Сквозь узкое горлышко песочных часов

Здесь, очень близко к Либерио, неподалеку от крупных городов рассеялись, точно созвездия, городки маленькие, промышленные, образованные вокруг ткацких фабрик и мелких заводиков. А подле небольших городков — пригороды, больше походившие на поселки и даже почти деревеньки: пять-шесть улиц, одноэтажные домики в ряд и пятачок — для зажиточных провинциалов, может быть, — для домиков двухэтажных. Возле этих не ютились сараюшки для дров и зверья, но часто попадались гаражи, потому что как ещё продемонстрировать материальное благосостояние провинциальному толстосуму, как ни покупкой личного автомобиля. На одном из таких пятачков, прямо на линии фронта, и застрял отряд Майка Закариаса. По соседней улице грохотала бронемашина, над крышей дома просвистел и ударил в дом рядом снаряд. — Видишь что-нибудь? — спросил Майк, присев перед окошком. Стекла давно уже вылетели, но рама уцелела, и подоконник тоже. В подоконник и упер свою винтовку Хеннинг. — В окне первого этажа, — ответил он. — Но не тот, другой кто-то. «Тот» — марлийский капитан, которого Майк разглядел, когда они столкнулись, совершенно по-идиотски, на углу улицы. Марлиец посчитал, что поселок зачищен, Майк — что враг отступил под обстрелом. Оба оказались неправы. Оба кинулись за угол, на ходу вскидывая оружие, и оба выщербили по паре дорожек пулями на грязной от пыли стене углового дома. Артиллерия гремела с обеих сторон. Майк нырнул в дом, где прятались, дожидаясь приказа, его люди, а марлийцы засели напротив, и вот уже полчаса обменивались редкими выстрелами. У марлицев тоже был неплохой снайпер. Хеннинг, когда пуля просвистела над его ухом и вонзилась в дверной косяк, сказал: хе-хе, засек, давайте переползем на второй этаж, Майк. Майк сказал остальным оставаться внизу, а сам поднялся наверх с Хеннингом. Если получится снять капитана и его снайпера из окна — позиция будет за ними, за элдийцами. Важная позиция, потому что дальше — река. И если отогнать марлицев за реку достаточно быстро, чтоб они не успели взорвать мост — элдийская армия пойдет в контрнаступление и сдвинет линию фронта назад, на двадцать километров ближе к Либерио, на позиции, которые уже были их, и которые они так неудачно потеряли, потому что уступали врагу в воздухе. Всем помогли восточные союзники, а самолетами — не помогли. Только ПВО, черт бы его побрал. Самолетов артиллеристы посбивали достаточно, чтобы марлийские командиры испугались остаться вообще без них и сократили авианалеты, но за это время элдийцев успели порядочно отогнать назад, и Майк так скрипел зубами, отступая километр за километром, что у него разболелись челюсти, словно недостаточно было боли в ушибленной неделю назад спине, с которой он, впрочем, свыкся. Все дело в мостах, думал теперь Майк, грея спиной беленую стенку. Если взорвут мосты, то неважно, как быстро мы будем наступать, с техникой через полноводную реку всё равно не перебраться, а перебрасывать только пехоту на лошадях — потерять и лошадей, и людей. Он сам сохранил эти мосты, радуясь, что марлийцы не успели уничтожить их при отступлении, думая, что это уже отвоеванная и закрепленная за Элдией территория. И, отступая, приказал опять же не трогать их, надеясь, что отступление не примет настолько крутые обороты, как приняло. Теперь же каждая минута — это минута минера, который закладывает взрывчатку под опоры четырех мостов, ведущих через бурную и широкую, более километра, реку. Не говоря уже о том, что каждая минута сумятицы на линии фронта — это открытые двери для диверсантов. Если бы Майк посылал своих людей на территорию Марли, он взорвал бы железнодорожные пути и лишил вражескую армию бронепоездов. А заодно санитарных. Хотелось стукнуться затылком о стенку. Майк сдержался. Гуськом добрался до выхода на узкую площадку и по вытертой лестнице спустился вниз. Хитч, радистка, спрятавшая