Сквозь узкое горлышко песочных часов

Ветра гуляли такие лютые, что снег сдувало с равнины, и оставались голые черные поля, едва присыпанные поземкой. Тоскливые февральские пейзажи, от одного взгляда на них стынут ноги и сводит руки. Нанаба старалась не смотреть, куталась в шинель и исследовала глазами станцию. Станция — одно название: грубо сколоченный домишко прямо посреди ветреной степи. Поднимавшийся из короткой, будто обрубленной трубы пар тут же уносило на север, в сторону врага. А враг близко. Там, за черным лесом, — опушку которого Нанаба разглядела бы, если бы стоял ясный день, а серое небо не ложилось на землю и поезд, — пролегает линия фронта. Чего нельзя увидеть — легко услышать, и Нанаба слышала грохот орудий, одиночные выстрелы и редкие вскрики. Крики, пожалуй, ей всё же казались, или это кричали где-то в вагонах. Да, скорее всего. Раненых уже погрузили. Вик обошел новоиспеченных пациентов, пересчитал, сверился со списками. Гражданских в этот раз было совсем немного, им выделили всё тот же третий вагон, но они не сидели друг у друга на головах, а столпились, как Нанаба видела, заглянув, вокруг железной печурки. С топливом хуже, чем было месяц назад, но, может быть, ближе к Парадизу удастся раздобыть хотя бы дрова. Вик посылал телефонограмму, просил, чтобы выделили, лучше уголь, но раз нет угля, то хоть что-нибудь. На Парадизе уголь, конечно же, есть, в шахтах работают женщины и, как Нанаба слышала, дети, топливо нужно и самому Парадизу, но и завоеванным марлийским землям оно тоже нужно, потому что на землях этих нет ни черта, и ещё топливо нужно армии. Где это видано, чтобы санитарный поезд замерз? Они отправляются с перешейка с полным вагоном угля, а к фронту вечно приезжают наполовину порожними, хотя расходовать должны меньше, но как откажешь на станциях, когда прибегает ответственный за поселение командир и просит: хоть пару мешков, у меня сиротский приют, мебелью печки топим. Им хватало бы, если бы не ветра. Нанаба и не знала, что здесь, на севере, дуют такие. Оказывается, север Парадиза, где она родилась и выросла, и о котором думала, что это суровые и ледяные места, совсем не то же, что материковая средняя полоса. На деревянной платформе толпились люди. Большинство — солдаты. Несколько закутанных в толстые шали женщин — кухарки и прачки. Две медицинские сестры здешнего лазарета — потому что станция по совместительству и лазарет. И среди всех вдруг — одна фигура, точно гора среди серых холмов. Шинель, толстая шапка на меху, а из-под шапки — светлые волосы. Нанаба моргнула, от ветра слезились глаза. Подняла озябшую в двух перчатках руку ко рту, чтобы не закричать, но с губ всё равно не сорвалось ни звука, даже когда она поняла — нет, не кажется, — даже когда захотела кричать так громко, чтобы её услышали за линией фронта. Машинист дал первый гудок. Вспрыгнул в соседний вагон санитар. Минута — и поезд тронется. Он тронется, Нанаба знала это как то, что солнце заходит на западе, а встает на востоке. Как то, что там, на деревянной платформе, в каких-то метрах от неё стоит он, с которым она попрощалась осенью и который снился ей, и она просыпалась в продуваемом насквозь вагоне и тихо вздыхала от бессилия и тоски. Она отняла руку от лица, и в ту же секунду он обернулся. Нанаба могла бы поклясться, что даже с такого расстояния увидела, как у него распахнулись глаза, как он вскинул брови — и ничего кроме этих глаз не видела, даже как он бежал, расталкивая солдат, по мерзлым доскам, и как вспрыгнул на подножку вагона. Огромный, жаркий, с командирской нашивкой на лацкане. И, заглушая биение сердца: гудок и грохот пришедших в движение вагонных колес. Майк крепко вцепился в поручни. Молчал и смотрел, смотрел, точно хотел вобрать её всю в себя. Нанаба положила руки на его заросшие русой щетиной щеки и даже сквозь двое перчаток почувствовала его — его! Боги, разве она понимала, как ей без него плохо, пока не посмотрела ему в глаза! Не спрыгивай, подумала она заполошно, захлебываясь этой мыслью, подчиняясь ей. Не спрыгивай, едем со мной, уедем отсюда, уедем на Парадиз, вернем к морю, к твоей хижине, к лодке. Будем ловить рыбу, продавать её, чинить сети, греться у печки зимними вечерами и любить друг друга, лети оно всё к чертям. Краем глаза Нанаба видела, как