Сквозь узкое горлышко песочных часов

Майк поднял воротник, и воротник теперь хлопал о шею, как будто его схватила за шиворот птица и била крыльями, пытаясь улететь вместе с ним. Ветер всё равно забирался под куртку, и Майк в который раз за сегодня подумал, что пора раздавать зимние шинели. Ещё случались ясные и теплые дни, но холодные — уже чаще: поздняя осень вступила в свои права, захлестнув перешеек ветрами, дождями и тучами палых листьев, ветрами же переносимых. Ещё неделю назад Майк, выглядывая из-за бруствера, наблюдал багряно-оранжевые массивы леса, а сегодня от них остались почти сплошные остовы, черные от мороси. А моросило с рассвета. Ветер, пускавший эту самую морось наискосок, создавал, если встать и закрыть глаза, иллюзию моря: вот он стоит на берегу, у валунов в конце пляжа, а волны разбиваются и осыпают ему лицо каплями. Как в другой жизни было. И море, и лодка, и вечно порванные свободолюбивыми рыбами сети, потому что рыба, попавшая в сеть, так просто не сдастся. Майк, далекий и от моря, и от рыбалки как таковой, первое время очень этому изумлялся: это ведь даже не зверь, попавший в капкан, жаждущий освободиться так сильно, что может отгрызть себе лапу, это же рыба — просто безмозглая рыбина! — пусть даже огромная. Ан нет, не уймется, пока не оглушишь веслом. Всё живое хочет свободы. Зверь рвется в леса, рыба стремится в море. А люди? А людей можно отрезать от мира на несколько сотен лет, запереть на полуострове, взяв под контроль единственный выход к материку, заставить работать на других и притом доказывать, что лучшего они недостойны. Зверь на это не поведется, не поведется даже тупая рыбина, а человек… Человек порою настолько умный, что сам себя переумничает, решив, что правда кому-то должен за мнимые грехи предков. Майка это выводило из себя ещё в школьные годы, он спорил со стареньким сухим учителем, преподававшим у них и историю, и естествознание. Учитель качал головой, а в один из дней пришел к ним домой и что-то сказал отцу. Отец Майка, четырнадцатилетнего лба, выпорол. — Не понимаешь? — шипел он, поднимая ремень, глаза его оставались сухими, но Майк неслабо тогда напугало что-то в интонациях его голоса, точно именно там, а не в глазах, у отца и стояли слезы. — Не понимаешь, чем обернуться может, умник? Для тебя. И для нас. А Майк не боялся за себя, малолетний дурак. Не боялся ни грамма, а вот о сестре подумал — и испугался. Она, хоть и старшая, никогда не устроится, если он, Майк, что-нибудь натворит, заклеймит семью, как идеологически ненадежную. Он не сердился на учителя, знал, что тот не хотел ему зла. Вовсе даже напротив, всегда сообщал родителям вот таких, как Майк, обостренно справедливых учеников, потому что знал, как плохо всё может кончиться. Майк всё понял, а вот интерес его к учебе угас. Он сдал школьные экзамены и, как тысячи юных элдийцев, загремел в марлийскую армию. Его не тянуло на материк, командир отряда рекомендовал его, способного пройти особое обучение, потому что в любую войну любой армии нужны действительно талантливые бойцы, а очередная война тогда подступала. Так Майк оказался в Либерио, там и познакомился с Эрвином Смитом. Где-то между артиллерийскими учениями и тренировками рукопашного боя Эрвин Смит и предложил ему вступить в ряды сопротивления. — А широки ли ряды? — спросил Майк. Эрвин загадочно улыбнулся: — Теперь на одного человека шире. Майк верил в успех, как, может быть, не верил сам Филин, тайный глава элдийского сопротивления, которого Майк никогда в жизни своей не видел, ни живым, ни мертвым, потому что Филин погиб в первую же неделю, а рассказывали о его смерти самое страшное: будто попал в руки особых отрядов Марли. Майк верил в успех, но всё обернулось так плохо, что теперь, отматывая память назад, как изрядно потрепанный рулон обоев, совсем не уверен, что, знай он, чем всё закончится, не выбрал бы смерть. Тогда. А потом оказалось, что уже получив пускай не свободу, а призрак свободы — действительно