буйные локоны под косынку цвета хаки, ела складной походной ложкой консервы из банки. — А можно я дое-ем? — протянула она. — Потом доешь, — отрезал Майк, и Хитч передала банку Марло, тот принял её, как букет цветов, и держал так же торжественно. Хитч встала перед рацией на колени, сдернула косынку и белокурые локоны, прилизанные и сальные, упали сосульками ей на глаза. Хитч убрала их предплечьем и придавила наушниками. Через минуту наладилась связь, Майк передал команды, куда перебросить технику, что делать отрядам, и отпустил Хитч доедать свой неурочный обед. — Что дальше? — подал голос Марло, остальные, их было семеро, и они были старше, молчали. — Дальше мы пойдем в наступление, возьмем Либерио и будем вести переговоры, пока Парадиз не признают полностью нашим. — Я серьезно, — смутился, но не отступил Марло. — И я, — сказал Майк. — И я. Приказ Эрвина был яснее ясного: наступай, а если приходится отступать — борись за каждую пядь земли. Да, мы снова проигрываем, да, на девятом месяце новой войны нам опять не хватает сил. Единственная наша сила — мы сами и наша вера в свободное будущее. Не думай, что нам есть, куда отступать. Стоит только подумать, какой огромный у нас запас к отступлению, как нас оттеснят к самому перешейку, а дальше ты знаешь — что. В лучшем случае — смерть. И проклятия потомков, которые не дадут нам покоя в посмертии. «А ты куда?» — спросил тогда Майк, словно Эрвин просто собирался выйти из комнаты, может, в уборную. «А я за последним нашим оружием». Майк не сказал ему, что это просто смешно. За все эти месяцы он отучился смеяться над чужой верой, пусть даже самой дурацкой. Тем более Эрвин всегда знает, что делает. Майк верил в это, хотя и знал, что если Эрвин сойдет с ума, он не сразу это поймет, а так и будет по инерции выполнять его сумасшедшие приказы. — Ждем темноты, — Майк достал из внутреннего кармана мятную леденцовую конфету и бросил в рот, от пыли свербело в носу и состояние на грани чиха просто выводило его из себя. Посмотрел на часы. — В шесть отряд Леви начнет атаку под прикрытием артиллерии, а мы зачистим дом напротив. У марлийца с нашивками капитана была бородка и уродские круглые очки. Но под ними, Майк был уверен, прятался молодой мужчина. Командир должен быть суров на вид, командир на войне — тем более. Он смутно кого-то Майку напомнил, но кого — Майк не стал разбираться. Тут периодически мелькали знакомые рожи. Одного он даже вполне конкретно узнал — охранник из лагеря. Самое приятное — тот узнал Майка тоже. Теплая была встреча. Майк ещё несколько часов слышал, как влажно хрустнула шея его знакомца. До темноты Майк успел съесть банку консервов, закусывая галетами, и даже немного вздремнуть. Гергер сменил Хеннинга на снайперском посту, и они с марлийским снайпером изредка обменивались выстрелами в оконные рамы, пока Майк, за полчаса до темноты, приказал на провокации больше не отвечать. Велик ли отряд марлийцев — сосчитать так и не получилось, но по предварительным прикидкам Майк ставил на то, что их меньше, может, человек пять. Один, длинный, как жердь, промелькнул в оконном проеме в сумерках, другого Майк видел, когда марлийцы прятались в доме, третий — сам капитан, четвертый — снайпер. Может, на этом и всё, но Майк накидывал ещё пару-тройку солдат для верности. Когда заговорили орудия и снаряды полетели поверх домов, Майк, Гергер, которого Хеннинг, как более опытный, снова сменил наверху, и ещё два солдата выскользнули из задней двери дома и по проулку заспешили к перекрестку. Пятачок всего в четыре двухэтажных дома разгораживался крест-накрест раздолбаной бронемашинами брусчаткой. Сквозь разбитый камень проросла черная под первыми звездами трава. Минута — и подобрались вплотную к дому. Майк поднял руку, вытянувшись вдоль стены, слившись с ней. В его поясной сумке лежали несколько разрывных шашек, из тех, что