Сквозь узкое горлышко песочных часов

В середине первого месяца весны Эрвин Смит обратился к населению Парадиза по радио и через газеты. Весна на Парадиз пришла ранняя. Следуя на поезде через материковый юг к северу полуострова, Нанаба наблюдала, как набираются зеленью раскинувшиеся по обе стороны железнодорожного полотна поля. В начале пути их провожал черный лес. В вагонах стояли крик и стон. Вымотанные отсутствием сна и долгими часами работы, проведенной на ногах, сестры сновали между носилками, пытаясь хоть лаской облегчить страдания умирающим, вымученной улыбкой подбодрить не безнадежных, а за узенькими окошками проносились черно-серые пейзажи, почти неотличимые от зимних. Разве что успели сойти снега, но по-прежнему тут и там высились грязно-белые глыбы покрытые коркой наста, да завывал ветер. Чем ближе к Парадизу, тем веселей. К середине пути большая часть тех, кому надеяться было не на что, отходили в руки древних элдийских богинь, состояние прочих немного стабилизировалась, раненые уставали от дороги не меньше медиков, и пусть в вагонах не воцарялась госпитальная тишина, но становилось спокойнее. И безопаснее. Пейзаж, которым Нанаба, улучив минуту, любовалась с платформы головного вагона, на глазах терял мрачные краски, а на перешейке уже вовсю дымились прозрачной зеленью деревья. На юге, наверное, персики вот-вот зацветут. На Парадизе уже бушевали грозы, поднимался и снова врезался в землю праздничный полукруг радуги, похожий на нарядный обруч приехавшей на ярмарку девушки. По примерным подсчетам почти треть парадизских элдийцев воевали. А скорее всего — половина. Шахты и фабрики функционировали усилиями оставшихся, в основном женщин (хотя Нанаба поклялась бы чем угодно, что в этот раз женщин на фронте в разы больше, чем прошлый), инвалидов, способных к труду стариков и подростков. Хотя и подростков на фронте тоже хватало, и у Нанабы при виде какой-нибудь шестнадцатилетней девочки или мальчика всякий раз замирало сердце. Живы ли Майковы дети? В порядке ли? Один раз ей показалось, что она издалека увидела Конни, но может и обозналась. Но шахты и фабрики не накормят детей и не накормят солдат. Запасы к весне, как водится, истощились, и хотя пока нельзя было сказать, что армия голодала, по всему было ясно, что если парадизцы не обработают этой весной поля, не будут трудиться на них летом и не соберут урожай осенью — голод неминуем. А даже если война к осени будет окончена, голод — это совершенно не то, с чего хотелось бы начать историю новой Элдии. Это Эрвин Смит понимал хорошо. И поэтому его голос звучал в эти недели из всех станционных рупоров и домашних радиоточек. Нанаба впервые услышала его голос и с удовольствием подтвердила свои догадки: оратор он превосходный. Эрвин не распинался и не давил на гражданское самосознание. Он призывал элдийцев позаботиться о себе и о своих детях, пока воины Элдии борются за свободу. «Все мы боремся за свободу, — говорил командор, — не все с винтовкой в руках». Останавливаясь на станциях и готовясь к новому рейсу на перешейке, Нанаба слышала его речь множество раз, а после вырезала её с первой полосы революционной газеты и положила в нагрудный карман, где носила удостоверение медицинской сестры. «Помните, — звучал хорошо поставленный голос, голос человека, которого потомки назовут великим, но в ту весну об этом можно было только догадываться. — Помните, что всё это наше, всё это — ваше. Вы больше не трудитесь во благо Марли, а трудитесь ради своего блага. Все шахты, поля и фабрики навсегда останутся вашими, когда мы, кто сражается ради Элдии, победим». В тот раз Нанаба написала письмо брату. Почему не писала до этого — кто бы ей объяснил, она не знала сама. Когда она вернулась на перешеек спустя неделю, в госпитальном почтовом пункте её ждал ответ, написанный рукой невестки: «Райт воюет ещё с ноября». Впервые со дня, когда она повстречала Майка на прифронтовой станции, Нанаба