Сквозь узкое горлышко песочных часов

Когда Нанаба проснулась, Майк уже встал. Он обернулся, держа одну штанину в руке, и спросил: — Что тебе снилось? Ты так тяжело дышала, но я пожалел тебя будить. Нанаба отерла лоб, он был мокрый от пота, и подушка тоже была мокрая, и мокро было под волосами, Нанаба с силой прочесала их пальцами, и волосы встали торчком. — Не помню, — соврала она. Майк не настаивал. Натянул рубашку через голову и посоветовал ещё поспать, они легли не больше трех часов назад. За это время уже полностью рассвело, и хотя солнце ещё не поднялось так, чтобы жарить, для рыбалки было поздновато. — Куда ты? — поинтересовалась Нанаба, прикрывая зевок рукой. Спать не хотелось, в тело как будто сделали пару инъекций бодрости, сердце стучало сильно и быстро. Майк, словно бы не услышал, застыл у окна. По двору уже сновали дети, но в доме было тихо. Рассеченная бровь отекла и придавала его лицу жутковатый вид, Нанаба подумала, что надо осмотреть, не нагноилось бы. Разбитые губы взялись плотной коркой, и Нанаба, разглядывая её — алую, воспаленную, — снова подумала: надо бы сказать, чтобы не обдирал, так заживать будет дольше. — Ты за Ханджи? — А? — Майк отмер. — Нет, пусть ещё денек там посидит, всем будет спокойнее. Я пойду осмотрюсь, что как. Осмотрюсь, значит, поговорю с кем надо, это Нанаба понимала уже отчетливо. Тихий поселок у моря оказался одной из колыбелей революции, накинутой, как балдахином, агентурной сетью. Какой Нанаба, должно быть, вызвала переполох, явившись сюда, и сколько к ней было пристального внимания, которого она, перепуганная потерей медальона, даже и не заметила. Когда Майк ушел, она повалялась в постели ещё недолго, перекатилась со спины на живот, уперев подбородок в угол подушки, увидела стул с отломанной во время вчерашнего обыска спинкой, и устыдилась: дети уже вовсю трудятся, а она тут отлеживает бока. В кухне, накрытый железной миской, её ждал завтрак: яичница с помидорами, десяток крупных креветок, жареных в масле, несколько ломтей серого хлеба. — Мы воды натаскали! — сообщил Эрен, ворвавшись в дом, когда Нанаба, проглотив пищу стоя, потому что целой табуретки не нашла ни одной, собиралась мыть за собой посуду. — Только она ещё не нагрелась! — Молодцы, — похвалила Нанаба, — я умылась той, что была, но вечером все нормально помоемся. Эрен стоял и в то же время был в постоянном движении, энергия в его теле бурлила так мощно, что Нанаба почти видела, как она течет под его смуглой кожей. И как по-особенному горят его глаза цвета сочной листвы. Не как у других. Почему она раньше не видела? Видит ли на самом деле сейчас или находится под впечатлением сна? Снов ей, что ли, не снилось. — Ты ведро на дороге бросил, дебила кусок! — заорал Жан, сунувшись в двери. — Саша ушиблась! Эрен быстро моргнул, обернулся и заорал на Жана в ответ. Аура бурлящей и искрящейся мощи тут же слетела с него, как сухая шелуха с лука, и Нанаба уже не сказала бы точно, видела она что-то или поддалась впечатлению. Во всех детях кипит энергия, это никакая не новость. «Он не ребенок», — раздалось в её голове. Нанаба с силой потерла переносицу пальцами. Весь день ушел на уборку и починку той мебели, которую можно было починить. Армин, притащив доски из стоявшего за домом сарая, сколотил во дворе несколько ящиков, застелил их бумагой и сложил туда свои книги. Две полки разлетелись в щепки, восстановить их нечего было и думать. Он с холодом в потемневших глазах смотрел на пустую стену, у которой стояли теперь один на одном книжные ящики, и было в этих глазах что-то такое, от чего у Нанабы поднимались волосы на руках. «Он не ребенок». Умница Армин не ребенок уж точно. Саша, которая действительно споткнулась о ведро, но даже не поцарапалась, разбирала завалы в комнате Ханджи, и всё приговаривала, что теперь надо всё