучи, зашумело, будто в нервном припадке, море, а солдатик, оставленный сторожить детей и Нанабу, присел на корточки, и поначалу вскакивал всякий раз, когда ему казалось, что из дома вот-вот выйдут старшие, а теперь только вяло поднимал голову. Нанаба, когда ей позволили принести воды детям, предложила и ему, а он испуганно улыбнулся в ответ, прежде чем вспомнил, кто он и кто она, и нацепил маску истинного марлийца. Дети косились на него, но едва он — такой же ребенок, старше их на каких-нибудь три года — перехватывал взгляд, отворачивались. Микаса, сидевшая с краю, потеснилась, прижавшись к Эрену, тот хотел было отодвинуться, но уперся в Армина, оглянулся на Микасу, а та кивнула через плечо: Нанаба сядет. Нанаба села и так они и сидели, прислушиваясь, как в доме то и дело что-то переворачивается и падает. Несколько раз слышался звон стекла, но не оконного, а точно разбили вазу, которых в доме не было ни одной. Колбы, ужалило Нанабу. Реторты и колбы Ханджи, которые вечно позвякивали на чердаке. Потом оказалось — бокалы. Нашли на внутренней кухне в шкафчике привезенные когда-то с материка бокалы из тонкого стекла, дорогие. А на черта такие элдийцам? Они что, хорошее вино пьют? Разбить. Осколки застряли между половицами, такие тонкие, что Майк никого не пустил и убирал сам, порезавшись не единожды. После звона опять что-то падало, а после ветер усилился, волны зашумели, резко запахло соленой водой, и Жан шепнул, подперев рукой щеку: «шторм будет». Это в самом деле был шторм. Нанаба поглядела на стоявшую под навесом лодку. Как начался этот день? Майк ходил в море, потом вернулся и вытащил лодку на берег, всё как обычно. Хотя об этом и не спрашивали. Поселок словно бы вымер. В обе стороны дворы стояли пустые, никто и носа не высунул, и это было, конечно, правильно. Высовывать нос надо, когда можешь помочь, а чем помогут здешние соседи, если дело не дошло до совсем уж кровавого противостояния? И хорошо, что не высовываются. Умные люди. Шум волн перебивал шум в доме, но крики они услышали. Не окрики и не заданные лающим голосом капитана вопросы, а яростный требовательный крик, а следом ещё один, а после удар. И ещё. И ещё. Эрен вскочил. Марлийский солдатик вместо того, чтобы схватиться за винтовку, схватил Эрена за плечи и попытался усадить силой, увещевая: «нельзя». Эрен рвался и на помощь ему пришел Жан. Он перекинул ноги через скамейку, прыжком оказался по другую сторону стола, за спиной у Микасы, и уже почти схватил солдатика за руку — это произошло так стремительно, что Нанаба только и успела открыть рот и окликнуть обоих, чтоб не бесились и не творили опасной ерунды — как откинулся полог и во двор вышли трое военных и Майк. Капитан был багровый от злости, Майк — с разбитой губой, расцветающими на шее и плечах ссадинами, видневшимися сквозь разорванную рубаху. Из рассеченной брови тонкой, но неостановимой струйкой текла кровь, лишая рубаху шанса быть пущенной хотя бы на тряпки. Капитана трясло. Так трясло, что Нанаба уже знала наверняка: ничего они не нашли. Ни склянки, ни чернильного пятнышка, ни уголка фальшивого удостоверения. — Ты! — он указал концом стека, который держал в руках, на Нанабу. — Сюда! Как собаке, подумала она. И то, хороший хозяин с собакой говорит ласковей. Она посмотрела на Майка, Майк — одним глазом, потому что второй заливала кровь, — смотрел на неё с надеждой, и она встала и подошла. У капитана вокруг карей радужки проступили жутковатые красные жилки, и Нанаба еле сдержала злую улыбку от мысли, что если бы его хватил вот сейчас