уплывает платформа, точно огромный плот. Будто его подхватила волна и уносит от берега. Поезд набирал ход. Нанаба прижалась лбом ко лбу Майка, губами к его губами. Губы еле чувствовали, замершие, и всё же это был поцелуй, настоящий, первый за бесконечные и страшные месяцы. Грохотали колеса, кто-то крикнул с платформы, Нанаба не разобрала что, а Майк сказал: — Я люблю тебя. — И я. Я так сильно тебя люблю. Он спрыгнул на самый краешек дощатого настила, покачнулся, но устоял. Нанаба видела это. Она высунулась, держась за поручни, далеко из вагона. Ветер выл и стегал её по лицу, а она всё смотрела, как Майк становится меньше, меньше и вот пропадает совсем, слившись с черно-серым пейзажем. Кто-то схватил её за шинель сзади, потянул и захлопнул вагонные двери. Нахлынул сумрак, щеки, истерзанные ветром горели, Рене прижала её к своему плечу и шептала утешительные слова. Нанаба сквозь смех рыдала. Около перешейка тоже стояла зима и даже снежная (за десяток километров пришлось остановить поезд, взять лопаты и расчищать пути, до того намело), но с материковыми погодами всё равно не сравнить. Нанаба, в одних перчатках и надетом поверх шинели переднике, сопровождала раненного капитана. Тот шел сам, и только иногда вдруг вскидывал руку, ища опоры, и Нанаба подставляла ему плечо. Капитан, по счастью, был щуплый. От поезда раненных рассадили в фургоны, и уже через полчаса долгое путешествие от линии фронта было окончено: госпиталь Парадиза принимал своих защитников и защитниц, с тем, чтобы поднять на ноги тех, кто ещё сможет послужить Элдии, и отправить вглубь полуострова тех, кто своё уже отслужил. Хлопнула тяжелая дверь больничного холла, звук гулко поднялся к высокому потолку. Капитан покачнулся снова, Нанаба придержала его за пояс. Осторожно — у человека сломаны ребра. В холле, за обширным дубовым столом, сидела сестра и записывала прибывших, Нанаба сдала ей документы своего пациента, получила направление в палату на втором этаже и через десять минут передала его в заботливые руки палатной сестры Нифы. С Нифой Нанаба познакомилась ещё осенью, она была в числе первых медиков, поддержавших сопротивление в самых первых боях. Вместе им работать ещё не доводилось, но Нанаба думала, что с Нифой они бы сработались, та производила впечатление девушки разумной и деловой. — Нанаба, — спросила Нифа, когда та собралась уходить, в двух словах рассказав о ситуации на фронте (отступили ещё немного, но ситуация не катастрофическая и есть шансы отвоевать всё в ближайшие недели и снова двинуться к Либерио), — а ты ведь из операционных сестер? — Есть такой опыт, — призналась Нанаба. — Тогда знаешь, зайди к доктору Йегеру. У нас забрали сразу двух хирургических, доктора зашиваются в одиночку, он просил прислать к нему сразу, если приедет какая-нибудь опытная сестра. Нифа, судя по её лицу и по интонациям, приготовилась уговаривать, но Нанаба спросила сразу, где этого доктора можно найти. Нифа, запнувшись на полуслове, быстро разъяснила, где ординаторская. Доктор Гриша Йегер оказался совсем не таким, как Нанаба его представляла. Не в том смысле, что она в принципе размышляла над тем, какие у подопечных Майка родители (из тех, что остались живы), однако же если б спросили её об этом ещё вчера, она сказала бы, что отец Эрена — крупный человек с яркими глазами и громоподобным голосом. А Гриша Йегер оказался невысоким худощавым мужчиной, вида настолько интеллигентного, что Нанаба усомнилась бы, способен ли он хотя бы повысить голос. Серый от стирок халат (в стационарных госпиталях врачи могли позволить себе халаты, а не армейское обмундирование с нашитыми звездами, чтобы хоть как-то отличаться от солдат) висел на его узких плечах. В работе он был собранный и деловитый. Коротко сообщил, что хороших надежных сестер, с которыми успели сработаться, срочно забрали поближе к фронту, а оставшиеся либо вовсе без опыта, либо с опытом таким малым, что просто нельзя привлекать их к работе, если речь не идет об экстренном случае. Экстренного пока, к счастью, нет, но если бы Нанаба помогла провести несколько несложных операций, а заодно обучить двух других сестер (очень ловкие и обучаемые девушки), он был бы очень ей благодарен. Хотя и понимает, что работа на материке куда опаснее и сложнее, чем здесь, в