Сквозь узкое горлышко песочных часов

Не успела Нанаба донести ложку до рта, дверь сдвинулась, и в щелку просунулась голова Рене. — Эй, сестренка, Вик тебя ищет, говорит, без тебя не начнет. — У меня ещё полчаса, — буркнула Нанаба и постучала себя по нагрудному карману, где хранила часы на цепочке — подарок одной капитанши, за которой Нанаба в начале зимы ходила почти неделю. Не ранение, а лихорадка и сумасшедший жар, думали, не оправится, а девка крепкая оказалась. Через две недели вернулась на передовую, а Нанабе, как «спасительнице» — Нанаба от этого открещивалась всеми силами, тем более не она одна за пациенткой ухаживала, а лечит так и вовсе врач — презентовала карманные часы, круглые, с вырезанным на крышке цветком розы. «Символ наших отрядов», — пояснила в ответ на вопросительный взгляд. Звали её Рико Брженска. — Ну, значит, у кого-то из вас сбоят часы, — Рене пожала плечами. На самом деле времени просто мало. Все операции надо провести, пока они ещё здесь, на твердой земле, ампутации в том числе, хотя, казалось бы, какая разница, где отпиливать ноги: почему бы не на ходу поезда? Пилу только спиртом протереть. Ха-ха, шутка. — А ты… — начала было Нанаба, но Рене, оборвала: — Нет, я тебя не подменю, у меня и так два наших вагона. И три операции до этого. Нанаба помнила, правда. Но хотелось, чтобы Рене раздвоилась, а лучше бы растроилась и была одновременно в обоих забитых до отказа вагонах и ещё операционной сестрой. Как только Виктор Гнедич закончит подшивать кожу на отпиленных конечностях, всех погрузят, машинист тронется, и Нанаба сможет поспать. Будет это, дай проведение, часов через пять, а голова тяжелая и желудок подводит уже сейчас. Она опустила ложку в банку, зачерпнула полную, с куском мяса в жиру и каше (некогда, некогда греть!) и отправила в рот. Жевать непонятно как, челюсти с трудом поворачивались, но Нанаба поднялась, опустила жестянку на обтянутый брезентом столик и накинула на шею снятую лямку передника. — Пообедай, — кивнула на банку. — И поспи. Рене села на полку напротив и пробормотала что-то вроде «без тебя знаю». Уже не улыбалась, рот расслабился, и нижние ресницы почти что соприкасались с верхними. Она уснула ещё до того, как Нанаба вышла в коридор вагона. И правильно сделала. С тех пор, как элдийская армия получила второй поезд, а железнодорожники прицепили к нему подготовленные вагоны, Нанаба почти постоянно служила на нем, то удаляясь от линии фронта, то подбираясь вплотную. Фронт, в свою очередь, тоже на месте не стоял, и маршрут сперва становился с каждым разом всё длиннее, а теперь, к исходу зимы, так же стабильно — но теперь это пугало и расстраивало — сокращался. Марлийцы сперва остановили элдийское наступление, а после начали наступать сами. Надо ли удивляться, что работы врачам мгновенно прибавилось, что уже говорить о сестрах. Слушая радиосводки на станциях, Нанаба скрипела зубами, пока Вик однажды не сделала ей замечание, и с тех пор она на замену стискивала кулаки, но и от этого старалась отучиться, потому что пальцы потом болели, и подрагивала игла шприца, а это при внутривенных вливаниях недопустимо! Случилось то, чего Эрвин Смит либо не предугадал, либо надеялся, что это случится позже: Марли пришли на помощь союзники, западное государство. Конфликт на востоке начал ослабевать, а в виду того, что линия элдийского фронта приблизилась к Либерио, марлийская армия сумела объединить войска, не раздирая их на войну у перешейка и в самом Либерио. До перешейка, в общем, было ещё далеко, но довольно того, что они в принципе стали сдавать позиции. Санитарные вагоны, и раньше заполненные больше, чем предписывают нормы, теперь и вовсе переполнились за счет не только раненных, но и либерийцев, успевших добраться из Либерио до завоеванных элдийцами