Сквозь узкое горлышко песочных часов

По истечении времени Нанаба не смогла бы точно сказать, кто из них увидел другого первым, поэтому с чистой совестью полагала, что случилось это одновременно. Она кинулась, перепрыгнув через валяющееся в траве полено, а Вик распахнул объятия, стиснул её своими крепкими и жилистыми руками хирурга, и приподнял над землей. Дыхание перехватило, и они долго ни слова не могли вымолвить, а только смотрели друг другу в лицо, силясь понять, уж не сон ли это, и улыбались, как полные дураки, вцепившись друг другу в локти, словно утопающие в зыбучих песках. На крыльцо вышел Майк, обозрел эту сцену и стоял, подергивая усами. Даже в тусклом свете раннего утра видно было, что сцене этой он совершенно не рад. Потом, позже, Нанаба догадывалась, что уже тогда он предчувствовал. Понял, увидев Виковы сапоги с загнутыми голенищами — такие носили военные врачи. — Это Вик, — сказала Нанаба, обернувшись к крыльцу, и сжала ладонями Виковы жесткие предплечья. — Мой старый друг. Из дома послышался голос Ханджи, она сонно возмущалась чему-то, но слов было не разобрать, Майк только повел носом в ту сторону, а сам спустился с крыльца и подошел к ним. Вик потянул к себе правую руку, Нанаба нехотя её отпустила. — Виктор Гнедич, — он протянул раскрытую ладонь, белую и даже нежную на вид, и Майк стиснул её своей — изрезанной леской и затертой песком ладонью рыбака. — Майк Закариас. — О, — отозвался Виктор, — тот самый? Нанаба вскинула брови, но Майк никак это не прокомментировал, а спросил в ответ: — Медначальник? — Именно он. — Они ещё пару секунд трясли друг другу ладони и наконец-то распались: — Докладывать? — Позже. Но позже провожали ривзовских водителей — рыжик оглядывался на сонного Эрена, крутившего колодезный ворот, и Нанабе казалось, он вот-вот не выдержит, подбежит и заглянет Эрену в глаза, — затем завтракали, а потом Майк с Нилом и вовсе куда-то делись. Ханджи приспособила детей к рубке дров и натаскиванию воды на вечернее — хотя вечер ещё и не близился — мытье, и красноречиво поглядывала на Нанабу, но та, пожав плечами, мол, извини, уединилась с Виком на заднем дворе, за сараем с динамитом, где обнаружился в высокой траве большой гладкий камень. На него и уселись рядышком. И несмотря на радость встречи, оказалось, что обоим неловко. Нанаба решилась первой: — Так ты, значит, здесь? Вик ответил не сразу. Нанаба успела разглядеть, что морщинок в уголках его темных глаз прибавилось, как прибавилось и проседи в каштановых, рыжеватых на солнце волосах. Сколько же они не виделись? Нанаба думала, он не выжил в лагере, он, может быть, думал про неё так же. Они познакомились в первые недели восстания и в первый же час поняли, что сработаются. Виктор — уроженец маленького городка неподалеку от Троста — славился внимательным и даже ласковым отношением к больным и одновременно жесткой, граничащей с невротической, требовательностью к коллегам и медицинским сестрам. И такой же горячей верой в успех восстания. Нанабе его требования невыполнимыми не казались, и в успех она верила тоже, Вик оценил это и оставил её при себе. Так и служили до самого прорыва марлийцев, плечо к плечу и, видно, судьба — сошлись вот снова. Виктор потер руки, как будто размазывал тальк, прежде чем натянуть перчатки. — Да, — согласился он, — теперь здесь. И ты тоже, — говоря это, он улыбался и указывал острым подбородком на дом, и хотя Майка там сейчас не было, Нанаба поняла, что имеет в виду его. Конечно. Именно так это и выглядит. Она приехала сюда с революционным отрядом, и чем докажешь, что сошлась с ними меньше двух недель