Сквозь узкое горлышко песочных часов

О том, чтобы восстановить дом до отхода ко сну и речи не шло! Поставили на место кровати, заменили два вспоротых матраса (Майков и, почему-то, Сашин) притащенными с чердака. Матрас Ханджи тоже распотрошили, но её дома не было, так что эту проблему отложили на потом, как и тучу других: повесить обратно полки (свои книги Армин собирал и отряхивал, даже когда пришлось зажечь лампу), починить мебель, перестирать выброшенную из шкафов и затоптанную одежду. Помылись холодной водой, потому что с утра натаскать не успели, и в баке почти ничего не осталось, но все единогласно решили, что вся теплая вода, что есть, достанется Майку. Тот брыкался, но куда одному против такой толпы? После мытья обработали раны. Нанаба боялась, что бровь придется зашивать, а у неё с собой ни иглы, ни ниток, но, осмотрев, решила, что срастется само. — Останется шрам. — Ай, — поморщился Майк, — беда какая. Смотрели дети, так что она, хотя очень хотела, не стала трогать губами там, где можно было бы, но про себя решила, что обязательно поцелует все уцелевшие участки его лица. Черт возьми, а разукрасили-то неслабо! Нос чудом цел! Дети улеглись еле-еле, и Нанаба, в общем, уверена была, что они и сейчас не спят, а ворочаются в темноте и переговариваются. И спят скопом, хотя Майк строго-настрого это запрещал. Когда-то, особенно зимами, они спали вповалку: и мальчишки, и девчонки, а потом начали подрастать, и Майк испугался последствий такой тесной и нежной дружбы. Но сегодня они нуждались друг в друге, так что взрослые заткнули уши, когда босые пятки прошлепали из комнаты в комнату. Дети разбились на тройки, и Нанаба невольно подумала о Ханджи. Их с Ханджи тоже было бы трое, и это было бы равновесием. К ночи разошлись тучи, море утихло и с него, как и всегда ночами, потянуло теплом. Майк взял одеяло и вышел из дома, Нанаба пошла за ним. Ушли недалеко, к валунам. Сырой песок холодил ноги, но на одеяле Нанаба поджала их под себя, и стало тепло, и теплом тянуло от Майка. Обработав и осмотрев следы побоев, Нанаба нашла один слишком уж страшный. Огромный лиловый синяк расползся во всю лопатку, и она знала, что такой скоро начнет чернеть — сильный ушиб, и, не припомнив, у кого из солдат могли быть такие кулачища, спросила нарочито спокойно, хотя злость подступала к горлу: — Чем это? — Прикладом, — ответил Майк. Потом добавил: — Бывало и хуже. Нанаба тронула пальцами звезду на его спине и согласилась с этим. Держался он, как ни в чем не бывало, только морщился за ужином: из-за разбитых губ больно было жевать. Майк упер ноги в край одеяла, согнув их в коленях, потом вдруг накренился вбок, как если бы хотел на Нанабу лечь, и выудил что-то из заднего кармана. — Твоё, — сказал он, отдавая ей картонный прямоугольник. В белом свете луны Нанаба разглядела свою индивидуальную карточку, на которой синими чернилами значилось «Нанаба Бенар. Город Нидли». — Если б нашли, худо было бы всем. Она застонала сквозь зубы: даже не вспомнила. И хорошо, что не вспомнила, потому что иначе сошла б с ума, когда солдаты переворачивали дом вверх дном. Чемодан-то что, стоит и стоит, у всех есть чемодан, а вещи она оттуда давно уже вынула, но если б нашли удостоверение личности!.. — Как? — начала было Нанаба, и тут её осенило, да так, что она едва усидела на одеяле. — Ты заранее его спрятал! Ты знал! Знал, что она выдаст себя за Ханджи, что вступит в игру, в которую ей, по большому счету, не предлагали играть. Прямоугольник карточки жег пальцы, Нанаба сунула его глубоко в карман, наплевав, что сомнутся уголки. Карточку можно заменить, личность заменить нельзя, но о ней