так кропотливо усовершенствовала Ханджи, склонившись над обширным столом на чердаке. Бросок получился абсолютно бесшумным. В этом доме тоже вынесло стекла, и следующим звуком, после звука влажного шороха, с которым шашка отлепилась от затянутой в перчатку ладони, был легкий стук пробкового корпуса об пол. Вспышка и взрыв. Из укрытия, где осталась половина отряда, заговорили многозарядные винтовки, и выскочившего из дверей марлийца отбросило назад, на стену, и он осел на пороге, странно подогнув ноги. Комнату разворотило, с потолка сыпалось, и Майк отказался от затеи проникнуть через окно. С задней стороны дома раздался короткий полувсхлип-полувскрик, и Майк коротко отметил про себя, что Марло выполнил свою работу. Он добавил ещё одну шашку для верности. Снаряды уже свистели над ними вовсю, как уникальный, какие раз в столетия случаются, звездопад. Если бы звезды ударялись о землю и выворачивали её наизнанку, было бы худо, а снаряды — это они вытерпят. Майк далек был от мысли, что марлийский капитан держал всех своих людей внизу, а если и так, то сам он вместе со снайпером наверняка поднялся наверх, и если разрушило внутреннюю лестницу (а её должно было разрушить), то осталась только наружная. До соседнего дома слишком далеко, чтобы перепрыгнуть на его крышу. Артиллерия не подвела, если марлийцы и запрашивали подкрепление, оно попросту не могло приблизиться, снаряды падали сразу за пятачком, двухэтажных домов, земля сотрясалась. После взрыва второй шашки Майк показал Гергеру на развороченное окно: проверь. И сколько ни прошло потом лет, не простил себе этого эпизода. Марлийский снайпер не следил за ситуацией из окна, он знал, что так или иначе их попытаются достать изнутри дома. Он сидел на верхнем, уцелевшем пролете лестницы, и ему хватило проникающего с улицы света, чтобы попасть с первого выстрела. Прямо между двумя параллельными морщинами на гергеровом лбу. Тот даже ничего понять не успел, просто рухнул на присыпанный штукатуркой пол и раскинул руки. Перестрелка была короткой и ожесточенной. — У них патроны кончились, — сказал Марло, стоя за Майковым плечом. — Надейся, — ответил Майк. Выстрелил Хеннинг, и пуля его винтовки, пройдя на уровне второго этажа, ушла в окно. Наверху упало что-то тяжелое. — Попал, — выдохнул Марло. — Вряд ли, — ответил Майк. Хотелось верить, но не верилось. Он показал Хеннингу: «прикрывай меня», Хеннинг ответил жестом, что понял. Наружная лестница держалась крепко. Металлическая, с рифлеными, присыпанными пылью ступенями. Майк достиг первой площадки, прислушиваясь: наверху стояла тишина, словно бы и не было там никого, но Майк знал (больше, чем знал, был уверен): там минимум двое. Капитан с неуловимо знакомым, несмотря на бороду и очки, лицом, и снайпер, хитрая марлийская крыса. Не время, сказал себя Майк, прижимаясь к щербатой, некогда нежно-зеленой стенке, не время для ярости. Ярость слепит так же, как страх. Хладнокровие — единственный способ выжить и дойти до конца. И вернуться домой, неважно куда именно, главное — на Парадиз. Вернуться к Нанабе. Это будет его награда за эту ночь и за все прошедшие, и за все, что ждут впереди, пока сумасшедшая надежда Эрвина не оправдается. Если правда, что победа Элдии предопределена, Майк не может этого пропустить. Нет уж. В поясной сумке оставалась ещё одна шашка. Майк подобрался так близко, как мог, чтобы снайпер, если он уже там, мог бы выстрелить только наугад, не высовываясь, и метнул, отведя руку, в чердачное окошко. Он вцепился в металлические перила, но его всё равно чуть не снесло вниз. Многострадальный дом содрогнулся. Грохот ввинтился в уши, но запах… Запаха крови не было. Майка сбила с толку поднявшаяся на первом этаже пыль. И заговорившая из дома напротив винтовка Хеннинга подтвердила это. Марлийцы уже не прятались на чердаке, нет, они поднялись на крышу. Последнее их прибежище. Он