удар, то-то было бы здорово. — За мной, — приказал он и повернул к дому. Дети, Жан и Эрен всё так же стоя, таращились на взрослых во все глаза. — Эй, — сказал Майк капитану, — помни, что ты офицер. Тот развернулся и ударил его наотмашь так, что кровь брызнула во все стороны. Интересно, подумала Нанаба, ступая немеющими ногами по песку, если будут насиловать, юный марлийский мальчик тоже присоединится? Неужели не побрезгуют элдийкой? И внутренне рассмеялась. Ей ли, прошедшей лагерь, не знать, что вовсе не брезгуют. Хотя вот именно ей и удалось избежать. Она, что тут скрывать, не красавица, и там, где животным в военной форме есть из кого выбирать, выберут не её. А здесь выбирать не из кого. Мысль, которая до того удачно пряталась под нагромождением других, вырвалась и пронзила Нанабу насквозь: Микаса и Саша, им едва-едва по пятнадцать. И ради чего? Чтобы спрятать пару поддельных удостоверений? В доме царил не просто бардак — погром! На пути валялась ножка от табурета, Нанаба едва об неё не убилась. Не уцелело, кажется, ни единого стула. Двери в комнаты Майка и Ханджи держались, кажется, чудом, точно их пытались, но передумали снимать с петель. Дверь в комнату Ханджи, во всяком случае, висела на одной, и оставалось только догадываться, что в этих петлях хотели найти. Наркотики? Нанаба знала, что один, синтетический, в последние годы стал просто бичом, похлеще старого доброго гашиша, но то на материке, а здесь что? Ну, если им донесли о подпольной лаборатории, то именно на это, может быть, и рассчитывали. Промахнулись. В проеме кухни виднелся, как опрокинутый на спину краб, перевернутый стол. Люк на чердак был распахнут и походил на бездонный черный глаз, который следил за вошедшими. Шум моря, теперь приглушенный, едва долетал до слуха сквозь шумящую в ушах кровь. Нанаба поежилась, но тут же расправила плечи. Бояться нечего. Её сюда привело само провидение. Проведение не могло привести её не туда и не в то время. Капитан прошел, давя сапогами обломки плетеной мебели, и остановился в дверях мальчишеской спальни, только там ещё не всё перевернуто было вверх дном, хотя уже, очевидно, что-то искали. Книги Армина, сброшенные с полок, валялись в нанесенном сапогами песке, подмяв под себя страницы. — Итак, — сказал капитан, — если мы найдем, что ищем, то найдем здесь. Я даю тебе шанс помочь мне. Нанаба пожала плечами: — Я даже не знаю, что вы ищете. Книжки зачем помяли? Мальчик ими дорожит. Капитан поморщился, будто услышал неудачную шутку. — Зачем всё это? — спросила Нанаба, удивляясь совершенно искренне. — Здесь живут сироты, это их дом, единственное место, где они кому-то нужны. Мы пытаемся хоть что-то им дать, ни у кого помощи не просим, правительству Марли не приходится содержать их, так зачем нам мешать? — Поступил сигнал, — в голосе капитана, сквозь утихающую злость (Майк, очевидно, бесил его до коликов, а с Нанабой, некрупной женщиной, можно было вести себя устрашающе и не прибегая к помощи кулаков, Нанаба не стала разубеждать его в его особой моральной силе). — Сигнал, что здесь подпольный революционный штаб. Нанаба не удержала смешка. — Здесь? Да, всё верно, вон они сидят, революционеры сопливые. Капитан отмахнулся от её иронии, поправил висящую за спиной винтовку, снова снял с пояса черный стек. — Твой муж отказался сознаваться. — Он мне не муж, — вставила Нанаба. Комнаты разные, надо помнить. — Живете, как свиньи, сношаетесь без брака, и надо постоянно держать вас в пределах хлева, чтоб вы не разнесли по миру свою грязь. А ведь он искренне, отметила