можно соврать. И это от неё ждали! Заранее! — Ты же нашла тайник с документами, — сказал Майк, посмеиваясь. — Некому, кроме тебя. Нашла, подумала она, глядя между черных валунов на черное море. Это был не сон и не видение, всё взаправду и реально на ощупь. Все эти поддельные штемпели, некоторые даже командирские. Майк и об этом знал. Она жила в его доме, спала в его постели, а он знал, что она всё знает, даже о том, что Ханджи на чердаке вовсе не выводит новый вид прикормки для рыб. — Если так, — проговорила она медленно, — если ты знал, то почему? Ты знал, что в дом придут с обыском, так самое очевидное — что это я навела. Майка это отчего-то развеселило. — Нет, не ты. — Да как же! До меня всё было в порядке. Я появилась — неделя прошла, и кто-то настучал марлийцам, что в рыбацкой хижине революционный штаб. Как не я? Распухшим и от этого вовсе огромным носом Майк втянул воздух, полный соли и кислого запаха подгнивших у скал водорослей. — Я чую, что нет. — Что? Чуешь? Я думала, ты не веришь в такие вещи. — Я и не верю, но про себя знаю. Не у тебя одной есть… способности. — Ах, вот как заговорил! Способности. — Ну и ещё то, что меня предупредили заранее. Смыться скопом, значит, привлечь к себе ещё больше внимания. А так — чуть-чуть потерпеть, и мы на какое время остались вне круга марлийского интереса. Майк пожал плечами и посмотрел ей в глаза, челка нависала на лоб и прикрывала рассеченную опухшую бровь. Красавец. У Нанабы, несмотря на возмущение и немножечко злость, защемило сердце. Она положила руку ему на щеку, он прижал её плечом и так они и сидели какое-то время, а потом Нанаба спросила: — Зачем это вам? Он поднял уголок рта: — Зачем — что? — То, что вы делаете, что готовите. Зачем? Всё это уже было. И не вышло из этого ничего. Точнее, вышло. Такое, что на три жизни хватит боли и слез. А вы опять? Опять?! То же самое. То же самое. Прошлая революция провалилась. Попытка, от которой остались искалеченные жизни, многие тысячи жизней и ещё тысячи — смертей. От которой остались выжженные на теле кривые звезды, ночные кошмары, новые законы, жесткие, как стальной прут. И на годы и годы, на сотни лет вперед всё то же закрепощение, которое во времена Нанабиного детства было уже привычным и не таким явным, мягче, хотя и чувствительно. А теперь жестко! И всё почему? Потому, что горстка идиотов поверила, что если взяться всем вместе, если налечь, не пожалев сил и кожи на мозолистых ладонях, они смогут повернуть колесо истории. Если бы у них вышло, они стали бы национальными героями. Но не вышло у них, и вот теперь сидит он, рыбак с клеймом на спине, ещё двое (двое же? а там кто знает, какой у них штаб) трутся на материке, потому что смогли избежать клеймения, а ещё одна собрала все свои наработки и смоталась на остров. Теперь Нанаба точно знала — на острове склад. Они не дураки, — о, нет! — они не держали бы собранное оружие, взрывчатку, деньги там, где хотя бы теоретически всё это марлийцы могли найти. Слишком многим они рискуют. А остров недалеко. Нанаба прикрыла глаза, вспомнила: не отходи, ядовитых змей тут не водится, но есть животные, огня они забоятся, но дальше ходить не надо. Конечно, не надо дальше! Потому что дальше вырыт в земле блиндаж, выложен камнем, защищен от затопления, и там лежат: винтовки и пистолеты, ящики патронов с особо взрывчатым порохом Ханджи Зоэ, её же динамит. Что ещё? Много всего, наверное. Может, это был не блиндаж, а сарай, Нанаба не могла знать наверняка, но почему-то словно сама увидела: прикрытая ветками дверца в земле, и там Ханджи пьет разогретый на керосиновой горелке чай. Нанаба отняла руку от медальона, Майк