безопасности полуострова, и просить помощи, когда медики только-только сошли с санитарного поезда просто свинство, но что же делать, если так не хватает людей. Нанаба согласилась. Вик, как её начальник, покачав головой, дал своё согласие тоже. Он и сам не отдыхал. Уехал на двое суток к юго-западу от перешейка, где остался на госпиталь один-единственный врач и тот педиатр по специализации. Сказать, что Нанабе удалось подружиться с Гришей, было бы немалым преувеличением, но они определенно сработались и относились друг другу уважительно и почти дружелюбно. Впрочем, доктор Йегер, как она заметила, относился так буквально ко всем: и к коллегам, и к сестрам, и к пациентам. Прошло пять дней, поезд готовился к отправлению, а Нанаба так и не отыскала кончика нити, потянув за которую, получилось бы вывести Гришу на откровенный или хотя бы неслужебный, не о погоде и не о войне разговор. «Я знаю вашего сына, он избранный и может помочь всем нам, хотя до сих пор непонятно чем» — сказать-то так можно, а что будет дальше? Есть ли у неё право выдавать такие секреты, пусть даже и его родному отцу? И что Гриша должен будет сказать ей в ответ? Знает ли он, где Эрен, знает ли, что тот жив? И если не знает, то не должна ли Нанаба отринуть сомнения и хотя бы намекнуть родителю, что его дитя выжило? Что если бы это был Майк, если бы она потеряла его и не получала даже коротких весточек, где (часто вчера или позавчера) видели командира Закариаса, и не могла прикрывать на секунду глаза: «он жив»? Нанаба колебалась чуть не до самого отхода фургонов к поезду, но так и не решилась сказать даже малого. И наверняка мучилась бы совестью и сомнениями весь рейс до самого возвращения, если бы доктор Йегер сам не спас положение. Она собирала личные вещи в вещмешок, и уже уложила на самый верх купленную в городе пачку крекеров, когда Гриша постучал в комнату и заглянул с тихим: можно? Он вошел и встал у двери, сжимая что-то в красных от мороза руках. Очки его запотели, он снял их и вытер о рубашку. — Вы очень нас выручили, — сказал он. — Лично меня. В благодарность, — и протянул плотно закрытую, выкрашенную в зеленый жестяную коробку. Нанаба знала эти коробки, в них, упакованы были куски хорошего — не солдатского, а туалетного — мыла, бутыль шампуня, баночка талька и цветочный лосьон. Удовольствие не из дешевых, потому Нанаба неизменно радовалась своим коротким волосам и жалела Рене, которая ни в какую не хотела обрезать свои, доходившие уже до пояса, локоны и каждый раз еле прочесывала их после жесткой воды: с ругательствами и подвыванием. — Что вы, — сказала Нанаба, — не стоило. Такая у нас служба. — Да, — кивнул Гриша. — Но я благодарен не только за помощь в работе. Не столько, — поправился он, — за помощь. Мне о вас рассказывал Эрен. Нанаба отложила вещмешок на кровать и села. Гриша, помявшись, прошел, положил коробку на стол и сел на единственную в комнате табуретку. У Нанабы от облегчения голову повело. — Так что же вы молчали, Гриша, я вся извелась! Он смущенно пожал плечами: — И сам не знаю. Такой важности вопрос, не знаешь, когда можно слово обронить. Тут все свои, однако, дело Эрена — особое дело. Но раз уж с вас всё и началось — я решился, пока вы не уехали. — Не с меня, — покачала головой Нанаба. — Почему это вдруг с меня? Он и сам по себе был особенным, я просто… — Просто нашли его в нужное время. — Ну… Да. Вы… Так вы видели его? Гриша сжал пальцами свои острые колени. — Да. Конечно, я видел его. Когда меня вернули сюда, я сразу стал требовать, чтобы меня отвезли к сыну. Но теперь, признаться, снова не знаю, где он. — И я не знаю, — призналась Нанаба, и увидела, как у Гриши потухли глаза. Неужели он думал?.. Ну да, если Эрен рассказал обо всем отцу, Гриша думает, что Нанаба связана с Майком и знает больше, чем обычный человек. Сквозь смущение и легкую досаду накатила радость: так значит, к этому всё-таки отнеслись серьезно. Значит, Ханджи не отступилась, добилась, чтобы Эрена спрятали и, быть может, уже поняла, как использовать его способности, в чем бы они ни заключались. — Но я уверена, Эрен в надежных руках. — Да-да. Я даже не сомневаюсь. И я горд! Он особенный. — Это правда! — Нанабе так хотелось поддержать Гришу, но как? Чем? — Я всегда знал, что он особенный, — впившись в колено