перестирывать, а вот эту желтую блузку… Ханджи поверит, что она порвалась и пришлось пустить её на тряпки? Нанаба оценила вырвиглазный канареечный цвет, и уже готова кивнуть, как подумала: что если это памятная вещь, как та жуткая юбка, которую ей подарила тетка по матери? Тетка погибла в лагере, а юбка, кажется, до сих пор лежит где-то в шкафах у брата. — Оставь, — сказала Нанаба, — вдруг это важно. Саша пожала плечами и бросила блузку в общую кучу. На печке уже стояли ведра с водой, а Конни тер мыло в большую жестяную коробку: затевалась большая стирка. Микаса, засучив рукава, сновала из дома во двор и обратно, таская разбитые доски и принося новые, целые. За ней по пятам ходил Жан и пытался подхватить что-нибудь, что, как ему казалось, она роняла, но Микаса просто перехватывала ношу удобнее. Эрен стучал молотком. Стучал так яростно, что Нанаба боялась, что он больше разломает, чем починит. Майк вернулся, когда солнце уже миновало зенит и жарило вовсю, но всё же висело не прямо над головами. Между флигелем кухни и душем Микаса с Эреном натянули веревки. Нанаба, с руками по локоть в пене, терла белье о выуженную Армином из сарая стиральную доску. Ей помогал Жан, Саша полоскала выстиранное в большом тазу, Конни носил ведра с водой, Микаса с Эреном толклись у веревок, развешивали. Солнце палило так, что когда перешли на вторую веревку, тонкие вещи с первой можно было уже снимать. — А утюг у вас есть? — спросила Нанаба. Тут ей и ответил Майк, которого она не видела, потому что стояла спиной к дороге. — Утюг у нас есть, но тебе я его не дам. Он тяжеленный, и его ещё накалять надо. — Отлично. Мы стираем, — сказала Нанаба, улыбнувшись ему через плечо, — значит, глажка на тебе. — И, подумав, добавила: — И обед. — Значит, заберу у тебя двоих. Всё равно без дела болтаются. Армин и Конни нехотя выползли из тени, где Армин читал, а Конни строгал фигурку из поломанной табуреточной ножки. В руках Майк держал большой кулек, свернутый из газеты. Он положил кулек на стол и оттуда выкатился оранжевый персик. — Налетай, — разрешил Майк. — Ещё конфеты принес. — Поднялся шум и крик, но Майк осадил, смеясь: — После обеда, живоглоты! Глаза у него были спокойные, и Нанаба, которую весь день грызла тревога, успокоилась тоже. Поговорить они смогли, только когда подошло время отбоя. Нанабе после обеда тоже досталось несколько шоколадных конфет, ещё карамельки и большой леденец на палочке. Леденец она отложила, а конфеты высыпала на блюдце и поставила на прикроватную тумбочку. Они сидели друг напротив друга, как накануне, только не на одеяле, а на постели. Майк обнаженный до пояса, Нанаба в легкой рубахе без пуговиц. Лампа с прикрученным фитилем светила едва-едва. Нанаба подумала, что за всё время здесь так ни разу и не застала электричества. Может, оно бывает зимой, когда короткие дни? — Всё хорошо? — спросила она, вкладывая в этот вопрос всё сразу. — Вполне. Выявили наводчика и без меня. Это нетрудно, он смылся ещё вчера утром. Пекарь. Сука. Может, ему место в городе пообещали, не знаю. Хрен с ним, он, кроме мутных слухов, ничего и не знает, позже его найдем. Он сказал это очень уверенно, и Нанаба опять изумилась, как же похожа их вера в предопределенное будущее, только у неё всё ещё мистическая, а у него — рациональная, основанная на вере в себя и своё дело. Найдут предателя и покарают — сомнений нет, это вопрос времени. — Отправил сообщение Эрвину. Пронесло, но он должен знать, что был сигнал, и мы можем мелькать в марлийских докладах. Надо учесть. — Он учтет? — Эрвин ничего не пропустит, — заверил Майк. — Представь себе Армина, только взрослого и хлебнувшего дерьма. Она не спросила: как он передал сообщение, уж наверное не телеграмму отправил, но спросила: — Когда оно дойдет? — Цепочка надежная, — ответил Майк, — но длинная. Может занять и неделю. Есть