смотрел на неё очень внимательно и чуть-чуть испуганно, но это ей, наверное, показалось. — Местные, — прошептала она онемевшими вдруг губами. — Все знают, что вы… Кто вы. Поэтому… Поэтому, черт возьми, никто не захотел мне помочь. Не из-за штормов. Здесь все?.. Конечно, она видела людей со звездами, выжженными на плечах. Но их на Парадизе столько, что в голову не пришло задумываться, а как так вышло, что эти люди собрались в одном месте. — Вы сумасшедшие, — простонала Нанаба. — На что вы надеетесь? Что в этот раз выйдет? Что лучше подготовитесь? Как вы повезете эти свои запасы через весь Парадиз. Вы чокнутые! — Это точно, — согласился Майк. — Как тут не сойдешь от такой жизни с ума? Я последний раз в детстве рыбачил: палка, леска, караси там всякие, подлещики, возле дома речка была. Пришлось — научился. Это не навсегда. Если у нас получится — все будем жить лучше. Если нет — думаю, для меня уже будет неважно. Подул ветер, луну заволокли тучи, и Нанабе показалось, что за ними перестали подглядывать, и что теперь всё сказанное точно останется между ними. Что теперь всё и можно сказать. Всё, что лежит на сердце. Тяжелое, как эти прибрежные валуны, но и такое светлое. И, может быть, это взаимно. Майк, во всяком случае, давал понять это каждую ночь. В жизни у неё не было такого чуткого и ласкового мужчины. И такого идиота — тем более! Лучше жить простым рыбаком, перебиваясь с рыбы на соленую рыбу — но жить! Чем соваться туда, где тебя запытают раскаленной звездою до смерти. Она хотела всё это сказать и не знала, как выразить, какие найти слова. — Вы хотите поднять новое восстание, новую бойню, погубить всех этих детей? — Мы хотим свободы. Знаешь, как называется твой медальон? Крылья свободы. — Нанаба приблизила своё лицо к лицу Майка, их дыхания смешались. — Я сам не знал, Ханджи рассказала. Есть же такая легенда, о спасителе Элдии, который должен найти свои крылья, и тогда Элдия станет свободной. В груди, сразу под ключицами, разгоралась острая, будто распускался железный цветок, боль. Сердце, испугалась она, сердечный приступ, инфаркт. Но боль карабкалась выше, к горлу, из горла в рот, и Нанаба стиснула зубы, чтобы её не выплеснуть, но не прошло и секунды, как поняла: надо выпустить этот страх — а это был именно он, страх, бездонный обжигающий ужас — иначе они не смогут верить друг другу, не проговорив всё страшное до конца. — Ты хочешь обратно в лагерь? Она давно про себя решила, что если когда-то вдруг… Если снова… Если колесо покатится вспять, и марлийцам ударит в проклятую голову восстановить лагеря, потому что бесплатная рабочая сила — это так удобно, а расходный материал можно и не жалеть, — она не будет ждать, пока её поведут через опутанные колючей проволокой ворота. Она медик, она знает, как этого избежать. А Майку, пережившему нечто ещё более кошмарное, неужели не страшно, что это повториться опять, в этой же жизни, и без того короткой жизни обычного человека?! — Не хочу, — ответил он. — Что за вопрос! Я, может, и чокнулся по-твоему, но не настолько. Мы освободим Парадиз и станем свободными. Все эти дети будут жить в свободной стране, построят корабли, будут плавать в другие страны, увидят мир. Они будут жить лучше, чем мы. Я сначала об этом не думал. Эрвин предложил присоединиться опять — я согласился, потому что терять было особо нечего, но потом… вся эта мелочь… Черт. Кто даст им нормальное будущее, если не мы? Мы обязаны. — Майк вздохнул и уже совсем другим тоном сказал: — Ну не плачь. Разве я плачу, удивилась Нанаба, и почувствовала соль на губах. Майк погладил её по щеке и короткой фразой пояснил больше, чем за всю свою