готов отгрызть себе лапу и рвать любые, даже самые прочные сети. Даже если однажды они его уже покалечили. Кожа вокруг звезды на лопатке зазудела, Майк передернул плечами. Ерунда. — Командир, — раздалось совсем близко. — Командир, время! Майк кивнул: да. Времени до вечера, а вечером, в темноте, переходят на новые позиции: надо к утру подобраться к марлийцам так близко, чтоб прищемить им нос. Он повернулся на голос, кивнул — и Жан кивнул тоже. Они у него молодцы, блюдут субординацию с тех пор, как начались бои. Изредка только подойдут, когда нет никого поблизости (это, обычно, ночью), он их по холке потреплет, спросит: ну как, держишься? Они кивают. Особенно Майк переживал за Жана. Он не солдат по складу характера, просто сложилось так, что оказался сначала у Майка, а потом, за ним следом, здесь. Майк спрашивал: может, в тылу останешься? Он мог, у него была власть распределить их, но Жан отказался. И ведь держится молодцом, даже успел проявить себя, и Майку не раз и не два уже говорили, что можно выдать Жану отряд в командование, он способный, не горячий на голову, храбрый, но рассудительный. Майк с решением не спешил, пока командиров хватало, но в будущем, если война затянется до весны, может, придется назначить и Жана Кирштайна. Не все его ребята здесь, у Майка под боком, только Жан, Конни и Саша. Армина оставила при себе Ханджи, но скорее всего Эрвин отзовет его в Либерио, к счастью, есть тропы, чтобы пробраться. Микаса отказалась расстаться с Эреном и по сути осталась его охранять. Майк долго сомневался, рассказывать ли Эрвину об Эрене. И если рассказывать, то что. Это взяла на себя Ханджи. Эрвин внимательно её выслушал. Майк сидел рядом, прижавшись ухом к телефонной трубке с другой стороны, и слышал очень отчетливо, как тот сказал: — Я тебя понял, Ханджи. Дай Майка. Майк взял трубку, наступив локтем на толстый шнур: — Я здесь. — Оставь мальчика в тылу, в безопасном месте. Я думаю, он нам понадобится. Как только смогу, заберу его. Сейчас опасно его переправлять. — То есть… — Майк даже сбился с дыхания. — То есть ты в это веришь? — Я верю во все, что поможет нам добиться победы. И использовать надо всё. — Понял, — ответил Майк. — Услышал тебя. Всё повторилось как в тот раз, с девочкой. Девочка была маленькая. Не возрастом, ровесница остальных его рыбацких ребят, а сама по себе: низкая, худая, беленькая, глазища огромные и ресницы пушистые, как беличий хвост. Кукла куклой. Хистория. А для всех — Криста. Эрвин привез её и сказал так просто, будто сообщал о погоде: — Это наша будущая королева. Стояла ранняя весна, дул пронзительный ветер, вот как сейчас, только теплый, и раздувал полы Эрвинова потертого пиджака. Майк вгляделся в его лицо: не смеется ли? Но в вопросах подготовки восстания Эрвин Смит не шутил никогда. — Её зовут Хистория Райсс. Слышал такую фамилию? — Аристократы из центрального города? — Они самые. — Так расстреляли же их четыре года назад, нет? Эрвин улыбнулся печальной, даже виноватой улыбкой, какая появлялась у него всякий раз, когда Майк напоминал о последствиях их провала. Конечно, Марли не поверили, что одна из немногих сохранившихся ветвей исторических правителей Элдии, не имела никакого отношения к попытке отвоевать Парадиз. Эта кровь тоже была на их руках, Майк об этом не забывал. — Не всех, — сказал тогда Эрвин. — Богатые — тоже люди, и порою с ними случаются внебрачные связи. Девчонка, казалось, ни о чем не догадывалась, и прожила в доме Майка и Ханджи целый год, прежде чем приехала девушка, представившаяся Фридой, и увезла её на север, в самую гущу подготовки восстания номер два, последнего. Майк, конечно же, был заранее предупрежден, но не о том, что Фрида — не боец сопротивления, а что зовут её Фрида Райсс, старшая сестра задуманной королевы. — Тогда почему не ты? — спросил её Майк. У Фриды были большие и печальные глаза, кожа почти прозрачная, темные волосы она прятала под соломенной шляпой, но на рыбачку не походила даже издалека, и