так, что на мгновение показалось: пальцы сейчас сойдутся, проткнув сустав, заговорил Гриша. — Все родители думают так о своих отпрысках, но Эрен в самом деле особенный. Так говорила его мать, и это нормально для матери, но я видел и сам. Он с детства отличался особо обостренным чувством справедливости. Я всегда боялся, что он навлечет на нас беду. Это у меня остаточное, я ведь из материковых элдийцев, знаете ли. Либериец. — В самом деле? — Да. Мою сестру скормили собакам, когда мы были ещё детьми. Нанабу мороз продрал вдоль хребта, она еле сдержала дрожь. Пленных лагерей травили собаками. Иногда, из закрытых углов лагерной территории доносился переходящий в визг псиный лай, не способный заглушить истошные крики. Пленные замирали, надсмотрщики пихали их в спину винтовками, пленные опускали головы ниже, работа продолжалась, всё шло своим чередом. Но детей младше пятнадцати в лагере не было. — Мою первую жену, — продолжал Гриша, — расстреляли. Сам я порядочно времени провел в марлийских застенках, и только чудом сумел выбраться и попасть — впервые в жизни в тридцатилетнем возрасте! — на историческую родину. Я говорю о чуде, но вы должны понимать, Нанаба, что чудеса порой имеют телесные воплощения. Зачем он всё это рассказывает, думала Нанаба, комкая в пальцах подол рубашки. Думает растрогать, думает, я всё-таки знаю, куда перевезли Эрена? — Я долго думал, что он марлиец, — продолжал Гриша. — Тот человек, который меня тогда спас. Оказалось, нет. И когда он призвал меня побороться за независимость Элдии, я ни за что не отказал бы ему, хотя к тому времени у меня уже были Карла — это моя вторая жена, и Эрен. Ему было только семь лет. Вы ведь тоже служили в первое восстание? — Да, — ответила Нанаба. — Здесь, буквально в этих краях. Гриша покивал, словно бы своим мыслям. — Вы ведь знали о Филине? Смутное чувство поднялось от живота к сердцу и выше — к горлу. Нанаба сглотнула. — Конечно. Кто же не слышал о Филине? И кто не считал этого самого Филина полумифической фигурой, эдаким символом сопротивления, идеальным бойцом и предводителем. Отряды сопротивления получали команды от Филина, но на Парадизе никто и никогда не видел его, так что считалось, что командует он из эпицентра — из Либерио. Теперь же, повстречав Майка и выслушав его о тогдашних событиях на материке, Нанаба и вовсе о Филине ни разу не вспоминала. Гриша как будто забыл, о чем хотел рассказать. Теперь он смотрел на Нанабу в упор, его зеленовато-серые глаза застыли, зрачки превратились в булавочные головки, и Нанаба уже хотела было сказать, что искренне рада, что Гриша нашел сына и знает, что с ним всё в порядке, и что сам он в порядке, потому что до того она о нем слышала только, что он пропал, но она совершенно не понимает, причем тут Филин, когда в голове вдруг вспыхнуло — совершенно не так, как когда она носила медальон, а как случаются у людей внезапные озарения, — и она почти выкрикнула: — Его звали Эрен! Ведь так? Филина звали Эреном! — Мало кто знал его настоящее имя. Теперь Гриша улыбался. Открыто, но отчего-то печально. — Да, его звали Эреном, но я не смог стать для него тем, кем стали для моего Эрена вы. Не смог дать ему то, что вы дали. Потому что у меня этого просто не было. Если бы я только мог, думаю, мы победили бы в тот раз. — Я знаю, — сказала Нанаба, — что он уже мертв, но как он умер? — Он болел, — сказал Гриша. — Он тяжело болел, и мне остается надеяться, что когда он оказался там, откуда когда-то спас меня, то мучился очень недолго. Одно я знаю наверняка — когда он погиб, его сила проснулась в моем сыне, и я не имею понятия, как это работает. Это противоречит всему, что я знаю о мире и всему, чему я учился, но если это спасет нас на этот раз и освободит наконец-то элдицев, то не всё ли равно. Уже когда он поднялся и дошел до двери, Нанаба, понимая, что поступает очень невежливо, окликнула его: — Гриша! Мне говорили, что вы пропали, причем говорил тот, кто вроде бы должен знать о вашем местонахождении лучше других. Надеюсь, у вас всё было в порядке? — Нет, — отозвался Гриша, — у меня ничего не в порядке. Я был в Марли, там всё ещё живы мои родители. И мой старший сын. — Гриша похлопал себя двумя пальцами по плечу, изображая знаки отличия. — Служит в марлийской армии. Дослужился до капитана.