отключил, как выключают звук в радио, опуская рычажок вниз, все чувства: слух, зрение, даже знаменитую свою интуицию, почти звериную, благодаря которой он, может быть, выжил тогда, так много лет назад, что теперь кажется, будто всё это было совсем в другой жизни. Оставил только лишь обоняние. Острое, как у волка. До ноздрей, неприятно защекотав их, донесся запах пота. Острый, будто перченый. Запах вспотевших от страха ладоней, запах напитавшейся потом рубахи в подмышках. Один крепкий, острый, почти — но только почти — перебиваемый табаком. Этот человек много курил, и сигаретным дымом пропитались его борода и усы. Это Майк почуял так, словно бы они целовались. Изнутри поднялась и опала волна отвращения. Рядом с этим табачно-острым витал ещё один запах: пряный, почти приятный на фоне первого, не такой резкий, не такой въедливый. И сквозь него, не отдельно, а как составляющая, пробился ещё один запах, такой знакомый, металлический запах крови. Почуяв кровь, Майк задрожал, и почти дал обмануть себя, свой разум, свой центр анализа и выводов, которые, в отличие от слуха и зрения, не так-то просто взять и выключить, но чутье перебороло, сказало правду: нет, никто из двоих не крыше не ранен. Второй человек — женщина. Снайпер — женщина. Менструирующая баба! Он успел отпрянуть, потому что запах резко приблизился, и выстрелил, не надеясь попасть под таким-то углом, в ответ. Обе пули ушли в никуда, снизу кто-то вскрикнул, но Майк показал жестом: оставайтесь внизу. Коротко оглянулся, но угол дома закрывал обзор и того, кто прятался на втором этаже Хеннингу видно не было, но с его позиции, Майк знал, потому что видел днем сам, отлично просматривалась покатая крыша. Только столбики дымоходов и плоская — кто знает зачем оставленная — площадка, огороженная низенькой кирпичной стенкой, остаются слепыми пятнами. Но площадка подальше, а ближе к краю — дымоход. И снайперша прячется именно там. Но Хеннинг не упустит возможности, стоит ей только высунуться. Раздумывать было некогда, взрывчатка закончилась. Майк выкрутил все чувства на полную, всё, что он хотел узнать на запах — узнал, но полагаясь только на обоняние, он не зашел бы так далеко и не приблизился к цели вплотную. В секунду Майк преодолел оставшиеся ступеньки. Он боялся, что снайперша не поведется, но какой у неё был выбор? Метнуться назад, на огороженную кирпичом площадку к своему командиру и ждать, когда один из снарядов элдийцев рухнет им прямо на головы или, может быть, даже марлийский, какая им уже будет разница. Он увидел её огромные карие глаза под белесой челкой. Глаза эти сузились, единственный живой проблеск на каменном, мертвенно белом лице, и Майк понял: он проиграл. Он понадеялся, что застанет её врасплох, если выскочит так близко, ведь она же не могла знать, что он знает, где именно на крыше она находится, но не так-то просто было застать врасплох женщину, которая, как и сам Майк, прошла всю эту войну. Спасло его только одно: правота Марло. На этот раз патроны действительно кончились. И ещё одно, потому что потом, проматывая эту секунду в памяти, Майк не мог бы поручиться, что лезвие её ножа не вонзилось бы ему в горло: пуля, выпущенная из винтовки Хеннинга и пробившая ей навылет оба виска. Брошенный дрогнувшей рукой нож пролетел в двух миллиметрах от щеки Майка — он почувствовал усиленный влагой потной руки запах железа — и чиркнул по уху. Снайперша рухнула на спину, и пронесшийся по небу снаряд ответил её искаженное, словно на неудачном фото со съехавшей выдержкой, лицо. Майк переступил через распластанное тело. Подвинул сапогом безвольно упавшую руку. — Сдавайся! — крикнул он. Ответом ему был короткий смешок. Вовсе не истеричный смешок до смерти напуганного человека, о нет, слух Майка не отличался такой же чувствительностью, как обоняние, но пожаловаться на него Майк не мог. Это был смешок человека, который