назад, а до того буквально ни сном, ни духом. Для Виктора всё понятно: Нанаба, как и он, снова готова бороться. Что он искал выход на революционеров сам, а не забрел в это место случайно, очевидно, как то, что он и теперь верит в победу не менее горячо, чем семь лет назад. — А я искал тебя, — сказал Вик, вдруг хлопнув в ладоши, и засмеялся, словно признавался в чем-то неловком. — Правда? — Да. Даже, можно сказать, нашел. Полторы недели тому заезжал в Нидли, был в твоем госпитале, а мне там сказали, что ты пропала. Вот как, подумала Нанаба, осторожно улыбаясь. Пропала. Не взяла отпуск, значит, и если бы вернулась сейчас, пришлось бы долго объясняться с главой медсестринской общины. — Очень неосмотрительно с твоей стороны, — посерьезнел Вик. — Сейчас надо быть особенно осторожными, не привлекать внимания даже мелочью. Внезапное исчезновение медиков может вызвать вопросы у тех людей, которым вопросами сейчас задаваться не следует. Многие наши всё ещё на своих местах, в целях конспирации. — Так вышло, — оправдалась Нанаба, сказав при этом чистую правду: так действительно просто вышло, она даже не контролировала себя. — Но я тогда сразу понял, что мы с тобой встретимся. И рад. — И я рада. Они помолчали снова, и Нанаба решилась: — Твоя семья?.. — Живы! — без промедления ответил Виктор. — Живы и целы. И дочь, и Квета, жена. Жили всё это время под Тростом. Квета нашла меня ещё в лагере. У меня, ты понимаешь, наверное, были привилегии, как у врача, мне даже переписку разрешили. Потом, когда освободился, приехал к семье. Она… — повисла пауза, на шее у Вика вспухли жилы, — жена не хотела меня отпускать. Но это всё ради них. Дочке уже девять, ходит в гимназию, врачиней мечтает стать, говорит: «как папа», а я как вспомню свою учебу, как смотрели на нас, элдийцев, как приходилось биться за каждый час в анатомичке, за каждый учебник, за препараты… Как представлю, что её ждет всё то же, только хуже, гораздо хуже, потому что мы не победили с первого раза — внутри всё переворачивается. А жена говорит — лишь бы живой был. Я думал, что после всего, после лагеря, смогу это принять — что ничего не вышло. Буду вести практику в Тростском пригороде, состарюсь, и черт бы его всё побрал. Хватило меня на три года. Теперь да, теперь я здесь. С Виком, как Нанаба уже узнала, прибыли несколько врачей, медбрат, санитары и две сестры, все ей незнакомые и все молодые, даже врачи. Слишком молодые, чтобы участвовать в событиях семилетней давности. Все они смотрели на Нанабу большими глазами, и Нанаба сперва думала, что это из-за неё самой, что Вик рассказал об их прошлой совместной службе, но уже после завтрака поняла — нет, дело в том, с кем она сюда прибыла. Дело в Майке. — А ты, — подтвердил Виктор её догадки, — с командованием. Я в первую минуту обрадовался, думал, приставлю тебя к себе, а потом… — он махнул рукой, улыбаясь, дескать, куда там. Нанаба сделала сложное лицо, будто понимала больше, чем на самом деле. Всё дело в Майке, черт побери. Он же сам ей рассказывал — с них всё началось в Либерио, и только чудом марлийцы не знали лиц и имен зачинщиков, а те, кто знали, наверняка давно уже не могли рассказать. И если избежавший лагеря Эрвин Смит вырвался обратно на материк и руководит подготовкой оттуда, то здесь, на Парадизе, всё соберет под своё командование именно Майк. Командир Закариас — так, наверное, о нем надо. Она ничего не стала отвечать Вику, не отозвалась на его незаданные вопросы: как давно она в подготовке, как это вышло, а спросила сама: — Так что ты планируешь? Лазареты сразу за линией фронта? И Вик оживился, как