Майк, бредя с ней по пляжу, старался идти на шаг сзади, чтобы она не так бросалась местным в глаза. Все, конечно, свои, но раз речь о будущей королевской семье, предосторожности не повредят. Фрида повела покатым плечом, и было в этом жесте что-то такое, породистое, из чего Майк немедленно понял — в ней чистая кровь, хотя нельзя говорить такого о людях, это же не собаки, не лошади, — и ничего не ответила. А ночью, когда из соседней комнаты — Ханджи как раз уехала в очередной раз проконтролировать производство взрывчатки в округе Хлорба, — слышался почти непрерывный, мокрый, будто драли когтями сырую тряпку, кашель, не нужно было много понимать в медицине, чтоб самому додуматься до правильного ответа — почему не она. В начале этого лета до Майка дошло сообщение, что Фрида Райсс скончалась в одном из госпиталей города Нидли. Майк не особо удивился бы, если бы по иронии судьбы она умирала в госпитале Нанабы. И если бы именно Нанаба, даже не подозревая о том, ухаживала за неслучившейся королевой в последние её дни. Зачем это нужно в принципе, Майк не спрашивал. Всё было очевидно. Элдийцам нужна будет эта королева. Больше того — необходима! Гордый и независимый народ из легенд, как бы сильно Майк с Эрвином в него ни верили, за столетия ограничений свободы, фактически рабства, от той самой глубинной внутренней своей гордости просто отвык. Насадить милитаристскую диктатуру — нет, это не то, к чему они рвутся, не то, к чему хотят привести новую Элдию. Пример Марли многому их научил, и даже живя в Либерио, с правом покидать его пределы по личным надобностям только с особым пропуском и не более тридцати дней в году, не так сложно было увидеть, что среди марлицев достаточно гордых, но мало счастливых. Нет, когда Парадиз сможет оставлять себе все ресурсы, и сформирует по-настоящему сильную армию, существующую ради защиты границ, а не для нападения, агрессивная политика Марли не сможет послужить для него примером. Конституционная монархия — наилучший и разумнейший из всех вариантов. Здесь, на передовой, когда вдруг перестаешь видеть цельную картину происходящего, не так тяжело забыть конечную цель, но Майк пока ещё помнил, хотя так и не выучился думать о маленькой Кристе, для которой из поездки на север специально привозил батистовые платки, как о своей будущей королеве. Жан кашлянул в кулак, и Майк поднял голову: пришли. Под лазарет на этой позиции отвели здание старой школы. Здесь, на территориях около Парадиза, не обретался высший марлийский свет, а правили, как и бывает в неугодных провинциях, разжалованные чины. Финансирование медицины и образования — соответствующее. В этом городке, около которого пять дней назад по приказу Майка и окопались, не было больницы, она, по словам местных, была севернее, через три поселка, в другом маленьком городке, но школа зато имелась, хотя детей и подростков почти не осталось. То ли сбежали, спасаясь от наступающих элдийских демонов, то ли в принципе молодежи здесь было мало. Бургомистр тоже попытался унести на кривоватых ногах свою весьма отъеденную на деревенских харчах задницу, но отряд Эрда Джина поймал его и возвратил к месту несения чиновничьей службы. Бургомистр просил не расстреливать. К его чести, не себя, а хотя бы жену. Жену Майк сказал не трогать, и она перебралась к какой-то своей родне, а дом, добротный, с ванной и комнатой для прислуги, отдали в распоряжение медиков, раз уж он как раз на соседней от школы улице. Медики, профессионалы обустройства хоть в чистом поле, организовали палаты буквально за один день и вечером уже перенесли раненных на притащенные из окрестных домов кровати. Варварство и грабеж — да. Майк этого от себя не прятал и от других не скрывал. Одно запрещал — насилие над женщинами, и всё равно знал, что это случается. Потому что война. Потому что, почувствовав безнаказанность, добровольцы, храбрые и пламенные сердцем люди (а другие к сопротивлению и не присоединялись), теряли и благоразумие, и пламя сердца. В