Сквозь узкое горлышко песочных часов

Грохнуло так, что стекла задребезжали. Нанаба инстинктивно сжалась, но сразу расправила плечи и обругала себя: дуреха, это же не снаряды, просто гроза. Снаряды сюда не долетали, падали в поле или в лесу. Там, к северу от обустроенного в здании старой администрации лазарета, вся земля изрыта воронками, а из воронок торчат похожие на ведьмовы пальцы, корни кустов и пеньки. Нанаба регулярно наблюдала это за бортом телеги, когда ехали в ту сторону. Когда ехали назад, не было времени поднять голову. Назад-то ехали с раненными. Война началась, и началась она неделю назад. Восточные союзники не подвели, и почти одновременно с разразившимся на восточной границе конфликтом, Эрвин Смит, которого уже почти и не звали иначе как «командор», отдал приказ начинать. Подготовленные Майком отряды, прибывшие к северным горам несколько недель назад, пошли в наступление, и пока войска Марли разрывались между восточной границей и масштабным восстанием в Либерио, захватили перешеек и перешли границу полуострова и материка. Марлийских военных, оставшихся на Парадизе, обезвредили, телефонные линии, за исключением одной, по которой теперь связывались командор и командир Закариас, перерубили, отрезав сообщение с материком. Всё разворачивалось стремительно, и у медиков, продвигавшихся сразу же за войсками, на расстоянии буквально в несколько километров, сразу же появилась работа. Много работы. Восстановление железной дороги началось без промедления, едва отряды закрепились на перешейке. Подготовленные санитарные вагоны — Нанаба лично спала по четыре часа, отдраивая стены и носилки, пересчитывая белье, вертя салфетки и тампоны, которых, как знала по опыту, будет всё равно недостаточно, — стояли на боковых путях, ожидая своего часа. На территории Марли элдийцам удалось захватить несколько паровозов, так что санитары целыми днями грузили уголь в мешки, топливо— первоочередная необходимость, не будет топлива, вся затея санитарных поездов пойдет прахом. Вспыхнула молния, Нанаба, не задумываясь, успела сосчитать до семи, когда грохнуло снова, ещё ближе, чем в прошлый раз. Гроза приближалась, надежда, что она пройдет мимо, уже растаяла, стало темно, как в сумерках, хотя часы показывали едва-едва полдень. На стекла упали первые капли дождя. Виктор Гнедич сидел за столом. Стол здесь был крепкий, дубовый, сразу видно — чиновничье помещение, потому что какая может быть власть без массивного письменного стола. Перед Виктором лежала раскрытая книга учета морфия, в одной руке он держал карандаш, в другой — кружку почти черного, без просвета, чая. Ампутации только начались, а морфия не хватало. Они уже посылали запрос: всё найденное в захваченных марлийских больницах переправлять сюда. Пока приходили только гипсовые бинты. Нанаба отпила из своей кружки почти чистую горечь, сняла чаинку с губы, подошла к столику с инструментами — в этом кабинете были самые большие окна с южной стороны и здесь же устроили перевязочную, — откинула марлевое полотно и осмотрела поблескивающий хром пинцетов и игл. Зажимы, изогнутые тупые ножнички, лежали с краю. В животе что-то перевернулось, и Нанаба поспешила запить это чувство, пока не разгулялось воображение. — Вик? — позвала она. Вик даже головы не поднял, отозвался невнятным: м? — Вик, а ты аборты когда-нибудь делал? Он ведь хирург. Настоящий. Учился в материковом университете. — Нет. И надеюсь, не придется. Нанаба накрыла инструменты. Чашка вдруг стала тяжелой, и тяжело стало в животе, по-настоящему, будто бы проглотила гирю. Запить уже не получится, поняла она, и развернулась, чтобы выйти и, может быть, кто знает, вдруг сожмет спазм, выплеснуть выпитый чай в туалете — туалет здесь был замечательный, прямо в здании, чудо для привыкших к уличным сортирам простых элдийцев, — когда Вик спросил, всё так же не поворачивая головы: — Давно? — Две недели задержка. — Твою ж мать. Нанаба даже не сразу заметила, было не того, а когда поняла, то сначала сказала себе: от волнения. От смены обстановки, от тяжелой работы, от нервов и страха за