расплакалась. Середина весны, когда тепло и зелень добрались всё-таки и до линии фронта, ознаменовалась коротким, но приятным событием. На последней станции, где поезд делал маневр и возвращался на Парадиз, Нанабу попросили о помощи две сестры тамошнего лазарета. Всего на полдня. Третью сестру санитарный поезд забирал с собой, воспаление легких — не шутки, хотя и страшно обидно так заболеть весной. Новые сестры должны были прибыть только через несколько дней, а остававшиеся в лазарете легкораненые требовали перевязок. Нанаба с Рене, конечно, не могли отказать. И вот когда Нанаба уже отбросила в лоток выпачканный йодом и сукровицей тампон и потянулась за бинтом — у солдата посечена была спина осколками, приятного мало, но всего неудобств: спать на животе, пока не затянутся порезы, — как распахнулась дверь и в перевязочную сунулась девушка с винтовкой через плечо. Пискнула: ой, увидев полуголого солдатика, развернулась, выскочила в коридор — и через секунду влетела обратно. — Сашка, не бегай, — сказал солдатик. — Здесь же лазарет. Стукнуло об пол, Нанаба успела подумать, что упала винтовка, но, конечно же, это упал холщовый сверток, а Саша бросилась и повисла у неё на шее. — Стерильность же! — закричала Нанаба, отбросив к чертям пинцет, и обхватила Сашу обеими руками, прижала к себе, схватив за затылок, а пальцы не наткнулись на затянутый хвост. — Ты подстриглась? — Так мешают же, — протянула Саша, проводя рукой по своей голове. — Обрезала, — и прильнула к Нанабе снова. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Как будто месяцы спустя Нанаба встретила своего собственного ребенка, и не могла достаточно крепко прижать его к сердцу, так, чтобы наконец-то передать свою радость, так, чтобы уговорить себя: это правда, правда, не сон. Странно, не сказать, что там, у моря, у них с Сашей сложились особые отношения, хотя именно Сашу Нанаба начинала учить основам десмургии, именно с Сашей у Майка было что-то неуловимо общее в непонятном и необъяснимом «чутье». Да не в этом делом, наконец, призналась себе Нанаба, любому из Майковых детей она обрадовалась бы так же сильно, а вот что Саша так рада её увидеть — от этого бесконечно тепло душе. — Как ты выросла, — сказала Нанаба, когда они сели в сестринском уголке за ширмой на колченогих табуретках напротив друг друга. — Совсем чуть-чуть, — возразила Саша и показала пальцами, — вот настолечко. Винтовку она так и не снимала с плеча, и Нанабе вспомнилось: «Саша у нас охотница». Нанаба погладила её по тыльным сторонам ладони, потом по плечам, по щекам. Короткие волосы делали Сашу старше. Глупости, никакая прическа не сделает старше девочку шестнадцати лет (или Саше ещё пятнадцать, Нанаба даже не знает, когда у них дни рождения). Глаза — вот что её старит. Конечно, глаза. Глаза человека, которому приходилось стрелять не в медведей и кабанов. Но в остальном, вот так, наедине, она была почти прежняя. Нанаба расспросила её про Майка, и оказалось, что Майк сейчас на восточном краю фронта, не так далеко отсюда, но и не так близко, вот буквально вчера утром уехал, как обидно-то! — Видно, что он по тебе скучает. Нанаба попыталась это представить — только рассмеялась. Ох уж эти дети, что угодно додумают. Хотя Саша ведь тоже… чует. Неподалеку, как оказалось, и Жан, и Конни, и да, вполне возможно, что именно его Нанаба и видела, почему нет. Правда, у него сейчас отросли волосы. Оказалось, что ходить лысым по жаре возле моря и зимой на материке — совсем не одно и то же. Армин, по счастью, не на передовой, его определили в штаб, и он там уже зарекомендовал себя талантливым стратегом, даже командор отметил его среди остальных. — Он был здесь? — удивилась Нанаба. — Эрвин Смит? О местонахождении командора никогда ничего нельзя было толком сказать. Сначала он был в Либерио, а потом, говорили, перебрался на западный фронт, пытаясь сдержать наступление Марлийских союзников, и к весне