каждом мужчине живет животное, Майку ли этого не знать. Хотя каждый, это он тоже знал на собственном опыте, способен зверя этого усмирить. Так или иначе, дома вскрыли, местных согнали, а мебель вынесли. Больницы не было, но в окрестностях рынка работал фельдшерский пункт, там поживились тем, чего в походе всегда не хватает: спирт, вата. Надеялись на лекарства, но, как и говорилось: провинция. Ни черта нету. Санитар, дремавший на стульях в холле, услышав, что открылась дверь, сонно буркнул: — Итить вашу маму, кто там ещё приперся? — Свои, — сказал Майк. Жан, вошедший следом, прикрыл тяжелую створку, но ветром успело занести парочку сухих листьев, и они, покружившись, осели на каменном полу. Санитар, это был нестарый мужичок в латаной на локтях куртке и высоких сапогах, приоткрыл один глаз, моргнул им же и вскочил на ноги, едва не порушив всё своё спальное место. — Спи, — Майк махнул рукой. Раненных было много. Майк, как командир, знал об этом прекрасно и мог сосчитать, вычтя из списков пригодных к службе и павших на поле боя, сколько именно бойцов отдано на попечение санитаров, сестер и врачей. Именно от них и зависело, как скоро те, кто ещё могут послужить делу освобождения Элдии, вернутся в строй. Тех, кто из-за увечий вернуться не сможет уже никогда или хотя бы не в скором времени, отправляли поездом на Парадиз, в центральные госпитали. Первый поезд сделал уже две ходки и вот-вот должны запустить второй. Эрвин на регулярных сеансах связи всякий раз говорил, что неплохо бы захватить ещё хоть парочку марлийских паровозов, желательно вместе с вагонами, но пока не получалось. Пассажирские поезда марлийская армия отогнала вглубь материка, за Либерио, а бронепоезд, который Майк рассчитывал заполучить через несколько дней, под нужды медиков он не отдаст точно. Вернее, если мог бы, отдал, знай он, что на нем будет возить раненных конкретная группа медиков с одной конкретной медицинской сестрой. Но разве такое получится? Из прилегающего к холлу коридора вышла сестра, молодая женщина в защитного цвета брюках, высоких, как у санитара, сапогах, переднике и скрывающей волосы белой косынке. Под глазами её залегли глубокие синие тени, рот сжат так крепко, что даже на гладком лице очертились носогубные складки. Она не охала и не пугалась, а сказала: — Вы к командиру Доуку? Он вас ждет. И скрылась в недрах коридора, Майк пошел за ней следом. Жан поспешил за ним. Они миновали несколько приоткрытых дверей, за каждой рядами стояли укрытые серыми от стирок и дезинфекции простынями кровати. Большинство заняты, но некоторые пусты. Об умерших сегодня ещё не докладывали, так что, может, на перевязках, кто знает. Нила Доука, как оказалось позже, с перевязки совсем недавно вернули в огороженный ширмой угол. Он лежал бледный, Майк и не видел его никогда таким бледным под смуглотой. На лбу Нила выступили бисеринки пота. В кулаке он тискал край одеяла, другая рука, забинтованная от запястья до локтя, лежала поверх. Руку посекло, но это, как считалось среди солдат, мелочи, а вот нога… Да, нога их перепугала неслабо. Нил командовал артиллерийским обстрелом, когда в окоп, со свистом, который и Майк слышал не раз и не два, упала граната. Не совсем под ноги, что и спасло. Убило двоих, а Нилу, — как утверждал Марло Фройденберг, прижимая пальцы одной руки пальцами другой, чтобы не видно было, как сильно они дрожат, — осколком, что называется, разрезало брючину. Что было бы очень смешно, если бы брюками всё и кончилось, но точно так же, по шву, взрезало кожу, ткани и сухожилия. Жан помялся у двери палаты, но за ширму заходить не стал, а заговорил с кем-то, судя по звуку голоса, лежавшем на дальней койке. Нил похлопал рукой по краю кровати, и одновременно с этим в угол заглянула так же молодая сестра и поставила стул, на котором, по-видимому, обычно сидел отсутствующий сейчас санитар. Майк кивнул ей, ослабил ремень и сел. Снял фуражку и положил себе на колено. — Врач, — сказал Нил вместо