оживлялся всегда, когда заходила речь о настоящей работе: — Лазареты — это само собой, но теперь мы научены опытом. Я предложил эту мысль, мне сказали, чтобы сам этим и занимался — и я готов полностью. Как только наши солдаты захватят перешеек, отдельный отряд восстановит железнодорожное полотно сразу за горами на севере. У нас будет санитарный поезд. Я думаю, даже два! Когда Майк вернулся, солнце уже коснулось крыш фермерских домов. Здесь, в лесистой местности полуострова, темнело совсем не как на южном побережье. Темнота не накрывала леса, поля и людей, как официант блюдо, перед тем, как вынести его гостям, солнце сигнализировало о своем уходе загодя, небо медленно меняло цвет, и поля погружались в тень, словно бы кто-то проводил кистью, измазанной в серой гуаши: линию за линией. — Выступаем с рассветом, — оповестил Майк. Нил Доук прошел за его спиной и скрылся в доме. Ханджи, взявшись за локоть, потянула его к плечу, разминаясь перед воображаемой погрузкой ящиков на телеги. — Подготовьте всё с вечера, — обратился Майк к Саше, и та сразу поняла, что речь о еде, закивала и сорвалась с места. За ней по пятам убежал неразлучный Конни. Конни в последние дни владело несвойственное ему возбуждение, и Нанаба прекрасно понимала, что тому причиной: близится его шанс отомстить. Отплатить марлийцам за всё, что он пережил, вернувшись с ведрами от дальнего родника к своему испепеленному дому. Майк поманил Нанабу и Ханджи, давая понять младшим, что у них отдельный, свой разговор, но сам ничего не выложил, а напротив — спросил: — Как Эрен? Ханджи пожала плечом: — Никак. Сказала она чистую правду. С утра этого дня Эрен был… никаким. Обычным Эреном, шумным и порывистым. Он даже поссорился с Жаном, и непременно подрался бы, если бы не вмешала Микаса, и Жан не отступил перед ней. По просьбе Ханджи он сделал пару попыток «услышать и увидеть» или хотя бы «почувствовать», но не смог повторить даже вчерашний фокус с Армином у колодца. Нанаба и Ханджи решили на него не давить. Собираться, по большому счету, никому не пришлось, потому что никто и не распаковывался. Подготовили телеги, нагрели воду, выкупались и выстирали белье, не зная, когда ещё представится такая возможность: может быть, на следующей стоянке, а может, и нет. Нанаба только теперь увидела, что влезла краем брюк в какую-то гадость, вроде машинного масла, и долго пыталась оттереть пятно куском крепко пахнущего щелочного мыла, но пятно не очень-то поддалось. Впервые за много недель она надела юбку и ногам было прохладно и странно, а Майк поглядывал на неё и прятал улыбку. От этой улыбки накатывало чувство вины, и когда над лесом показалась луна, а на ферму опустился пахнущий ночной фиалкой вечер, Нанаба решила, что тянуть больше некуда. — Я буду полезнее, если займусь делом, которое знаю, — сказала она, когда они с Майком встали под яблоней. Майк дернул ртом, но ничего в ответ не сказал, хотя уголки его губ опустились, Нанаба видела это в неверном свете, пробивающемся сквозь резную крону. Урожай яблок в этом году случился богатый, плоды падали под ноги, сминались о землю, и в маленьком саду стоял крепкий яблочный аромат. Нанаба подумала, что этот запах теперь всегда будет напоминать ей об их разлуке. Что бы там дальше ни было, она не забудет, что сообщила ему об этом под яблоней. — Вик рассказал мне про санитарный поезд. Это требует подготовки, а лишних рук не бывает. Многие медики прибудут только после начала боевых действий, так что именно сейчас я придусь как нельзя кстати. По словам Вика, собравшиеся медики пробудут здесь ещё несколько дней, подождут ещё