будущее. Такое бывало. И в первую войну, и потом — в лагере, когда исхудала так, что организму неоткуда было взять кровь, чтобы совершить ежемесячный ритуал очищения. Но тогда это Нанабу не беспокоило — не было повода, а теперь — был. Майк, вроде бы, вел себя осторожно, но разве можно, дьявол их раздери, доверять мужикам! Повод для паники был и, может быть, поэтому её стало мутить, причем не только по утрам, а в принципе. Нанаба подмечала это и пыталась от себя отогнать, а становилось только хуже. Она пила крепкий чай, она таскала носилки с раненными, она стояла часами около Вика, пока тот оперировал, потому что операционных сестер на их позиции было две: Нанаба и Рене. (Именно Рене, как оказалось, и ждали на ферме, где разлучились с Майком. Они обнялись и долго стояли так, а потом Нанаба сказала, что не ждала её здесь увидеть, а Рене ответила: ненавижу их всех, боже, как же я их ненавижу. Рене прошла тот же лагерь, что и Нанаба. Рене была — и оставалась — красавицей.) — Нанаба? — позвал Вик, теперь он всё-таки оторвался от записей и смотрел на неё со смесью сочувствия и тоски, что ли. — Забудь, что я сказал. Какой ещё выбор в нашем-то положении. Я всё сделаю. Нанаба кивнула и вышла за дверь. И едва не выронила кружку, когда на неё налетел белый, как стена, санитар. Первые его слова потонули в раскате грома, но продолжение Нанаба услышала: наступают. Марлийцы наступают и теснят наших. Раненных целое поле — солдат прискакал, совсем мальчишка, с развороченной дыркой в плече. Брайт, второй хирург, оперирует. Когда Нанаба с сумкой через плечо и чайной горечью, так и оставшейся во рту и желудке, заскочила в перевязочную за косынкой, дождь лупил по крыше вовсю. Лупил так громко, что она испугалась: град. Град побьет телегу и лошадей. Но града не было. Возница — усатый дядька-санитар, которого Нанаба первые дни считала за немого, но оказалось, что он просто молчун, а на деле говорит таким басищем, что пол дрожит под ногами — ждал, закутавшись поверх полушинели в кусок брезента. Брезент же покрывал и возведенный над телегой каркас, что делало её отдаленно похожей на продуктовый фургон. По обеим сторонам багровел нашитый тканевый знак — неправильная многоконечная звезда. Несколько дней назад, когда отъезжали от поля боя, увозя раненных, неподалеку разорвался снаряд, и камни проделали в брезентовом покрове несколько крупных дыр. Никто, к счастью, не пострадал, но брезент пришлось перетягивать заново, а дырявый отдали персоналу на нужды. Собирались пристрочить капюшоны и рукава, чтобы вышли дождевики, но, конечно, не дошли руки. Нанаба с Виком заскочили в телегу, и от прыжка что-то словно надорвалось внутри, тяжесть скатилась в самый низ живота и теперь тянула так, будто там вшита железная пластина, а неподалеку кто-то стоит с огромным магнитом. «Отставить», — рыкнула Нанаба себе. Не до того сейчас. Мало ли было боли, боль медиков не должна ничего решать. Пока врач и сестра на ногах — они делают своё дело, когда упали с ног, как загнанные лошади, на их место встанут другие, так же — пока не загонятся. Чем ближе подбирались к реденькой полосе леса, тем чаще гром перемежался с раскатами рвущихся снарядов, а когда подъехали совсем близко, стал слышен и свист. Словно свистел разгулявшийся великан и швырял в землю обломки разбитых в жестоких игрищах скал: далекий свист — нарастающий — пронзительный близкий — удар. Уже не спутаешь с громом, потому что от грома не ходит под ногами земля. Лошади волновались, возница унимал их твердой рукой, чтобы не понесли и не бросили тех, кто оказывает помощь, вместе с теми, кому эта помощь нужна. А Вик с Нанабой бродили, утопая по щиколотку в грязи, хватали под мышки тех, кто уже не кричал — потому что кричавшие, завидев телегу, сами к ней бросились, — и тащили, напрягая до звона спины. Мокрые от дождя и жидкой грязи брюки прилипли к ногам, но холода Нанаба не чувствовала. Дождевая вода, смешиваясь с потом, омывала лицо. Косынка облепила голову, и волосы уже были мокрые, текло по затылку. Какой-то солдатик, не совсем уж мальчишка, постарше майковых