земель. Не положено брать в вагоны посторонних, но Вик — он здесь был главным и слово его, значит, было весомое, — разрешил, потому что добираться этим людям иначе неделями, и доберутся ли — ещё вопрос. — Твоя доброта, — сказала ему как-то Нанаба, — тебя погубит. — Мне жена вечно так говорит. Так что раненым пришлось потесниться, а гражданским ехать чуть ли не друг у друга на головах. Когда все измочаленные войной конечности были отпилены, а раны зашиты, всех погрузили в вагоны, и Нанаба добралась до своего купе, которое делила с Рене. Банка с тушенкой и кашей пропала со столика, вместо неё под полотняной салфеткой лежала булка. Как оказалось, с яблоками. А чай во фляге был ещё теплый. Из желудка словно бы выкачали весь воздух, и он, скорее всего, давно уже слипся стенками. Голода, как такового, Нанаба не чувствовала, в голове стоял плотный туман, ни желаний, ни мыслей. Она сняла передник и повесила его поверх шинели на крюк у двери. Она сняла сапоги и сняла шерстяную кофту, не думая, подбрасывали ли уголь в вагонную печурку и греет ли та. Развязала тесемки нательной рубашки, пуговиц на ней не было, и надевалась она через голову, что в полевых условиях было удобно, но словно бы возвращало Нанабу в детство. Она размотала портянки, нашла под соломенным тюфяком, лежавшим на полке, шерстяные носки и надела их. Расстегнула брюки, стащила, едва не стянув вместе с ними теплые панталоны, свалилась на полку, натянула одеяло до глаз и ни за что не сказала бы, что вообще хоть сколько-нибудь спала, когда её стали трясти за плечо и говорить в ухо: — Нанаба! Поднимайся, Нанаба, эй. Рук не хватает. Зашиваемся. И зачем раздевалась, вот же дура, думала она, облачаясь, как в доспехи, в рабочее одеяние. Ия, самая младшая их сестра, работающая во втором от хвоста вагоне, прибежала только разбудить и тут же умчалась. У кого-то, по её словам, отрылось кровотечение, и Рене ассистирует Вику, а в третьем вагоне у солдатика без ноги страшный жар. И остальные. И остальных же обойти надо. Спать некогда. Отоспится потом. «Встретимся, когда отвоюем Парадиз». Ну смотри, Майк, ты обещал. В гражданском вагоне её схватила за руку женщина. Изрезанное морщинами лицо почти ничего не выражало, было застывшим то ли от страха, то ли, что верней, от усталости, но глаза смотрели с мольбой. — Сестричка, дочку мою посмотришь? — Ранена? —Нет, милая, вся горит. Нанаба с трудом забрала руку. Эт-того не хватало. В переполненном вагоне, где нет даже полок, а пространство разгорожено голыми стенками — раненых укладывали на носилки, но теперь их, конечно, забрали — зараза распространится мигом. Холод пока что спасал от вшей, и солдаты попадали на поезд чистые, Нанаба сама осматривала им головы, потому что дело такое, пропустишь — все завшивеют мигом, и весной так наверняка и случится, но потом, как говорится, будет потом. Но то солдаты из мерзлых окопов, а гражданские в большинстве из тепла, и вши в отсутствие гигиены — дело обычное. Уже в который раз внутренности сжало колючей рукой от мысли: только не тиф. Древние богини Элдии — единственные божества, которых Нанаба знала, давно не слыхали таких горячих молитв, и если ещё имели какую-то власть над людскими судьбами, просто обязаны были откликнуться на это отчаянное: «только не тиф!». Все врачи и сестры это твердили. А толку твердить? Нанаба тогда ушла, но, дождавшись Рене, которая взяла с неё обещание обойти раненых во втором вагоне и только после идти досыпать, вернулась. Женщина увидела её, пробилась с лампой — уже совершенно стемнело и поля за узенькими проемами незаколоченных окон мелькали сплошь белые, подсвеченные луной, — и расчистила дорогу в конец вагона. Мало кто спал, но голосов слышно не было, усталые, измотанные страхом и нечеловеческими условиями люди не имели сил