приветствия, — говорит, если ухаживать за раной правильно — не буду хромать, только ни черта я ему не верю. — Зря, — сказал Майк. — Врачи у нас хорошие. И сестры. Очень. Нил поморщился: не от боли, а от досады. — Отправишься следующим же поездом, в центральном госпитале тебе обеспечат лучший уход. Мари сможет приехать к тебе туда. При имени жены лицо Нила смягчилось, кулак, терзавший одеяло, расслабился. — Только это и утешает. Ты понимаешь же, что я теперь черт знает когда вернусь? — Надеюсь, к тому времени, как ты встанешь на ноги, возвращаться и не придется. Пока они уверенно наступали. Войска Марли, отвлеченные вспышкой восстания в Либерио и вторжением восточных союзников Элдии на марлийскую территорию, отступали, бросая технику и теряя людей. Добровольческая армия Элдии (уже пополнившаяся с началом военных действий за счет новоприбывших с полуострова), неустанно продвигалась вперед и занимала города и деревни. Эрвин Смит при лучших прогнозах в ближайшие недели должен был присоединиться к основным силам со своими отрядами. Либерио, к счастью, расположено не так далеко от перешейка, хотя и не так уж близко в масштабах завоевания. Им, по сути, и не нужно было бы забираться так далеко, но в Либерио поколениями жили элдийцы и работающие на материке по найму тоже всё ещё там. Экстренно и тайно эвакуировать всех их на Парадиз попросту невозможно, но и бросить этих людей, отдать их на растерзание Марли, они никак не могут. Чего тогда стоила бы вся их свобода, брось они либерийцев? Нил подтянул руку по одеялу, поскреб бородку и спросил: — А сейчас кто будет командовать артиллеристами? Майк оглядел его накрытую простыней ногу, наглухо примотанную к шине, видимо, чтобы не сгибал и не перепортил всю работу хирурга. Сквозь простыню проступали оранжевым выпачканные йодом бинты. — Молодежи у нас много талантливой, — сказал он, и подумал, что хотел придержать Жана при себе хотя бы до возвращения Эрвина, но война ставит свои условия. — Проебут орудия, — в голосе Нила почти что звенели слезы, хотя скорее это были обида на обстоятельства и злость. — Постараемся не проебать, — пообещал Майк и положил руку на край койки. — Ты много сделал для Элдии, а теперь побереги себя. — Ай, — поморщился Нил, — ни черта ты не умеешь по-смитовски. Майк согласился. — Передавай привет Мари и следи за сводками с фронта, не упусти момент состряпать третью наследницу на свободном Парадизе. Нил, кривясь, дотянулся и пихнул его в колено: — За собой присматривай. Чтоб погуляли после победы на твоей свадьбе. На том и распрощались. Поезд, по сообщениям с юга, уже развернулся, и порожним несется за новой партией раненных. Если всё сложится удачно, завтра Нила им увезут, а Майк будет уже далековато отсюда. Когда он вышел в коридор, Жан уже ждал там, и только успел развернуться, чтобы предупредить, как Майка обступили с трех сторон и приперли к стенке. Пять девчонок, пять медицинских сестер. В самом начале одевались медики черт знает во что. Для солдат какую-никакую форму и сапоги удалось подготовить, и то на всех не хватало, и некоторые, Майк видел, — конечно, есть же у него глаза, — лежали в окопах в фермерских широких штанах или холщовых брюках фабричных рабочих. Теперь, к зиме, одели почти что всех и теплую одежду в том числе подготовили, а вот сестры и врачи, не говоря уж о санитарах, с вопросами обмундирования справлялись сами. Потом, по запросу на Парадиз — уже не тайно, скрывать больше было нечего, — мобилизовали швейные цеха, освобожденные от надзора марлийцев, и те за какие-то пару недель дошили форму и медикам. Почти неотличимую от солдатской: того же кроя штаны и куртки, но светлее и с яркой звездой на плече. Сестрам ещё передники и косынки. А когда месяц назад захватили марлийский вещевой склад, стало лучше и с обувью. На трех из четырех сестер, как Майк успел разглядеть, были добротные кожаные ботинки, а на пятой, той, что привела его к Нилу, не менее добротные армейские сапоги. — В чем дело, барышни? — спросил