подопечных, кинулся и вцепился в Нанабу. Сказать ничего не мог, только трясся и стучал зубами, как заводная игрушка. Нанаба отпихнула его локтем, задом влезла на опущенный борт телеги и втащила за собой раненного. Сапог на его левой ноге висел клочьями, черт знает за что держась, может, пристал на грязь, как на клей, потому что кровь ещё не успела запечься, но Нанаба видела уже сейчас — не спасут ногу. Вопрос только в том: отнимать по колено или всё-таки получится ниже. Проклятая грязь, всем устроит гангрены! А морфия кот наплакал! Солдатик попытался влезть следом, глаза его — почти сплошной зрачок — дико вращались. Руки-ноги и голова целы, даже одежда не порвана. Контуженный, что ли? Нет, контуженный бы в окопе лежал. — Куда? — рыкнула она на него. — Се… — простучал тот зубами, — се-сестрица! — Некуда! — крикнула Нанаба и пожалела, отозвалось в горле и в животе тоже отозвалось. Тяжесть. Как два свинцовых шара и между ними притяжение, все потроха перемешало и залило горячей водой. — С-сестрица! — Проваливай! Раненых не можем собрать! Вик не церемонился, пихнул парня с дороги и почти зашвырнул какого-то бедолагу, которому уже успел перебинтовать голову. Нанаба только краем глаза за него зацепилась, но поняла — прибинтовал ухо: вон оно, алое пятно сбоку, кровища хлещет, но от этого не умрет. Она спрыгнула на скользкую землю, побежала по траве мимо распластавшегося мужичка, которому — она давно уже посмотрела — помогать поздно. Шлепнулась на живот и так добралась до того, которого приметила ещё две ходки назад. Он лежал ничком, кое-как повернув голову, чтобы дышать, не кричал и не просил помощи, но глаза глядели с надеждой: живые глаза, фантастически ясные на серо-коричневом фоне. Что у тебя, мой милый? Рука. Была, а теперь нету — по локоть. И… Нанаба поняла это, заведя руку ему под живот, чтобы перевернуть — дырка, просто дырка от винтовочной пути, но где! В легком. Он дышал, когда она всё-таки перевернула его, со свистом, а вокруг рта, на подбородке и шее было облеплено грязно-красным. Тяжесть стала свинцовой. Не только в животе, а везде, даже пальцы отяжелели. Не мальчик тоже, но молодой, может, ровесник Нанабе. И она не должна была тратить эти полминуты, не имела права так размякать, но она потратила их. Дождалась. И, размазав багрово-серое по лицу, закрыла потерявшие надежду глаза. Когда она добралась до телеги, возница уже развернул лошадей. Свистело всё ближе и ближе, и Нанаба не разрешала себе задуматься, что это и кого теснят в этот раз. То ли марлийцы получили, наконец, подкрепление, то ли элдийцы гонят их на прежние позиции и идут в контрнаступление. Вик подал ей руку, Нанаба взобралась, игнорируя, как ослабели ноги, и увидела, что псевдоконтуженный всё же пробился в телегу и сидел, между уложенными в два ряда раненными, подтянув колени к груди и раскачиваясь, как полоумный. — Сестрица, — раздалось с той же стороны, и Нанаба хотела уже вывалить всё, что о таких, как он думает, что всем страшно и никому не хочется умирать, но как он думал, и что они отвоют, если каждый вот так будет бежать с поля боя к мамке под юбку, когда поняла, что говорит другой — тот самый, с оторванным ухом. — Сестрица, тебя зацепило, кажется. Вик, присевший около парнишки с приклеенной на грязь подошвой к остаткам ноги, поднял голову, посмотрел на Нанабу, покачал головой и туже затянул жгут над вроде бы целым коленом. «Мне больно?» — спросила себя Нанаба. Нет, по-настоящему, остро, больно не было, только мокро и тяжело в животе. Она осмотрела свои руки, ощупала шею и лицо. Дождевая вода стекала по бедрам, Нанаба поглядела под ноги — под ней натекла розоватая лужа. «Но мне же не больно», — подумала она тупо, и тут же, уже со смешком, может быть, не очень здоровым: «А разве должно было больно здоровой женщине?». Рене, принимая потерявшего по дороге сознание солдата со жгутом на левой ноге, округлила глаза. — Эй, дорогуша, ты проблему свою заметила? Нанаба спрыгнула, подхватила носилки с другой стороны и, перекрикивая дождь, ответила: — Да ладно, кого тут можно напугать месячными?