говорить или возмущаться, когда Нанаба с сопровождающей почти — а порою и не почти — наступали на чьи-то вещи и даже на ноги. В конце вагона на каких-то тюках, замотанная в шаль лежала девушка. Она не спала и не была в забытье, а подняла руку — сплошная обтянутая кожей кость — и закрыла глаза от лампы. Мать поспешила прикрутить фитиль, но Нанаба сказала оставить, ей понадобится свет, и женщина послушалась, поставила лампу на свободный пятачок пола, встала на колени у дочери в головах и сама прикрыла её лицо широкими, растрескавшимися ладонями. От заколоченного досками окна тянуло холодом, но в вагоне холодно не было, а было почти что душно или это Нанаба уже потеряла способность отличать тепло от холода, почти так же, как чувствовать голод. Она тоже встала на колени, придавив передник, взяла бледную, как тесто, руку и сосчитала пульс. Пульс был частый, даже слишком частый. Нанаба отодвинула материнские руки и, уговаривая девушку не жмуриться — «знаю, знаю, режет глаза, потерпи, пожалуйста» — осмотрела белки в красных прожилках полопавшихся сосудов. Едва она отстранилась, больная со стоном зажмурилась. Нанаба достала из кармана передника пузырек спирта и ватный шарик, смочила его и стала протирать руки. — Кашель есть? — Изредка, — ответила мать. — Сухой или мокрый? Женщина замешкалась, потом изобразила: — Вот так: кхе-кхе, как в себя. — Ясно. Разденьте её. — В холоде-то таком, сестричка… — Мне нужно её осмотреть. Не хотите, не надо, я пошла. Черта с два она куда-то пойдет, пока не осмотрит девчонку, — а при свете стало ясно, что больной не больше шестнадцати, просто от худобы и болезни она показалась старше — и с места не двинется. Пока не найдет… Богини, только бы не найти. Девушка пыталась прикрыться и даже что-то пробормотала воспаленными потрескавшимися губами, мать перевела на внятный язык: «мужчины», но Нанаба отвела её руки с бледной, покрытой пленочкой пота груди. — Не до стеснения. Она смотрела внимательно. Очень внимательно. Но и грудь, и живот, и спина, горячие, влажные и не такие уж чистые, что неудивительно, когда идет речь о беженцах посреди зимы, были бледными и гладкими. Удивительно чистая молодая кожа после хорошей бани наверняка была бы шелковой на ощупь. Блошиных укусов Нанаба не обнаружила. Прижала ухо к высокой груди и послушала сердце. Вместо сердца мчался галопом табун лошадей. — Пускай она ни с кем не контактирует, — Нанаба снова протерла руки и убрала ватный шарик в карман, а пузырек спирта оставила на полу, почти что полный, она наполнила его в аптечном вагоне, когда шла на обход, просто по привычке, на всякий случай. — Не кутайте её, пока жар не спадет. Давайте пить, воды в поезде хватает, если кончится в вагоне, идите в соседний, там повара, скажите, я разрешила. Я— Нанаба. Вот, — она протянула пузырек. — Разведите водой вполовину и делайте компрессы на лоб и на грудь. Есть у вас чистая ткань, полотенце, платок? — Н-нет, — ответила мать, — но я найду, найду. — Возьмите, — раздалось сзади, и плеча Нанабы вскользь коснулась чья-то рука. Рука сжимала пару белых платков. Мать поспешила их взять. — Спасибо, Криста. — У нас есть фляга, — сказал всё тот же голос, принадлежавший невидимой Нанабе Кристе, — мы дадим для воды. И мать снова сказала: — Спасибо. Спасибо, мой ангел. Сзади послышалось смущенное бормотание. Когда Нанаба обернулась, свет лампы, который до того согревал её ногу, вырвался на свободу и добрался до противоположной стенки, где сидела в углу большеглазая девочка, а рядом с нею, настолько тихий, что Нанаба и не догадывалась, что он там есть, мужчина. Вот в нем-то, думала она после, и было дело. Именно в мужике, маленьком, темноволосом, с острым носиком и ледяными глазами. Ни на кого он не был похож, но в первую же секунду Нанабе бросилось в