это ему удалось, но куда он отправился дальше и откуда посылал обращение к парадизцам — кто знает. Майк, наверное, знал. — Конечно, был, — пробормотала Саша, понимая, что сказала, может быть, лишнее, но потом осмелела: — Кажется, он ездил на перешеек, а может и дальше, не знаю, но я сама его видела две недели назад, когда мы опять пошли в наступление. Он говорил, что вот-вот возьмем Либерио, там ещё остались наши люди, мы эвакуируем всех, а потом обменяем завоеванное на материке на независимость Парадиза. Нам чужого не надо, но и своего больше не отдадим. Саша говорила с запалом, глаза её заблестели. — Вернемся домой. Я папу найду, он наверняка до сих пор в горах, он же в отрядах был, которые марлийцев обезвреживали там, на Парадизе, мне рассказал один парень из нашей деревни, я его тут встретила. Охотиться будем, а добыча будет вся наша! После первого восстания охотничьи законы, и без того жесткие, и вовсе прикрутили, это Нанаба знала по слухам. Вся дичь, как и весь Парадиз принадлежала Марли, львиную долю добычи охотники обязаны были отдать представителям Марли на полуострове. В самом лучшем случае — продать за бесценок. Себе — самые крохи, зайца дефектного какого-нибудь, с которого к весне сошел уже весь жир. — Фермы работать будут, — продолжала Саша. — Разведем много-много коровок и овечек. Нанаба слушала, поглаживая её по руке. Заметила за собой, смутилась, но Саша в запале будто не чувствовала. Нанаба спросила её про Эрена, Саша сникла. — Прячут его где-то. Вроде, Микаса с ним, но как знать. — А Ханджи? Саша пожала плечом. — Видела её ещё зимой, она привозила динамит, пробыла сутки у Майка и уехала. Куда? Майк говорит, у неё своя служба, не легче нашей. За производством следит, наверное. — А это, — Нанаба кивнула назад, в коридор, но имея в виду перевязочную, — твой товарищ? По мгновенно переменившему лицу, по бросившейся к щекам краске всё было ясно ещё до ответа, хотя Саша ответила только: — Это Николо. Он из Либерио, служил под началом командора, а потом его сюда перебросили. Накрыло их артиллерией, еле ноги унесли, ну я вот проведать пришла. В Сашином свертке, как оказалось, был армейский усиленный паек, галеты и мягкая булка с яблочным джемом. Откуда только взяла? Что удивительнее — как сама-то не слопала? — Николо у нас иногда кашеварит, он там, у марлийцев, в ресторане работал, умеет. Обещал приготовить креветок, как я ещё не пробовала. Ну я посмеялась, конечно, уж я-то всякие пробовала, но ему говорю: посмотрим. — И поглядывая из-под ресниц: — Ничего страшного у него? Ну, раз тут оставляют? — Просто порезы, — заверила Нанаба. — Послезавтра здесь будут новые сестры, поухаживают, ты не волнуйся. Мы за всеми хорошо ухаживаем, это наша работа. Они просидели полчасика, а больше Нанаба не могла. Она набросала короткое письмо для Майка, и Саша ушла, но прибежала буквально через двадцать минут, снова со свертком, но уже куда большим. Чудом не разминулись, Нанаба уже стояла в дверях. — Фух, — выпалила Саша, — боялась, за паровозом бежать придется. Вот, держи. Нанаба развернула сверток, заглянула: сахар в кульке, кусок желтого сливочного масла. Попыталась всучить это всё назад. — Не возьму, Саша, ты что! — Нет! — Саша отпрянула и завела руку за спину, за неразлучную свою винтовку. — Если Майк узнает, что я тебя видела и ничего тебе не дала — убьет. Жалко, что вы не встретились. Он расстроится. Он всегда тебя вспоминает, помогает сестричкам, чем может, никогда ни в чем не отказывает — думает о тебе. Обнялись напоследок так крепко, что едва не раздавили друг друга. — Письмо-то моё передай, — крикнула Нанаба уже на бегу, потому что Вик махал руками, как заведенный: давай, давай, только тебя и ждем. — А как же! — крикнула Саша. И ещё: — После победы встретимся, попробуем, что там у него за креветки! Нанаба кивала, не догадываясь — да и к лучшему — что видит Сашу Браус — «охотницу, а не рыбачку» — в последний