знал больше, чем его противник, смешок человека, который вовсе не собирается умирать, как бы ни сложились обстоятельства. Перебирая рукой по щербатой кладке дымохода, Майк нащупал край и прижался к нему плечом. В свободной руке он сжимал автоматический пистолет. На несколько секунд возникло чувство, в общем-то понятное и оправданное, словно он сидит возле загнанного в ловушку зверя. Зверя, которому нечего терять и который готов на всё. Неподалеку в вечернее небо поднялся столб пыли. Снаряд снес маленькую постройку, вроде сарая или курятника, и Майк старался не останавливаться мыслями на том, что крохотная ошибка артиллерии — и он вместе со всем своим отрядом вот так же празднично взлетит к звездам. Если это будет марлийский снаряд, может быть, будет не так обидно, но глядя шире — хуже такого расклада и быть не может. Это будет означать, что марлийцы со своими орудиями уже совсем близко. Слишком близко. Один раз Майк отсюда уже отступал. Отступать во второй раз — никуда не годится. — Сдавайся! Наши войска близко, но нас и без того здесь достаточно, а ты один, снайперша твоя вон — без мозгов лежит. Всё равно не отсидишься. Смешка не последовало, но и ни движения, ни шагов. Тихо. Затаился, как крыса. — Нет у меня времени с тобой цацкаться. Руки над головой и выходи сам. Что-то скрипнуло, шевельнулось. Неподалеку, предваренные пронзительным свистом над головами, взлетели доски следующего курятника, а может и коровника, столб поднялся побольше. Майк стиснул кирпич на углу дымохода так, что едва не утопил пальцы в нем и рванул, пригибаясь, к огороженной площадке в глубине крыши. У него действительно нет времени здесь возиться. До подхода марлийцев, это должна быть их, элдийцев, позиция. Он не мог винить марлийского капитана, сам Майк, попади он сам в такую глубокую жопу, не сдался бы. И ни грамма не удивился бы в эту минуту, увидь он привалившуюся к стенке фигуру с уроненной на залитую кровью грудь головой. Когда не осталось патронов, а броситься с крыши то же, что угодить под пулю вражеского снайпера, последнее, что остается — острый армейский нож, верный товарищ, которым и мозоль срежешь, и откроешь банку тушенки, и взрежешь горло от уха до уха, потому что так никто ничего из тебя не вытянет, а знаешь ты наверняка много. Возможно, за уверенность, что каждый здравый командир поступил бы именно так, Майк и поплатился. Он ждал увидеть мертвеца. Не списывал со счетов возможность внезапного последнего выстрела прибереженной как раз на такой случай пулей, готовился отбить брошенный напряженной, но всё-таки твердой рукой нож. А получить кирпичом в голову— нет, не ждал. Падая, он ещё слышал выстрел, — выстрел Хеннинга, который перебрался на крышу дома напротив, — и успел подумать: «твою ж мать, прямо как в детстве, у нас здесь что, стенка на стенку или война?». Отключился он совсем ненадолго, и очнулся, когда неподалеку разорвался новый снаряд, а Хитч, плеснув ему из фляги прямо на рану, принялась намотанным на палец бинтом счищать с неё грязь, приговаривая: — Потерпеть надо. Майк согласен был потерпеть. Кровь из разбитого лба заливала глаза и сбивала с толку чутье. Все кругом пахло металлом, и Майк, за долю секунды до того, как очнуться, даже увидел сквозь закрытые веки, как опрокинулись и исторглись кровавым дождем небеса. Но мир ещё не утонул в крови, и это немного успокоило Майка. — Может быть, — спросила Хитч подрагивающим голосом, хотя она, вообще-то, была смелая девочка, дочка какого-то чина полиции на Парадизе, — может быть, передать нашим, чтоб отступали? Майк, щурясь, стараясь спасти от затекающей крови глаза, проскрипел, даже не пытаясь скрыть изумление пополам с гневом (кирпичом зарядил, вот паскуда!): — Из-за одного сраного марлийца отступать? С ума спятила. Хитч нервно крякнула, плечи её дернулись. — Одного? — и вцепилась в губу зубами. Их окружили за считанные