глаза сходство. С кем? А черт его знает! И не в её — сутки на ногах, полсуток без пищи — состоянии гадать об этом. В сестринском вагоне стояла тишина. В дальнем купе, которое Ия делила с Сарой, другой молодой сестрой, кто-то, наверное, спал, но точно Нанаба не сказала бы. Она подбросила угля в печурку, пошуровала кочергой, огонь загудел, шум слился со стуком колес. Тудух-тудух-ву-у-у. Тудух-тудух-ву-у-у. Нанаба прикрыла жестяную дверцу печурки. Рене не было. Они с Виком долго промучились над солдатом с кровотечением, но всё же справились, и Рене, наверное, осталась за ним приглядывать. Нанаба сняла передник, сняла шерстяную кофту, сняла сапоги. Глотнула из фляги холодного чая. Несладкий. Сахара уже пару недель как нет. Может, добудут, когда доедут до Парадиза. Под одеялом всё равно что в раю. Нанаба подтянула колени к груди. Вагон мерно качало. Здесь, в полудне пути от фронта, они почти в безопасности. Разве что авиация. Авиация — это страшно. В самом начале марлийцы её почти не посылали, разве что сбросили пару бомб. Не хватало самолетов, слишком много направили на восточную границу, поскольку у элдийских союзников была и своя авиация. Нанаба слышала, что случались нешуточные бои в воздухе. Теперь же то ли западные союзники Марли помогли техникой, то ли всё-таки переслали сколько-то воздушных единиц с востока, однако обстрелы с воздуха стали делом не редким. К счастью, у элдийского войска было несколько противовоздушных орудий, вполне эффективных днем, однако не так эффективных ночью. Ночью поезд несколько раз обстреливали. Врачи ругались, сестры белели от ужаса, некоторые из солдат плакали от несправедливости: еле спаслись, да не судьба, видно, добраться до дома. Но попали в них только однажды — в последний вагон, к счастью, хозяйственный. Погибли два снабженца, что плохо, но попади бомба в вагон с ранеными — было бы ещё хуже. Сон накатывал волнами, и Нанаба погружалась в него, как в воду. Как в теплое, прогретое солнцем море на южном побережье Парадиза. Нанаба легла на спину и раскинула руки, море качало её. Она обернулась, ожидая увидеть на берегу Майка, но там была Саша. Саша жевала печеную в кожуре картошку, крошки прилипли ей на лицо, она стряхнула их пальцами и сказала: «Мы-то её Кристой кликали». Из ниоткуда полились голоса: «а что, она всё-таки будущая королева». И следом: «представляешь, что говорят, командор привез эту королеву на фронт, в смысле, не королеву ещё, но всё равно», «она напутствовала нам. Ай, сестрица, ну хоть капельку вашей дряни, рука прям огнем горит. А-а-ай! Королева дала бы, она папиросы нам раздавала. Королева... Королева Хистория». Когда Нанаба, без передника и запахнув одной рукой кофту на груди, добралась в третий вагон, больная девушка спала, на лбу её белел смоченный спиртом компресс. Её измученная мать дремала, привалившись к стенке вагона. Это ошибка, всё повторяла Нанаба про себя, присаживаясь на корточки перед сидящей на сложенном одеяле парочкой. Где-то горела одна-единственная слабая лампа, её света едва хватало, чтобы разглядеть белеющее в темноте лицо, но ничего больше, и когда Нанаба подалась вперед, силясь понять, открыты ли у девушки глаза, её, как клещами, схватили повыше локтя. Мужчина смотрел на неё в упор, лица его было не разглядеть, но Нанаба уже знала, кто он и на кого похож. Когда он схватил её так, все сомнения развеялись. Так не хватают простые люди, только профессионалы своего дела. — Всё в порядке, Леви, — сказала она тихо-тихо. — Меня зовут Нанаба Бенар, я знаю Майка Закариаса. Она хотела сказать: «хорошо знаю», но почему-то не стала, девушка же, просто услышав имя, вся встрепенулась. — Правда? Ты из людей Майка? Какая радость. — Идемте, — сказала Нанаба. — Идемте со мной в вагон персонала, там есть место и тепло. — Нет, — сказал