раз. Шел восьмой месяц войны, когда Майк потерял своего первого ребенка. Когда Конни уснул, поджав ноги, как маленький, Майк накрыл его своим одеялом, погладил костяшкой по виску (у Конни, оказывается, вились волосы, потому он и сбривал их около моря, чтобы не трясти курчавой копной) и отошел к столу. За столом, со стаканом чая между ладонями, сидел Жан. У них ещё оставался коньяк, но Жан покачал головой: нет, хватит, и Майк налил только себе, на два пальца. Последнюю. А флягу повесил за спинку стула. — Нанаба тогда сказала, — после долгой паузы заговорил Жан, — что мы слишком мелкие для войны. Я тогда подумал, что правда, но делать нечего. Но нет, оказалось. Мы — не дети. Там — дети. «Там» — в армии Марли. Майк знал: Жан не преувеличивает. Он сам видел их — десяти-двенадцатилетних, в форме, в касках, с патронташами через плечо. С оружием в руках, которые всего несколько лет назад сжимали кукол и кубики. Официально армия Марли принимала солдат с пятнадцати полных лет. Фактически — малые дети держали в пухлых ладошках винтовки. — Саша не выстрелила, — Жан наклонился, отпил через край, быстро облизал мокрую губу, как от молочной пенки. — Я всё видел. Она могла, но не выстрелила. Выстрелила в солдата, в двоих, а девчонка нырнула в окоп. Дальше Майк знал, но Жану необходимо было рассказать ещё раз. Рассказывать столько раз, чтобы выскочила заноза из сердца. Майк слушал его и знал — легче не станет. Во всяком случае, не сейчас. Он слушал, как девчонка — вот такая, показывал Жан, по плечо, — выпрыгнула из окопа, чуть в стороне, вскинула винтовку — и… — Мы Сашу оттащили, она рот открывает сказать, а оттуда — кровь. Жан не плакал. Может быть, в самом начале, но и в этом Майк сомневался. Когда он вернулся на позиции этим утром — Саша уже четыре часа как была мертва. Ледяные руки сложены на груди, а пальцы скрючены и уже поздно было их расправлять. Жан и Конни стояли рядом. Смотрели во все глаза, будто бы вот оно — Майк здесь, Майк вернулся и сейчас произойдет чудо, сейчас он потянет носом, поднимет глаза и скажет: вконец ошалели? Она ж живая! Но это было не в его власти. Саша уже жила в домике возле моря, когда Майк приехал туда. И она, если честно, была просто дикая. Не понимала простых вещей, например, что нельзя слопать весь ужин в одно (довольное до предела) лицо. Наказания она не страшилась, а вот голода — да. Сколько же Майк промучился, чтоб приучить её к пониманию слова «общее», и то, даже годы спустя, нет-нет да поймает её на том, что опять умыкнула что-то: спрятанные на праздник конфеты, вяленое мясо, жареные креветки, непредусмотрительно оставленные на столе. Как звереныш вынюхивала, чем можно поживиться, и за эту особенность Майк её полюбил. Она пахла свободой, горами, немного кровью. Она пахла, как могла пахнуть собственная его дочь. И вот она лежит. И запах от неё вовсе не тот же самый, и это, значит, не Саша. Саши здесь больше нет. Но Майк всё равно наклонился над ней, коснулся синеватой щеки носом и мысленно обратился: прости меня, моя девочка. Спи спокойно. Конни рыдал, закрыв руками лицо, и соленый запах живых слез перебил запах мертвого холода. Жан склонился и отпил ещё чая. На Майка он почти не смотрел, и тогда Майк махнул залпом из кружки — коньяк, минуя рот, обжег сразу горло, — поднялся, сделал полшага и навис над Жаном. Жан весь съежился, а потом, обхватив одной рукой Майка за пояс, прижался ему к животу и плакал так долго, будто заноза из его сердца всё-таки выскочила, и теперь из него, пусть не сразу, но хотя бы со временем, выйдет боль. Нельзя, чтоб она накапливалась. Письмо Нанабы, которое Саша хранила в нагрудном кармане все три дня с отхода санитарного поезда обратно на Парадиз, вытряхнули из куртки перед дезинфекцией, а после, хотя полагалось отдать командиру с личными вещами, сожгли, потому что снова началось наступление, и командир Закариас отбыл с позиции. О письме для него он так и не узнал.