способы и попроще, но мы — слишком важный пункт плана, надо соблюдать осторожность. «Мы, — сказал он, — пункт плана». Нанаба кивнула. К вечеру, когда дела были сделаны, она заставила Майка распарить бровь и вычистила прокипяченным бинтом капельку гноя, Майк стоически это перетерпел. Отек спал, и теперь лицо его выглядело почти нормально. Хорошее честное лицо человека, который старается ради будущего своего народа, а если точнее, ради детей, которые волей судьбы попали под его большое крыло. Нанаба в который уже раз почувствовала, как тепло тяжелеет в груди и отдает в руку. При других обстоятельствах подумала бы, что сердце шалит. Она хотела спросить, обширный ли общий план, в чем конкретно он состоит, широка ли агентурная сеть за пределами той точки на карте, где они прямо сейчас находится. Хотела, но не спрашивала. Это всё равно, что добиваться, где врачи хранят опиаты. Кто ж о таком расскажет? Лампа освещала Майку ухо, половину лица, плечо и бок, по которому разлился крупный синяк. Майк накрыл блюдце с конфетами ладонью, снял первую попавшуюся карамельку и, вертя её в пальцах, спросил: — Ты останешься с нами? Насовсем. Медики нам нужны. Ну, они всегда нужны. Материалами тебя обеспечим, составь список, что надо. Врачи у нас есть, один, правда, потерялся, я рассказывал, но кто-то ещё остался. А пока будем тут. Если научишь мелких перевязки толково делать — вообще отлично. Может, кто-то из них потом на врача выучится, хоть та же Саша, она бесстрашная. Никогда, сказала себе Нанаба, когда выходила из ворот лагеря военнопленных, никогда я больше не попаду сюда. Она знала, что делать, чтобы сдержать данное себе слово. Она правда хотела прожить всю оставшуюся жизнь так, чтобы просто не было больно и не было страшно. Во всяком случае не так, чтобы это невозможно было терпеть. Так-то понятно, что жизнь — это периодические боль и страх. А ещё — внезапная необходимость принимать решения, когда любая дорога: и «да», и «нет» ведет в пропасть. Она скажет «да» и снова пойдет подавать полевому хирургу пилу, подшивать кожу, перевязывать культи, игнорировать крики и записывать последние слова тех, кто ещё может хоть что-нибудь говорить. Она скажет «да» — и будет учить сирот, как накладывать жгут и как забинтовывать раны, и это, быть может, однажды спасет им жизнь. Она скажет «да» — и увидит изнанку второй войны, войны дураков, которых не научила первая. Она скажет «да» — и увидит смерть того, которого любит. Она скажет «да» — и погибнет сама. После «нет» Майк, зная, что она никому ничего не выдаст, тут же с миром её отпустит. Даже донесет чемодан до ближайшего транспорта, которым она доберется обратно в Нидли. А дальше длинная жизнь — наверняка длинная, Нанаба ещё молодая, — и каждый день этой жизни: сомнения, воспоминания и, наконец, презрение к себе самой, потому что взяла и струсила. А могло бы всё выйти! В кончиках пальцев пульсировала горячая кровь. Нанаба сказала: — Я останусь. — Тогда, — сказал Майк, — имеешь право кое-что знать. Пока он освещал самый общий план — масло в лампе выгорело, и поперек кровати остался лежать только лунный луч, но глаза Майка поблескивали под челкой, и Нанабе то и дело казалось, что у него слезы выступили то ли от восторга, то ли от предвкушения. Когда первое — Майк так и говорил «первое» — восстание провалилось, Эрвин Смит, сумевший перебраться через перешеек в сохранности и перетащить с собой нескольких ближайших соратников, залег на дно. Именно здесь, на юге: чем дальше от врага, тем спокойнее. Спокойнее, но не лучше. Впервые за несколько лет попав на Парадиз (военная служба в Марли не предполагала отпуска для элдийцев чаще, чем раз в два-три года, но когда подошел его предыдущий отпуск, Эрвин уже знал, что отец умер после скоротечной болезни, а дом их заняла семья, потерявшая жилище после пожара, так