Леви Аккерман. — Это безопасно. — Пожалуйста, — шепнула Криста, она же королева Хистория. Будущая королева, но разве это меняет дело? — Я не собираюсь вас выдавать. Леви издал звук, что-то среднее между цоканьем и шипением, и поднялся с одеяла. Королева Хистория — будущая, да какая к чертям уже разница! — села на застеленную одеялом полку Рене и сложила руки на коленях. На ней было простое длинное платье из шерсти, поверх, наброшенное на плечи, видавшее виды пальто. На голове повязанный на манер городских работниц платок. Она блондинка, подумала Нанаба, хотя не могла бы вспомнить, от кого это слышала. Притом блондинка не как сама Нанаба, с золотистым отливом, а оттенка благородной платины. Только темнота, грубая одежда да хмурый сопровождающий мешали разглядеть, как сильно она отличается от других пассажиров. В первую очередь, отсутствием болезненной худобы. Да достаточно на руки её посмотреть! Нанаба внимательно изучила их глазами при свете лампы. Белые и нежные пальцы, но на ладонях мозоли, Нанаба знала их, такие остаются от многозарядной винтовки. Где простой девушке из рабочих натереть такие? Впрочем, из кармана пальто торчал краешек перчатки. А шерстяной шарф, по-видимому, днем прикрывал нижнюю часть лица. Леви, тоже в гражданском пальто, застегнутом, впрочем, на все пуговицы, сел подле своей подопечной. Большой вещмешок он поставил под ноги, и когда Нанаба вернулась от печурки, держа нагретый чайник в руке, не спускал с неё глаз. Поезд качало на ходу. Нанаба достала железные кружки, бросила по щепотке заварки, и мельком вспомнила, как — будто в прошлой жизни — вот так же заваривал чай и Майк, когда Хистория, может быть, тоже о чем-то вспомнив, спросила, заговорив впервые с тех пор, как они выдвинулись из общего вагона: — Так ты действительно знаешь Майка? — Да. Я была в вашем доме, на юге. — Правда? — Хистория прижала к сердцу ладонь, словно хотела поймать вздумавшее выпрыгнуть сердце. — Как давно я оттуда уехала. Ты жила там? — Недолго. — Кипяток покрыл заварку, при неярком свете лампы нелегко было разглядеть, как высоко поднялась вода, и Нанаба лила потихоньку, боясь, как бы ни выплеснулось на стол. — Сахара нет, ваше высочество, возьмите булку. Леви скрипнул зубами, Хистория тронула его за локоть и кивнула подбородком куда-то вниз, тот понял, развязал мешок и забрался туда рукой, выискивая что-то на ощупь, и через полминуты таки нашел — коробка белого — настоящего! — рафинада. Кристаллики сахара так и искрились под лампой. — Есть сахар, — с улыбкой сказала Хистория. — Только зови меня Кристой, на ты, и никаких высочеств. — Виновата. Это было неосмотрительно с моей стороны. — Да без кхм-кхм. Меньше ляпаешь языком — больше шансов добраться в целости, — вставил Леви. Голос у него оказался приятный. Он порылся в мешке ещё и выложил на столик пачку печенья. — Леви, — в голосе Хистории пробились легкие нотки укоризны. Леви достал ещё одну пачку и сказал: — Всё пораздавали. Будешь лапу сосать. — Мы ведь скоро прибудем на место, — ответила Хистория с мягкой улыбкой, словно её уличили в жадности, и ей было неловко перед Нанабой. — На Парадизе, как я слышала, не голодают. — Это пока, — буркнул Леви себе под нос. Руки он сложил на груди, но быстро расплел их, когда Нанаба, обернув салфеткой, чтобы не обжигать пальцы, подала ему кружку. Хистория потупилась и едва слышно шепнула, словно бы Леви поднял беседу не для посторонних ушей: — Надо верить в лучшее, надо верить, что весной засеют поля. — Пеплом, — ответил Леви. — Костями и пеплом. И Хистория отозвалась жестко: — Марлийских солдат. С минуту они провели в молчании, нарушил которое Леви. — До хрена ты знаешь для простой знакомицы Майка. Кто будешь такая? Когда пристала к сопротивлению? Нанаба ответила, что служила ещё