пространную речь: — Пока мы боремся — мы живы. Она хотела сказать: я люблю тебя, но ничего не сказала. Ветер унес тучи. Белый глаз луны опять уставился на них, словно надеялся увидеть что-то постыдное, но они ничем его не порадовали. Майк молчал, держа Нанабу за руку. Другой рукой Нанаба утерла слезы и сказала себе: перестань. Ты поняла всё ещё тогда, ещё когда нашла документы, а может быть и до этого. Всё было ясно, как белый день, и нечего теперь корчить из себя незнающую. Ты, Нанаба, всё знала, и всё равно не уехала, осталась здесь, потому что веришь, что сюда тебя привело предназначение, высшая сила. Что крылья ищут того, кому предназначены. Что это значит? Кто знает. У неё же не крылья, а медальон. Вопросы, на которые пока нет ответов, но она ищет их, не сдается, как не сдаются все эти люди, борющиеся за свободу, за лучшее будущее для юных элдийцев. И для себя, что уж тут отрицать. Тех, кто выживет, ждет хорошая и сытая жизнь, они ведь совсем не старые! О, они отлично дожили бы! Может быть, не у моря, это потом решили бы. Но в собственном доме, в покое, в тепле, в осознании, что всё это заслужили. Вместе. Потому что Нанабу сюда привела судьба, и она не первый день уже прекрасно знает, что судьба не ошиблась. Может быть, это награда той, кто отыщет спасителя Элдии и сделает, что предписано. Если верно пророчество, Элдия будет свободной. В пророчестве не сказано, что это случится без боли и крови, но разве их, побывавших в аду, может это остановить? Когда они, шурша ногами по ледяному песку, вернулись, в доме стояла прерываемая сопением тишина. Измотанные дети спали. Нанаба обошла их, поправила сброшенные одеяла и выпростанные теплые руки. Микаса всхлипнула во сне. Она лежала между Армином и Эреном. Эрен в ответ на всхлип заскрипел зубами. Армин прижал Микасу к себе, обнял, не просыпаясь. На другой постели скорчил гримасу Жан, резко выдохнул сквозь зубы. Нанаба поцеловала его в лоб, и он затих. Майк ждал её в комнате. Он сидел на кровати, опустив руки между колен. Только в его комнате уцелела кровать, подумала Нанаба с каким-то особенным удовольствием. Только эта кровать, будто благословленная их чувством друг к другу. Тяжелая, из цельного дерева. С неё стянули и распотрошили матрас, но перевернуть не смогли. Лампа зачем-то горела, хотя лунного света хватило бы, чтобы раздеться, не убившись об углы, и лечь. Спать оставалось несколько часов, а Майку и того меньше. — Хочешь при свете? — спросила Нанаба, улыбаясь. — Нет. Пока мелочь спит — верни, что взяла. Нанаба вспыхнула. Злость накатила, захлестнув с головой, и Нанаба отбросила волосы со лба так резко, что выдрала несколько волосинок. — Что?! — Документы. Куда ты их перепрятала? Я боялся, что найдут, но не нашли. Где они? Они мне нужны. Это делается не за один день. Кровь бросилась в лицо и отхлынула. Пол под ногами дрогнул, но она удержалась, схватившись за дверцу шкафа. Или Майк шутит (причем шутит зло, проверяет её, несмотря на весь их недавний разговор, продавливает на вшивость), либо… Либо всё куда хуже. Документы всё же нашли. Нашли. А Майк думает… Ну нет, он бы заранее знал, когда решил перепрятать сам. И понимая, что он не поверит и всё у них кончено, она сказала: — Я ничего не брала. Видела, да, но я не брала, черт возьми. Майк не вскочил, не стал размахивать руками, возмущаться, уличать её во вранье. Он потер указательным пальцем над верхней губой, будто хотел стереть запах с усов, а потом принюхался. Конечно, принюхался! Нанаба стояла, замерев, точно позволяла обнюхать себя собаке. — Я верю, — сказал Майк. Ноги вдруг ослабли, и Нанабе показалось, что этот нескончаемый день