что ехать было некуда, и он выбрал компенсацию отпуска жалованьем), он долго не мог отойти от шока. Яркие воспоминания детства о догонялках в подсолнухах и огромных, с отцовский кулак картофелинах (одной можно было объесться) накладывались на поросшие сорняками поля (воодушевленные скорым освобождением Элдии крестьяне бросили только-только засеянные нивы и отправились на войну, а назад вернулась хорошо если половина, и тот урожай, который всё-таки получилось собрать, почти весь ушел в кладовые марлийских офицеров). Виноградники разрослись, и виноград, мелкий и кислый от недостатка солнца под необрезанными листьями, стал непригоден для вина. Пастбища опустели. Только дикие козы всё так же скакали по отвесным приморским скалам. Эрвин уезжал отсюда подростком, а вернулся незадачливым революционером, погубившим товарищей и повергшим полуостров в разруху. Полуостров Парадиз ещё более далекий от свободы, чем раньше. И что он не единственный отвечал и за само восстание и за его провал, не утешало. Леви Аккерман, один из немногих вернувшихся с ним друзей, просидел в укрытии не больше недели, а потом заявил, что ему срочно нужно в Шиганшину. Так срочно, как только это возможно. Получится — вернется, нет — пускай Эрвин знает, что вернуться он очень хотел. Какое право Эрвин имел удержать его? После провала он ему даже не командир. — А что в Шиганшине? — Родня. — Я думал… Мать Леви умерла, когда он был ещё ребенком, растивший его дядька пропал, когда Леви было лет одиннадцать, и тех пор он болтался сам, как умел, пока не подошел возраст, и его не забрали на материк, в элдийский полк. — Там брат. Не родной. Как это называется? — Кузен? — Да. Оно. Мы мало общались, но всё равно. Он писал, что родилась дочка. Они жили в горах, надо проверить. Может, марлийцы туда и не добрались. Марлийцы и вправду не добрались в гористую глухомань, зато добрались мародеры. Через неделю Леви вернулся с девочкой и ещё, неожиданно, пацаном. Рассказал, что девчонку приютила жена тамошнего врача Гриши Йегера, а мальчишка — его сын. Жена доктора тоже погибла, дети остались сами, не мог же Леви племянницу забрать, а пацана бросить. Йегер тем более. Гришу Йегера они с Эрвином знали, радели за одно (провалившееся) дело. Правда, связь с ним восстановить так и не удалось. — Она говорила, — Леви кивнул на угол, где стояла кровать, и куда уложили Микасу, — есть родня по матери. Вот адрес. — Значит, надо им написать. Леви посмотрел на него, как смотрел редко: как на полного идиота, и осведомился: — Ты на девчонку смотрел? Эта родня на гребаном Востоке! Но Эрвин всё-таки уговорил его написать. Как отправляли письмо через море, не имея возможности воспользоваться материковой почтой — отдельная история. Но справились и даже получили ответ. Так завязалась долгая переписка, из которой Эрвин уже через три месяца знал: они обрели союзников. Дослушав до этого места, Нанаба вскинулась: — Что?! — Тише. Всех перебудишь. Да, ты всё правильно поняла. Я уж не знаю, как вышло, что мать Микасы тут оказалась, но происхождения она была непростого. Киёми, так звали женщину, с которой Эрвин завел опасную переписку, подтвердила, что Микаса Аккерман — член их клана по рождению. Дойти от этого подтверждения до соглашения стать потенциальными союзниками восточного государства с освобожденной Элдией не смог бы и сам дьявол, но Эрвин Смит смог. Восточные послы, среди которых прибыла в Марли и сама Киёми, подтвердили свои намерения, косвенно повлияв на решение правительства распустить лагери военнопленных. Эрвину Смиту нужны были его люди. Выжило меньше, чем он рассчитывал, а из тех, кто выжил, некоторых уже невозможно было уговорить продолжать борьбу, но вернулась незаменимая Ханджи, и вернулся надежный, как бронепоезд, Майк. — Одну минуту, — перебила Нанаба. — Какая цена? — Я работаю