про себя Нанаба. Вот истинный марлиец, завершенный, обточенный, хоть и выращенный, быть может, из-за такого же робкого семнадцатилетки, как оставшийся снаружи солдатик. Она ничего не ответила на его тираду. Он подошел, упер стек ей под подбородок и заставил поднять лицо. — Тебя тоже коснулось снисхождение Марли, так, Ханджи Зоэ? Такие, как ты, заслуживали смерти, а лучше — пожизненных работ на благо народа, который обеспечил вас всем и которому вы отплатили черной неблагодарностью. Но вас пощадили, вас отпустили домой, и что теперь? Снова точите зубы, чтоб укусить кормящую руку? Когда, подумала Нанаба, чувствуя, как нижние зубы трутся о верхние, когда это марлийцы кормили Парадиз? Это отсюда только вывозят всё туда, через перешеек, на материк: продукты, вино, полезные ископаемые. Хотя самое ценное на Парадизе — земля. Если бы могли её вывезти — вывезли бы. Но зачем, если можно заставить элдийцев работать, а потом обложить неподъемными налогами. Нанабе ли, дочери фермеров, это не знать. — Признавайся! — крикнул капитан ей в лицо. — В чем? — едва выцедила она сквозь насильно сжатые зубы. — Что замышляли? Где остальные члены банды? Где подпольная лаборатория? — Не понимаю, о чем… Стек отлип от подбородка, оставив чешущийся потный след, но Нанаба не поднимала руку, чтоб потереть лицо. Она стояла и смотрела, как бесится, опрокидывая уцелевшую мебель, марлийский капитан. Как спинывает ногой туго набитый матрас с кровати Армина, и как глаза его, узкие от ярости, расширяются. — Эт-то, — выдавил он, поднимая на руках полированный ящичек, — что? Она ответила честно: — Сокровища. Когда он вытолкал Нанабу на воздух, тучи на небе столпились так густо, словно боялись пропустить представление. Начал накрапывать дождь. Все обернулись, а солдаты уставились на своего командира во все глаза. — Итак, — объявил он торжественно, — ваши ставки, господа. Что мы обнаружим под этой крышкой? — Кодероин, — сказал тот, что носил слишком длинную для военного стрижку, светлые волосы прикрывали уши. — Динамит, — сказал другой, коренастый. — Вы поаккуратнее, капитан. — Пистолеты, — подал голос солдатик, но никто, кроме детей, его не услышал. Армин побелел, сжал губы в полоску и впился пальцами Эрену в предплечье: сиди, просто сиди, не порти, что без того испорчено. Никто из детей не дернулся, когда ящик ударил о поверхность стола, все будто приросли к месту. Подвели, тыкая винтовочным дулом в спину, Майка. Кровь на его лице запеклась, разбитые губы вспухли, и выглядел он так страшно, что Нанаба едва его узнавала. Капитан с почти счастливой улыбкой откинул крышку. Усиливающийся дождь сделал шелковую набивку темной, и отобранные одна к одной ракушки на ней замерцали, словно и впрямь поднятые со дна моря сокровища. Как же они хрустели под армейскими сапогами! Когда всё кончилось, и дула винтовок, торчавшие над затянутыми в кители плечами, скрылись из виду, только Нанаба осмелилась коснуться осколков. Армин один остался сидеть за столом, остальные вскочили, но просто сновали рядом, только Саша метнулась в дом, чтобы найти спирт и бинты. Нанаба разгребла сырой песок пальцами, достала перламутровую пластинку, отломанную, будто откушенную по краям. — Мне жаль, — сказала она. — Море щедрое, — ответил Армин, глядя, как беснуются и бьются о берег волны, глаза его стали темными, — подарит ещё. Море нельзя усмирить, оно прекрасно и губительно одновременно, одним оно дарит, у других отнимает. У нас стихия отняла всё. Настал их черед. Впервые за целый день Нанабе стало по-настоящему страшно.