в первое восстание. Леви ответил, что пиздеть — не мешки ворочать, а Нанаба подумала, что снимать штаны и показывать ему свою заклейменную задницу она не станет. — Леви, перестань, — Хистория дернула его за рукав свободной рукой, другой она держала кружку и сдувала с неё густой пар. — Нанаба служит на санитарном поезде, очевидно, что она наша. — Неужто. Она знает тебя в лицо, и меня тоже знает, а я вот её ни разу в глаза не видел. Сидел он спокойно, если не считать за напряжение выправленную по-военному спину, но Нанаба вдруг отчетливо поняла — у него нож в кармане. А может, автоматический пистолет, хотя скорее и то, и другое. И что даже если бы она очень хотела навредить его подопечной — не успела бы ничего. Он спокоен, потому что пока не видит в ней настоящей опасности. Но не приведи богини, он до чего-то додумается. — Женщина, — пояснила Нанаба, стараясь хранить спокойствие, — назвала вас Кристой. — Майк так меня называл? — Нет, это рассказала мне Саша Браус. Хистория снова прижала руку к себе, но уже не к груди, а к шее. — Саша сейчас на западном фронте. В самом пекле. И Майк, но это ты, наверное, знаешь. Нанаба не знала, но проглотила вставший в горле комок и продолжила: — А ты, Леви, похож на Микасу. Вернее сказать, она на тебя похожа. — Брехня. — Правда! — вскинула голову Хистория. — Вы с ней, и правда, похожи. Не как две капли, но очевидно, что родственники. Леви снова выдал среднее между тц и шч, и отпил из кружки. Дотянулся до столика, взял, сложив пальцы щепотью, пару кубиков рафинада и бросил в чай. Похоже, расслабился, хотя как по нему скажешь точно? Но Нанаба всё же решилась. — Что вы здесь делаете? Хистория опешила: — Ты же нас сама позвала. — Она спрашивает, — перевел Леви, — какие черти нас занесли в забитый по горло поезд, — и сверкнул глазами. Глаза у неё наверняка были светлее при дневном освещении, но в плохо разбавленной темноте казались черными масляными лужицами, и Нанаба снова вспомнила глаза Микасы, какими они были на закатном пляже на южном берегу Парадиза. — Ах, — сказала Хистория упавшим голосом, — это. Она говорила спокойно. Настолько спокойно, что Нанаба не сразу увидела, как у этой девочки дрожит рука. Дрожит настолько, что к концу рассказа она поставила кружку на стол и стиснула лацканы пальто в пальцах, пытаясь унять себя, но тогда задрожал её голос. После подготовки восстания и наступления, Хистория Рейсс, будущая королева свободной Элдии, была у самого перешейка. Когда несколько лет назад её, ещё мало что понимающую, забрала у Майка сестра и привезла на север полуострова, она ещё не сознавала своей будущей роли. Всё ждала, что ей, как у Майка, нужно будет что-нибудь делать, работать и видеть результаты своих трудов. Эрвин Смит был очень терпелив с нею и долго объяснял, что задача её не стрелять, не работать в лаборатории Ханджи Зоэ и даже не командовать (что она сама навыдумывала бессонной ночью и чего ужасно боялась). А задача её — быть. Просто быть, и чтобы о её существовании знали. Потому что биться за свободу — это именно то, что они все и без того будут делать, но когда свобода эта — свобода нации — обретет физический облик — простому солдату куда проще будет уместить это в голове. — Больше всего я хотел бы, — неоднократно повторял тот, кого позже будут звать не иначе, как командором, — чтобы элдийцы пришли к свободе воли и демократии и сами избирали себе правителей, но это конечная цель, которую я, может быть, не застану. Твоя задача: сплотить их прямо сейчас, самим своим существованием на земле, а после дать направление, в котором они будут идти и строить будущее своего собственного государства. — Я не смогу, — отвечала она, немея и белея. — Я помогу тебе, — успокаивал Эрвин, — я тебя не оставлю. И в конце концов, Хистория Райсс, скрывавшаяся