в счет будущих дивидендов, — усмехнулся Майк. — Кроме шуток. Я про азиатов спрашиваю. Ресурсы? — Ну конечно ресурсы! Марлийцы всё равно продают наш уголь, газ и минералы им же, мы будем продавать дешевле. Какое-то время очень дешево. Ничего бесплатного в мире нет, тем более на войне. Нанаба кивнула, Майк рассказывал дальше. Как раскидывали по всему полуострову верных людей, а те в свою очередь вербовали следующих. Как здесь, получив, наконец, необходимый материал, Ханджи усовершенствовала свою взрывчатку и бомбы, как Майк, при помощи её красок, изготовлял документы. Первый раз у рискнувших пересечь границу по ним поджилки тряслись, но всё прошло гладко. Даже настоящих марлийцев проверяли строже, чем элдийцев с Майковыми удостоверениями личности. — У меня с детства отличный почерк, — признался он. — Мама была учительницей. За ошибки пороли нещадно, так я острием ножа ошибки в тетрадке выскребал и правил на верное — не подкопаешься. Кто бы знал, когда пригодится. Спустя полгода со дня, как Майк переселился на юг, Эрвин Смит с Леви Аккерманом под фальшивыми именами отбыли на материк. Потому что невозможно поднять революцию, не зная врага изнутри. Майк и Ханджи остались. Сперва думали вырыть подвал (и даже начали рыть, но остановились на маленьком и теперь хранили там соления и сушеную рыбу) и прятать все наработки там, но скоро решили свозить всё на остров. — Сколько прошло времени? — спросила Нанаба. — Семь лет. Семь лет упорной работы и веры, что смогут повернуть историю в новое русло. Несгибаемые бесстрашные люди, вложившие в дело всей жизни и труд, и сердца. А Нанаба явилась и говорит о спасителе. Однако Ханджи поверила! — Один минус, — сказал Майк, постукивая пальцами по Нанабиному колену, — сообщение. Телеграфом пользоваться нельзя, почтой тоже. Даже с шифром. Если хоть мысль у кого-то чужого мелькнет, что готовится что-то — всё покатится к черту. Можно — телефонной связью, но опасно. И если я могу ещё как-то сообщить Эрвину, что тут у меня происходит, то ему со мной связаться сложней. В смысле скорости. Больше всего боюсь, что приказ запоздает. Нам бы какого-нибудь связиста. Ханжи говорит, по легенде спаситель Элдии с каждым элдийцем имеет незримую связь. Когда уже найдешь его, а? С этими словами он повалил Нанабу на спину и укусил в шею. Она рассмеялась, тихо и нарочито весело. Медальон сполз и упал за плечо. Цепочка натянулась. Майк запустил руки под полы рубашки, провел, крепко прижимаясь ладонями, но Нанабиным бедрам. Она обхватила его, приникла, скользнула по горячей спине пальцами. Пальцы нашли звезду. Кожа на рубце была толстая и гладкая. Майк завел руку дальше, под ягодицу, и тоже тронул её клеймо. Они застыли так, затаив дыхание, молча. Он знает, что делает, подумала Нанаба, касаясь клейма самыми кончиками пальцев. Он пережил то же, что и она, и если решил продолжать, какое у Нанабы есть право думать, что он не прав, а права она. У него есть смелость бороться дальше, а она только следует бабушкиным заветам: беречь медальон и отдать его избранному, если сможет того найти. Она нашла. И то, что вместе с этим нашла и Майка, не лучшее ли доказательство тому, что ошибки никакой нет? Но страх есть. Майк забрался руками выше, накрыл ладонью её живот, и сразу стало тепло и томно, и Нанабе хотелось, чтобы это мгновение замерло, но Майк взялся за подол, потянул рубашку наверх, и Нанаба подняла руки, чтобы сбросить её, и осталась лежать перед ним, одетая только в серебряный лунный луч, лежавший поперек её бедер. Майк наклонился и поцеловал её грудь, шею, ключицы. Нанаба согнула колено, задела налившийся кровью член. Майк с утробным ворчанием сдернул с себя белье. Нанаба перехватила член, сжала гладкую головку, отпустила, тронула себя между бедер и снова взялась — уже скользкой рукой. Провела, задевая уздечку, вверх и