материализовался и навалился на неё всем весом. — Я верю, что ты не помнишь, — продолжил Майк. — Ханджи говорила, что так бывает. Побочный эффект. — Что? Побочный эффект. — Вряд ли я объясню, как она. Словом, эта твоя штука, — он кивнул на Нанабину шею, — твой медальон, на самом деле не твой, ты сама говорила, тебе его надо отдать. Поэтому, когда ты им пользуешься, тебя, как бы это сказать, клинит. — Краткосрочная амнезия, — подсказала Нанаба, взявшись за дернувшееся горло. Бабушка рассказывала об этом. Вскользь. Что у неё — давно, в молодости, когда она думала, что сможет разобраться с медальоном сама, и что надо пробудить в нем какую-то силу, чтобы он привел её к избранному — случались провалы в памяти. Короткие. Никого при этом не было рядом, так что происходило с нею что-то серьезное или нет — кто знает. Наверное, ничего, раз она дожила до старости. И Нанаба, когда очнулась на дороге, ведущей в поселок, потому и не испугалась так, как должна была. Она помнила — так бывает. — Ну уж не знаю, — Майк пожал плечами. — Но ты попробуй. Тронь его. У тебя… — Что у меня? — Ничего. Попробуй. Нанаба расцепила руку на горле, наткнулась на ворот рубашки, скользнула ниже, нащупала пальцами медальон, позволила ему стечь в ладонь. …Всё пропало, а потом появилось вновь. Майк держал её затылок, прижав к себе другой рукой, и шепнул со смесью ужаса и восхищения, когда она на него посмотрела: — У тебя глаза белым светятся. Не сейчас. Тогда. Нанаба вдохнула резко, дыхание сперло, и она никак не могла надышаться, словно весь воздух из комнаты выкачали. Она подскочила к окну, распахнула его, перегнувшись через стол, и высунулась на прохладный ночной воздух. Далеко-далеко над морем уже проступила еле видная бледная полоса света. Рукой она наткнулась на что-то сухое и шуршащее: на столе лежал бумажный пакет. Сзади раздались шаги, открылась дверь. Майк вышел из комнаты, и вернулся с большим глиняным кувшином. — Где? — спросила Нанаба сдавленным голосом. Майк протянул ей стакан воды. — За кроватью. Он клялся, что было именно так. Нанаба подошла, отодвинула кровать от стены, сунула руку в образовавшуюся щель и достала конверт. — Даже не помялся. Мы эту кровать заносили вдвоем с Эрвином, она тяжеленная, как шкаф. Даже хуже. Нанаба выпила почти целый кувшин, а поверить не могла. — Это потому, что он близко,— шепнула она уже лежа, когда погашена была лампа, и Майк повернулся на бок и почти что уснул. — Спаситель близко, и его близость придает медальону сил. Они должны соприкоснуться и тогда всё станет ясно. Ты его трогал, это не ты. И не Ханджи. — Ханджи этот медальон разве что не попробовала на зуб, да и то, подносила так близко, что Нанаба за это не поручилась бы. — Так что мне, каждому в руки дать? — Почему нет? — зевнул Майк. — Если думаешь, что это кто-то из моей мелочи, так проверь, что ты ходишь вокруг да около. Не знаю, как по мне, они все обычные. А кто сказал, подумала Нанаба, уже засыпая, что избранный должен быть необычным до того, как узнает о своем предназначении? Разве это не фундамент всех легенд: простой человек, которому предначертана удивительная судьба? Нанаба повернулась на другой бок и решила, что начнет, пожалуй, с Микасы. Она стояла на камне, а камни один за другим стелились вдоль моря, но море казалось далеким, и шумело тихо, словно боялось потревожить. Кого? Что? Человек обернулся, Нанаба отступила на шаг. На его изборожденном глубокими морщинами лице горели яркие, почти пылающие, глаза. Было в его чертах что-то птичье, хищное, но в глазах угадывалось спокойствие. Усталость, поняла Нанаба секунду спустя — это смертельная усталость. Она