до наступления под именем Криста Ленц, приняла свое будущее таким, каким оно нужно было будущему Элдии. Возможно, даже с излишним рвением. Когда отрядам Майка до Либерио оставался рывок, ещё-не-королева-Хистория настояла на поездке на фронт. «Если я поднимала боевой дух солдат во время наступления, то почему меня нет с ними сейчас? Разве сейчас они не нуждаются в моей поддержке?». Фрида, старшая сестра Райсс, которая и должна была стать королевой и обязательно стала бы, и куда лучшей, чем младшая, поехала бы, и ничто бы её не удержало. Эрвин Смит, поразмышляв над телефонной трубкой, дал свое согласие. Наступление шло уверенно, отряды Майка Закариаса и отряды непосредственно Эрвина вот-вот должна были соединиться, и он, очевидно, решил, что здравое зерно в словах Хистории есть — королева, присутствующая при важном переломе войны, не какая-то там девчонка из столичных аристократов, а истинная валькирия, — и в тех условиях, должно быть, ему показалось, что это достаточно безопасно, насколько вообще можно говорить о безопасности на фронте. Через неделю, после прибытия ещё-не-королевы-Хистории на позиции, марлийская армия при помощи западных союзников расправила плечи и пошла в наступление. Хистория долго не хотела покидать передовую. Торчала в лазаретах, ездила на позиции, раздавала папиросы, сахар и королевскую благодарность за солдатскую отвагу и самоотверженность. — Я должна, — прошептала Хистория, голос у неё словно бы осип, хотя на деле её просто душили слезы. — Должна была быть с ними. Когда Эрвин Смит получил информацию, что марлийцы прознали о том, что в элдийском авангарде находится девушка, которую те намерены посадить на трон, он приказал вернуть её на Парадиз. Быстро и тайно. И отрядил особого телохранителя. Всего одного, но надо было никакого понятия не иметь о том, кто такой Леви Аккерман, чтобы думать, что этого недостаточно. — Не разводи сырость, — сказал Леви. Не ворчливым своим голосом, а совершенно другим, голосом взрослого, который успокаивает подростка, которого знал совсем ещё малышом. — Всё путем будет. Дождешься победы на Парадизе. Хистория закивала, глотая слезы. — Я знаю, — шепнула она. — Знаю. И всё равно это так больно. Я же бросила их на смерть. Нанаба порылась под своей подушкой, где держала небольшую дорожную сумку, нашла чистый платок и протянула Хистории. — Вот, возьми. Ты очень храбрая девушка, но никому не будет пользы от твоей гибели, это точно. Я знаю, я тоже не могла сидеть сложа руки, это труднее всего — ничего не делать, но я уверена, на Парадизе для тебя найдется работа. Много работы. Хистория улыбнулась ей поверх платка. Наутро девушка в третьем гражданском вагоне улыбнулась Нанабе и еле слышно сказала: — Мама говорит, вы меня смотрели, а я не помню. Спасибо вам. Жар ещё держался, но уже совсем маленький, не сравнить с ночным. Нанаба, прежде чем ссаживать их на станции, позвала младшего врача, тот внимательно, заставляя измученную девушку краснеть, как воспаленное ангиной горло, осмотрел её при дневном свете и с усталой улыбкой покачал головой: без признаков тифа. Мать, утром она, несмотря на морщины и седину, вовсе не выглядела такой уж старой, дождалась, пока врач уйдет и что-то быстро сунула Нанабе в карман передника. — В благодарность, сестричка, от всего сердца. Нанаба достала это, завернутое в мятый лоскут, развернула на ладони, больше всего опасаясь увидеть что-то, чего не сможет взять и придется затеять возню с «не могу, вы что, заберите», но на ладони лежала пара шоколадных конфет. Она отдала их Хистории, не как будущей королеве, а как девочке, которую, пусть недолго, но растил Майк, и к вечеру того же дня, они распрощались. Санитарный поезд достиг перешейка и выгружал пассажиров и раненных, чтобы снова возвратиться на фронт.