вниз, Майк прикусил ей мочку и шепнул: — Ну, смелее. И Нанаба взялась смелей. Что она, в самом деле, члена в руках не держала? Не всякий член она, правда, хотела в себя, внутрь, чтобы он распирал, чтобы скользил внутри, а большая головка уходила так глубоко, что хотелось вскрикивать и приходилось кусать руку, подушку, несчастное Майково плечо, и без того всё искусанное. — Куда? — выдохнул Майк, когда Нанаба вывернулась из-под его губ и сползла по простыне ниже. Прихватила зубами сосок, поцеловала напряженный живот. — Ну же, — улыбнулась, дразня его, и похлопала по внутренней стороне бедра, — смелее. Майк уперся коленями в матрас, а руками оперся на спинку кровати. Нанаба по-хозяйски взяла его за ягодицы. Член скользнул в рот и запульсировал там, словно бы именно в нем и билось Майково сердце. Майк резко выдохнул сквозь зубы, Нанаба обхватила его губами плотнее. Помещалась одна только головка, капала на язык вязким и немного солоноватым, словно бы Майк весь пропитался морем, и везде у него была соль, даже в семени. Он дышал и старался не качать бедрами, но не сдерживался. Нанаба расслабила щеки, взяла чуть глубже, и Майк содрогнулся, мышцы на бедрах напряглись и стали литыми на ощупь. Когда он подался наверх, за головкой потянулась ниточка слюны, и Нанаба опомниться не успела, как уже лежала лицом в подушку, а он был сзади. И сразу вошел. Чуть туговато, но так даже приятнее. Простыня под ней собралась складками, и одна натирала так точно и сладко, что Нанаба хватило б и этого, но Майк о складке не знал, потому подсунул под живот пальцы, прижал их почти что грубо, и довел её до предела в тот же момент, когда сам излился на её бедра. Он повел себя, как настоящий мужчина, думала Нанаба, смеясь про себя. Сам сходил за водой, сам обтер полотенцем следы своего удовольствия. — Встанешь, — сказал он, мягко ведя сырым уголком под Нанабиной ягодицей, — всё растечется. И поцеловал её в щеку. Замер так и шепнул на ухо, что у Нанабы самый сладкий рот на свете, честное слово, просто восхитительный рот, не говоря уже о… Дослушивать Нанаба не стала, перевернулась на спину и толкнула его обеими ладонями в грудь. — Дурак. Теперь, когда она знала, что точно останется, несмотря на страх, несмотря на все опасения, словно отпустило что-то внутри. Будто бы там, прямо на диафрагме, когда-то натянули нитку, прицепленную другим концом к осколочной мине, и только теперь сняли. И если рванет, то что-то снаружи, а не внутри и, может, не разорвет на части. Майк снял с тумбочки часы, откинул крышку, посмотрел время. Оказалось, уже почти полночь. Нанаба зевнула, закрывшись предплечьем. — Устала, — прокомментировал Майк. — Всё. Спи. — А ты? — А я поплыву за Ханджи. Эти точно уже не вернутся, пора её забирать. Надеюсь, она ещё не подняла этот несчастный остров на воздух. Он ушел, а Нанаба, которой недавно казалось, что она уснет, едва закроет глаза, всё ворочалась. Встала, выпила стакан воды. Выбежала на минутку из дома, а на обратном пути заглянула в детские комнаты. На эту ночь Майк уже разогнал их по своим спальням, и девочки спали у себя. Саша, приоткрыв рот, посапывала, как ежик. У мальчишек кто-то сопел погромче. Оказалось, Конни. Армин почти спрятался под подушкой, Жан, завернувшись в простыню и подтянув к животу колени, спал на боку. Эрен скрипел зубами. Нанаба присела на корточки перед его кроватью, тронула горячее плечо. Эрен не проснулся, сжал зубы так, что они почти захрустели, но тут же расслабился, повернулся со спины на бок, подтянул ноги и стал зеркальной копией спящего Жана. В комнате, погасив лампу, Нанаба и сама легла на бок. Сунула под щеку ладонь и надеялась, что Эрен, который не мальчик Эрен, а взрослый с изможденным птичьим лицом, приснится ей снова и ответит на все вопросы или хотя бы на некоторые. Но в эту ночь Нанаба не видела снов.