поглядела в другую от моря сторону, но там, вместо ожидаемых скал, стелилась белыми волнами, как скомканная мягкая простыня, песчаная долина. Человек разомкнул почти невидные на лице губы, и голос его прокатился громче рокота моря: — Исполни свой долг перед Элдией. — Я хочу! — заверила его Нанаба. Она стояла босая, нагретый солнцем камень жег ступни. — Я хочу, но не знаю — как! Я не знаю, кто он! Она! — Ты уже нашла его, — сказал человек, и Нанабу качнуло, хотя не было ветра. Этот человек, кем бы он ни был, знал больше Нанабы. Он, чувствовалось, знал абсолютно всё: — Оставь сомнения, и отдай ему крылья свободы. Освободи его силу, он ничего не знает о ней. — Тогда скажи мне, — закричала Нанаба. — Назови мне его! Укажи пальцем. Я не могу его вычислить. Это ребенок? — Нет, он уже не ребенок. Уже не ребенок. Все они, пережившие первую войну, не дети. Первую? Конечно. Словно туча грядет вторая. Лиловые тучи над ними ускорили бег. Нанаба взглянула на них, и у неё закружилась голова. Когда она опустила взгляд, человек с изможденным лицом стоял на несколько шагов ближе. Она посмотрела на него и увидела. — Ты — избранный. — Я был им. Но мне не повезло. — Я не понимаю. Человек протянул руку, Нанаба, нехотя, вложила в неё свою. Кожа его была сухой и горячей на ощупь, как ветер пустыни. Мысли замелькали ещё быстрей облаков. Нанаба зажмурилась от подступившей тошноты, покачнулась, но крепкая рука схватила её плечо и удержала. Голова раскалывалась от боли и… понимания. Это правда — он избранный, этот человек. Один из множества, рождавшихся на протяжении всей истории Элдии. Почти в каждом поколении. Они рождались, взрослели и умирали, так и не осознав своих сил. Потому что никто из тех, кто знал об их силах, им не сказал и не расправил их крылья. Крылья Элдии. Крылья свободы. Такие, как Нанаба, не искали их. Или не в силах были найти, потому что были не те времена. Не те — чтобы всё изменить. И не те люди. Потому что избранный — это… Боже. Это один из винтиков сложного механизма, в котором всё должно встать на свои места, и только тогда он начнет движение. Нанаба не знала, потому что не знала бабушка, и прабабушка тоже не знала. Спаситель — не спаситель в полном смысле этого слова. Спаситель — последняя деталь уже собранной машины. Военной машины. — Всё сложилось, — шепнула Нанаба. — Все готовы. — Тогда исполни свой долг. Когда Нанаба открыла глаза, человек стоял далеко, а море шумело ближе. Он одернул китель, и Нанаба только сейчас увидела, что он в форме марлийской армии, но её это не покоробило. Тот, кто собрал машину, которая столкнет колесо истории, тоже носит марлийскую форму, потому что так надо для общего дела. Это Нанаба знала теперь. Потому что увидела его, словно через большое окно: статный блондин со сведенными к переносице густыми бровями смотрел на неё в упор. И с ним много тех, кто тоже надел форму армии, которую вскоре повергнет, потому что не время гнушаться никаких методов. Статный мужчина отложил пишущее перо и протер лоб от пота, его соломенные волосы растрепались. Умное сосредоточенное лицо было обращено к Нанабе. Он вздрогнул от удивления, будто тоже её увидел, и Нанаба моргнула. Видение растаяло. Человек с птичьим лицом отодвинулся ещё дальше, и теперь его фигура едва выделялась на фоне скал. —Эй! — крикнула ему Нанаба. — Скажи, кто ты? Человек обернулся, резким жестом сдернул фуражку и выбросил её на песок. Фуражка покатилась, подскакивая. — Эрен. — Ты не Эрен! — возмутилась Нанаба. Человек безрадостно улыбнулся, и тут поднялась волна, которая накрыла его с головой, а когда схлынула, остались только мокрые камни. И Нанаба проснулась.