парочку человек, а после двинутся на север, следом за другими отрядами. Там, у подножия гор, уже подготовлена временная база. Сами они прибудут с материалом, инструментами, медикаменты привезут отдельно, чуть позже. Нанаба сразу представила эти ящики, полные бутылок камфоры, и характерный запах медицинского спирта, который, разбавленным вполовину, обжигает горло, как настоящий огонь, хотя огня она никогда не глотала. Майк взял её за плечи, согнутой костяшкой поднял подбородок к себе, наклонился и поцеловал, а когда поднял голову, печали на его лице уже не было. — Это правильно, — сказал он. — Обидно, но правильно. Застрекотал сверчок. Нанаба приложила ладонь Майку к щеке и подумала с тоской, уже зная, что тоска эта никуда не денется, а будет только нарастать, нарастать и душить до самой их встречи, что за эти недели она прикипела к нему намертво, и кажется, что они вместе уже многие годы и ни разу не расставались ни на день. А теперь придется. Она потянула его к себе, но не успела тронуть губами, как на крыльце кто-то заговорил, кажется Ханджи с Нилом, и Майк спрятал её пальцы в своей ладони и шагнул, как она сначала подумала, в кусты смородины, но нет, мимо. Мимо груши и расколотого молнией — местная достопримечательность, как ей рассказали — ореха, к сеннику, куда на ночь завели лошадей. Нанаба бесшумно засмеялась: — Ты серьезно? Майк остановился. — Не хочешь? — Хочу. Хочу, колотилось внутри, как птица бьет крыльями, хочу, потому что кто знает, когда мы встретимся снова. Встретимся ли. В сеннике было темно, но сквозь маленькие окошки и щели между досками пробивался лунный свет. Две лошади повернули головы, третья дремала и даже не обратила внимания на вторженцев. Под ногами шуршало сено, сено же высилось горой через грубо сколоченную стенку от лошадей. Оно же колючее, подумалось Нанабе, когда Майк целовал её шею и тискал, задрав юбку чуть не до пояса, голое бедро. Майк подтвердил и сам: — Сено колючее, не хочу тебя на него укладывать. Нанаба не успела спросить: как же тогда? Майк стянул рубашку, бросил на туго набитый тюк, расстегнул брюки и сел. Белый член ярко выделялся на фоне загорелого живота. Нанаба взялась за него рукой — член почти звенел от напряжения, Майк выдохнул сквозь зубы. Юбка собралась складками, когда Нанаба села ему на бедра, сжала коленями, обняла за плечи и, не осторожничая, впустила в себя. Майк долго не отпускал её, когда всё уже было кончено и его семя загустевало каплями на их животах. Целовал, гладил волосы, вдыхал запах, как будто хотел накопить и сохранить его в каком-то особом тайном резервуаре, который наверняка прятался в его почти мистически чутком носу. Нанаба поцеловала его кончик, переносицу, прижалась раскрытыми губами к брови и поняла, что очень хочет заплакать. Заплакать и сказать: забудь, я пошутила, не хочу я остаться с медиками, хочу ехать с тобой и быть с тобой, сражаться бок о бок, вам же тоже нужна будет медсестра, да? Ну так вот я буду. Но она не сказала и не заплакала. И Майк тоже ничего не сказал. На рассвете, когда, узнав, что Нанаба не едет дальше, дети по очереди попрощались с ней и устроились на телегах, Майк подошел, не стесняясь поцеловал её при всех и, легонько ущипнув за щеку, как девочку, пообещал: — Встретимся, когда отвоюем Парадиз. — Да, — согласилась Нанаба, — встретимся после победы. Когда телеги проехали мимо, она столкнулась взглядами с Эреном. В глазах у того стояли слёзы, и она поняла, и пожалела, что уже не может сказать этого Ханджи: ему не грустно от расставания, он «слышит», «видит» и «чувствует», как Нанабе в эту секунду плохо.