он, возвышаясь над ними, как колонна, хотя две девушки ростом вполне удались и доставали ему почти до уровня глаз. Вперед выступила не самая старшая, но, видно, самая бойкая. Рыжие вихры выбивались из-под серой косынки, лямки передника натягивала богатая грудь. — Люди мы или звери? Майк наклонил голову. — Вот это вопросы. Он ждал, что продовольствия и одеял потребуют — и вдруг философия. Он не готов. — Я не зверствовать шла, — продолжала бойкая, — а спасать. Воевать — это ваша задача, а мы подбираем за вами, лечим, на себе тащим вас, если надо. Так что выходит, ваши жизни — это важно, это ценность, значит, а ихние — нет? Зима на носу, морозы вот-вот ударят, а мы их на верную смерть, на улицу? Следом за ней загалдели другие, кроме той, которая в сапогах, но та исподлобья смотрела так, что лучше б галдела. Майк поднял руки, догадываясь, что иначе на нем повиснут и, возможно, повалят, их-то вон пятеро, а Жан стоит, не подходит, глаза почему-то в пол. — Да в чем дело-то? Ничего не пойму. Объясните толком. Галдеж притих и уже не бойкая, а другая, темненькая, без косынки, сказала: — Так дети же. Майк опешил. — Какие дети? — Сироты, понятное дело, какие ж ещё. Война. — Ты, — Майк кивнул на бойкую, которая вдруг притихла, — как зовут? — Марта Бройдман, командир. Хлорбская сестринская община. — Рассказывай, Марта. — А вам не докладывали? Если и должен был кто-то что-то ему доложить, этого не произошло, и Майк сказал: — Нет, так что докладывай ты. Много времени рассказ не занял. Марта, хотя и говорила на почти деревенском наречии, чем напомнила Майку речь Саши Брауз, когда та только-только попала к нему в дом, рассказывала по делу, не отвлекаясь на детали. Дело для войн обычное — взрослые умирают. Дети умирают тоже, но кто-то, как и взрослые, выживает, а кто-то теряется, даже если выжили мать и отец. Уж Майк-то знал, под его крышей несколько лет жили истории на любой вкус. И диво ли, что как марлийцы принесли на Парадиз смерть и сиротство, так и элдийское войско теперь возвратило это Марли. Чуть не от самого перешейка, от самых первых деревушек и городков тащилась за санитарным обозом оборванная группка, самому старшему — двенадцать лет. За медиками, потому что среди них сердобольные тетеньки-сестры, которые посадят в телегу, а на остановках нальют миску супа, обделив даже, может быть, раненых и себя. Группка то пополнялась, то кто-то откалывался, прибиваясь к другим, или мало ли почему. На сейчас их осталось девятеро, а медики вот-вот пересядут с телег на механизированные фургоны, которые наконец-то удалось раздобыть в количестве достаточном, чтобы выделить их на санитарные нужды. — И куда? — спрашивала Марта, подойдя к финалу недлинного своего повествования. — Куда-то деть сирот-то? Учительница, которая тут учительствует, согласна присматривать, только кормить их чем и селить куда? Мы говорим, пусть тут же и остаются, вон, — он махнула рукой на дверь импровизированной палаты, — кровати есть, печурку оставим, одну комнату протопить хватит. А нам говорят — выгнать. Говорят, отребье марлийское, чтоб они передохли, и так-то оно так, пусть передохли бы, только вояки, а детвора-то причем? А? Им за какие грехи всё это? — Кто? — спросил Майк. — Кто говорит? — Доктор Ройтберг, — ответила за Марту сестра в сапогах, руки она держала в кармане передника, и сквозь ткань четко проступали сжатые кулаки. — Мы всё равно просили доложить вам, раз командору доложить невозможно, но, как видно, этого не случилось. Доктор Айк Ройтберг — хирург, спасший ногу Нила Доука от ампутации. Хороший врач, жалоб на него Майк от вернувшихся из лазарета солдат ни разу не слышал, раны, им зашитые, не гноились, сложенные кости, например, пальцев, с которыми солдаты отказывались уезжать в тыл, срастались хорошо. Профессионализм и человечность не всегда идут рука об руку. Для врача это, может быть, не всегда плохо. А для человека, пострадавшего некогда от врага — объяснимо. У доктора Ройтберга, как знал