минуты. Очевидно, не у одних элдийцев был радист, и не одни они считали этот пятачок над рекой — важной позицией. Вот-вот, буквально через плечо оглянуться, всё шло как по маслу: отряд элдийцев во главе с Майком и один-одинешенек марлийский капитан, метающий кирпичи из расшатанной кладки, как макака в зоопарке мечет сквозь решетку сухие какашки. Но звезды ещё зажглись недостаточно ярко и далеко на западе ещё светлел горизонт, а отряды марлийской армии под прикрытием артиллерии подобрались так близко, что майков отряд теперь всё равно что тот самый капитан, окружен, и арсенала их не хватит надолго и, возможно, в скором времени им самим придется обороняться тем, что под руку подвернется. Если только кто-нибудь доживет. — Спокойно, — сказал Майк, поднимаясь и зажимая рану. Сквозь кое-как намотанный бинт текло, осколок кирпича разбил бровь и оттуда не переставая сочилась кровь, щекотала мокрую щеку и пропитывала и без того тяжелый от пота и пыли воротник. — Передай нашим следующее: «не отступать, отряд Закариаса держит позицию, отряду Аккермана наступать согласно плану». Марло! — Марло подскочил ближе. — Сосчитал? — Примерно. Десятков пять человек, рассеялись по территории. Очевидно, не последние. Майк снова подумал о мостах. Только бы мосты не взорвали. С крыши раздался крик, Майк высунулся из-за дымохода: марлийский капитан подавал сигналы своим. Никто, однако, не спешил штурмовать дом и спасать его. — И своим-то вы не нужны, — прошипел Майк, выдергивая нож из-за обшлага. — Крысы. Он увернулся от нового кирпича, тот сухо и тяжело ударил о крышу. Увернулся от следующего. Капитан, не рисковавший подняться во весь рост и высунуться на обозрение снайпера, гуськом отодвигался за надерганную из стенок горку кирпичей. Видно, кладку расшатали обстрелы. Метал капитан уверенно, даже профессионально. Это напомнило было Майку какую-то забаву или игру, но следующий обломок ударил его в плечо, и он бросился, прежде чем капитан успел снова занести руку. Надо отдать ему должное, подумал Майк, держится до конца, даже когда свои, кажется, бросили. Он повалил капитана на землю, с того слетели очки. — Стой, — просипел капитан, когда острие ножа уперлось ему в заросший щетинок кадык. — Я элдиец, как ты. Из напитанного бинта скатилась новая струйка крови, Майк жадно её слизнул. — Да хоть элдийская богиня. Капитан схватил его за запястье, попытался выкрутить, Майк ударил его в солнечное сплетение и капитан обмяк, хватая ртом воздух, и всё-таки выхрипел: — Это правда. Я… Кровь из его вспоротой артерии брызнула Майку в лицо. Он знал, что можно было не убивать, знал, что капитан мог поделиться сведениями, но внутри, в глубине себя, даже с приглушенным металлическим запахом крови чутьем Майк знал, что нечего и пытаться договариваться с человеком, который считанные минуты назад был стопроцентно уверен, что все карты у него на руках, и теперь как угодно попытается вывернуться, что угодно ради этого наврав. Элдиец, как же. — Знаешь, что я скажу тебе, говна ты кусок, — проговорил Майк, глядя в стекленеющие глаза, — если я не вернусь, моя невеста решит, что я её обманул. А она и без того хлебнула дерьма порядочно. Так что я-то отсюда выберусь, а ты просто не на того напал. Элдиец. Если бы Майк вздумал раздеть капитана марлийской армии, элдийца по происхождению, Зика Йегера, которого, вместе с его отрядом отправили на передовую, следуя простой и жестокой логике «не вернутся — не жалко», то не обнаружил бы ничего, кроме парочки старых шрамов и доставшегося от матери родимого пятна на ягодице. Но если бы раздел лежавшую на краю крыши с растекшимися по парапету мозгами снайпершу, — а звали её Еленой, хоть это и не имело больше никакого значения, — то обнаружил бы на её плече выжженную звезду Элдии. Ничего из этого, конечно же, не пришло Майку Закариасу в голову. У него было проблемы и поважней.