Майк, в первом восстании убили сына. Имеет ли это значение вот сейчас, когда речь идет о марлийских детях — как знать, все дети Майка, привезенные на войну, живы. Пока живы. Он с силой протер ладонью лицо, а когда опустил руку, Марта смотрела ему в глаза, встав на цыпочки и уперев в бока руки, что делало её похожей на массивную сахарницу. Рыжий чуб выбился из-под косынки ещё сильней. — Мы, ежели откажете, домой возвратимся, — объявила она. — Парадиз наш уже, а мы всё дальше куда-то премся. Не затем мы сюда записывались. Наивные девочки, подумалось Майку. Жан на этих словах горько усмехнулся за сестринскими спинами. Вот он понимает, а они, наверное, нет. Разве Парадиз уже их? Разве признали это Марли, признало мировое сообщество? Разве могут они уже считаться гражданами отдельной страны, с отдельной собственной властью, и распоряжаться её ресурсами на свое усмотрение? Нет. К этому ещё долгий-долгий путь. И именно за этим они, как Марта выразилась, и «прутся». Как только линия фронта сольется с границами Либерио, наступление прекратится, армия перейдет в оборону, и начнется то, в чем Эрвин Смит и силен — переговоры. Но до этой черты ещё надо дойти. Дойдут ли, если жалеть каждого на этом пути? А дойдут ли, если никого не жалеть, обратно? Оставить после себя выжженную пустыню? Тут Майк согласен, всё затеяно не затем. — Жан, — позвал он, — какой отряд здесь останется? Гюнтера, я не путаю? — Да, командир, его. — Передай распоряжение: при лазарете под надзором учительницы останется сиротский приют, пусть запишут в продовольственные листы. Принимать новых детей можно, но не старше пятнадцати лет. — Почему это? — возмутилась одна из сестер. — Пятнадцатилетних марлийцы забирают на армейскую службу, значит, считают взрослыми. Взрослых жалеть от меня не требуйте. Ну? Выпустите меня теперь? Девушки разошлись в стороны, как расступилось на песчаной косе в отлив море, и Майк шагнул на свободу, прикидывая в голове, сколько времени потерял на болтовню, а на сердце, впервые за долгие недели, было тепло и спокойно. Смелые девушки. Нанаба не побоялась бы тоже, она тоже смелая. И так же, он внутри себя это отлично знал, подкармливает при случае марлийских детей, а может быть, и не только. И плевать, что под задницей у неё вплавлена в кожу звезда, которая вот у всех у них теперь на форме. И так же возится с ранеными, отлепляет от ран бинты, перевязывает культи, подает инструменты на операции. В светло-защитных штанах, с закатанными рукавами, в переднике и, конечно, косынке, хотя у неё короткие волосы. Интересно, достались ей ботинки? Охота надеяться, что Виктор Гнедич выбил для своего отряда хорошую обувь, и Нанабе она по размеру. Не забыть бы спросить, когда встретятся: ботинки тебе не терли? Я б передал, да вечно не знал — куда. —Эй, — позвал он, обернувшись, — знаком кто-нибудь с Нанабой Бенар? Она тоже сестра. Четверо переглянусь, а сестра в сапогах качнула головой: — Мы служили с Нанабой в первую. Здесь её нет. — Это уж мне известно. Если вдруг встретитесь, ей от Майка Закариаса привет. Когда он выходил в холл, за спиной уже вовсю хихикали. Прежде чем сесть в автомобиль и уехать из городка на передовую, командир Майк Закариас всучил увесистый пакет стоявшему рядом Гюнтеру Шульцу, капитану отряда, который оставался контролировать захваченный городок и несколько окрестных поселков, и который прибежал вслед за Жаном уточнять, что это за внезапные распоряжения насчет сирот. — Не в службу, а в дружбу, пошли кого-нибудь в лазарет, пусть отдадут сестрицам. Неважно которой. Гюнтер взвесил пакет в руке. — Тяжеленький. — Служба у них тяжелая, а пакет — ерунда. Уже отъезжая от городка, он думал, что надо было хоть что-нибудь им сказать, подбодрить, похвалить. Эрвин это отлично умеет, как скажет что-нибудь — так готов умереть на месте на благо родины, но Майку этого не дано, и он этому не учился, но мог же выдавить хотя бы: «спасибо». Что уж теперь. Пусть тушенка и три кило сахара за него скажут.